Дублин Резерфорд Эдвард

— Никогда не спрашивай меня, верю ли я во все это.

Покинув Ратконан, Патрик повез Макгоуэна в Глендалох, которого дублинец прежде не видел. Заодно они осматривали все попадавшиеся им на пути деревушки. Патрик наслаждался хорошим днем. Хотя тех людей, что были у Конала в горах, не хватило бы для серьезных действий, он гордился тем, что сумел организовать их в таких местах.

— Кроме того, — заметил Макгоуэн, — никогда нельзя знать заранее, кто может понадобиться.

Уже с наступлением ночи они добрались до Уиклоу.

На следующее утро они осмотрели город. Конал предупредил их, что его зятья нисколько не интересуются их делом, но у Патрика был в городе знакомый торговец, готовый присоединиться к борьбе, и он с удовольствием показал им все.

Как и большинство ирландских городов того времени, в Уиклоу имелись казармы, где стоял целый гарнизон: офицерами были протестанты, рядовыми — католики.

— Мы пытались убедить кое-кого из солдат присоединиться к нам — втайне, конечно, — сообщил торговец. — Но пока ничего не получилось.

Тем не менее, сказал он, в городе есть двадцать надежных человек. К середине утра они расстались с торговцем и направились обратно в Дублин.

Оба пребывали в хорошем настроении. Патрик чувствовал уверенность в том, что в Уиклоу их дела идут неплохо. Месяц назад он побывал в Уэксфорде, где его старый друг Келли сказал ему:

— Здешние сквайры раскололись на две группы, но многие из нас, и я в том числе, на вашей стороне.

Однако в других частях Ирландии, лежавших вне сферы деятельности Патрика, особого прогресса не было.

— Мы должны трудиться изо всех сил, чтобы Ирландия оказалась готова, — сказал он Макгоуэну. — На тот случай, если французы согласятся помочь.

При всех сомнениях оба мужчины, но по разным причинам, все же ощущали и уверенность. Рассуждения Макгоуэна были вполне практичными.

— Люди в Ульстере трудные, — заметил он. — И сейчас они упираются в свое. Но если из Франции подойдут серьезные силы — я имею в виду тысяч десять или около того, — то, уверен, на католическое население это подействует невероятно сильно. А пока любой протест подавляется, и у них нет надежды. Но как только они увидят французов, на следующий день на нашу сторону встанет несколько тысяч. Даже всей английской армии будет нелегко продвигаться по острову, если каждый мужчина начнет оказывать им сопротивление. Мы их серьезно измотаем, точно так же как сделали американцы.

Рассуждения Патрика были не столь конкретными, но, возможно, наполнены более сильными чувствами. И он возлагал надежды даже не на католическую общность, хотя это и было очень важно. Он думал о представителях своего класса, старых англичанах.

Если великий герцогский дом Ленстера защищал католиков в парламенте, то во главе движения в Дублине теперь встал не кто иной, как красавец-лорд Эдвард Фицджеральд, сын старого герцога. На него оказали огромное влияние идеи Французской революции.

— Все люди равны, — то и дело напоминал он своим друзьям. — Герцог и подметальщик улиц, протестант и католик. И все общественные системы, отрицающие столь очевидную истину, рано или поздно будут сметены.

И он действовал в соответствии с тем, во что верил. Он мог остановиться на улице в Дублине и заговорить с каким-нибудь скромным рабочим, причем с такой же простотой и искренностью, с какими обращался к знатному вельможе. Волосы он подстригал не по моде коротко, а по одежде его можно было скорее принять за простого парижского мастерового, чем за ирландского аристократа. Видя необычный образ жизни Патрика, в доме которого присутствовала крестьянская девушка Бригид, он считал Патрика принадлежащим к своему кругу — кругу людей, исповедующих уравнительские взгляды.

— Все зависит от того, Патрик, сумеем ли мы показать путь, — признался он как-то раз. — И я чувствую себя лучше, видя, что ты на моей стороне.

И хотя некоторые идеи лорда Эдварда казались Патрику чересчур радикальными, его радовал идеализм благородного аристократа.

Две недели назад Патрик случайно встретился с ним в доме своей кузины Элизы. Отведя его в сторонку, лорд Эдвард признался:

— Патрик, я собираюсь сам начать разговор с французами, чтобы поддержать Тона. И вместе, я уверен, мы их убедим. Но умоляю: никому пока ни слова об этом!

Такая доверительность, а заодно и тот факт, что он пусть в малой степени, но все же связан родством с великой аристократической династией, привели Патрика в некоторый снобистский восторг, а мысль о том, что они бок о бок борются за ирландский народ, наполнила его почти мистическими надеждами.

Хотя его собственная вера не была такой уж сильной. Он вырос в семье врача с либеральными взглядами, к тому же в этом веке французские идеи рационализма и просветительства властвовали над умами, а потому не стоило удивляться тому, что для Патрика вера была скорее привычкой, чем искренней набожностью. И если Уолф Тон и ульстерские пресвитерианцы, ставшие теперь для него весьма важными, втайне считали своих католических сторонников средневековыми мракобесами, Патрик, пожалуй, отчасти согласился бы с ними.

— Я уверен, мир, должно быть, создан неким вечным и всевидящим существом, которое мы называем Богом, а христианство выражает Божественную природу. Но я не могу верить в нечто большее, — признался он как-то Джорджиане. — Наверное, я отношусь к тем, которых нынче называют деистами.

— Ну, таковы же самые умные люди из тех, кого я знаю, — с улыбкой ответила она. — Хоть католики, хоть протестанты.

Однако это ничуть не мешало ему посещать мессу или исповедоваться. И конечно же, не удерживало от борьбы за справедливость для его друзей-католиков в Ирландии. В отличие от его деда, Патрик редко ходил к колодцу Святого Марнока. Однако когда он думал о том, что и он, и лорд Эдвард борются за древний католицизм, то ощущал, как его наполняет священная вера, и испытывал чувство справедливости, словно его предки и, без сомнения, само божество благословляли его на это.

В десяти милях от Дублина они встретились с Геркулесом, который ехал им навстречу вместе с Артуром Баджем.

Прошло много лет с тех пор, как Геркулес в последний раз разговаривал со своим кузеном. Даже когда Патрик подошел к нему перед парламентскими дебатами 1792 года, он ни слова не произнес в ответ. Но теперь, видя, что двоюродный брат едет явно из Уиклоу, да еще в компании проклятого католического торговца Джона Макгоуэна, Геркулес не колебался.

— Что ты здесь делаешь? — грубо спросил он.

— Ездил показать мистеру Макгоуэну Глендалох, — с вежливой улыбкой ответил Патрик. — Ты когда-нибудь бывал там, Геркулес? Прекрасное место! И до сих пор видна келья святого Кевина.

Геркулес с отвращением посмотрел на обоих мужчин.

Все они одинаковы, эти католики, подумал он. Вкрадчивые и лживые. Чистые иезуиты. Он никогда не забывал того, как Джон Макгоуэн прикинулся протестантом, чтобы прокрасться в закрытый клуб. Кто солгал раз, будет лгать всегда — так полагал Геркулес. Что до Патрика, то отвращение Геркулеса к кузену-католику лишь росло с годами. И если в юности он завидовал любви, которую испытывала к Патрику его мать, которая, как он иногда подозревал, предпочитала его собственному сыну, то к тому времени, когда его дед оставил наследство Патрику, Геркулес уже четко понимал: его кузен вовсю использует католическое искусство манипуляции людьми. А если вспомнить о его презренных попытках убедить Геркулеса изменить убеждения перед парламентскими дебатами? Неужели этот хитрый, как дьявол, католик действительно воображал, будто сумеет пошатнуть Геркулеса, взывая к лучшим сторонам его натуры? И это человек, который много лет жил в грехе со своей любовницей? Нет, Патрик ничего не мог добиться.

Но что он делает в этих местах? Эта сказочка о Глендалохе была откровенной ложью, Патрик просто насмехался над ним. Интересно, что он скрывает?

Ничего удивительного в том, что Геркулес мгновенно исполнился подозрений, увидев двух католиков, не было. Страх перед подавляемым католическим большинством был повальным в правительственных кругах: господствующим протестантам постоянно казалось: во всем, что делают католики, можно усмотреть признаки некоего заговора. Когда в Ульстере возникло напряжение между рабочими-текстильщиками — протестантами и католиками — и католики создали группу, которую назвали «защитники», чтобы уберечься от толп протестантов, правительство тут же усмотрело в этом опасный заговор. В результате количество защитников значительно выросло, и они действительно превратились в некое подрывное тайное общество, из тех, которых так боялось правительство.

А еще перед этим возникли местные волнения из-за высоких церковных налогов и прочих поборов со стороны церковников, и это тут же объявили очередным католическим нападением на благопристойность и порядок. Обвинение было нелепым, но Геркулес, несмотря на то что его имение находилось как раз в том графстве и ему бы следовало знать обо всем лучше, предпочел всему поверить.

Однако в последние три года привычный страх перерос в настоящую тревогу. Католических защитников как будто становилось все больше, и они сливались с «Объединенными ирландцами». Уолф Тон и его дружки явно что-то затевали, но что именно? Люди в замке не были уверены. Может быть, французские революционеры пытались раздуть волнения в Ирландии? Вполне возможно. Но никто не мог найти тому четких доказательств. Впрочем, Фицгиббон и триумвират не собирались просто сидеть и ждать, пока что-нибудь случится. Они начали действовать. Во всех казармах начались учения. Несколько налетов на тех, кого подозревали в причастности к «Объединенным ирландцам», были задуманы для того, чтобы напугать остальных. Землевладельцам было велено быть начеку. Все новые силы направлялись на обыски и аресты.

Именно эти события и заставили двоих мужчин предпринять нынешнюю поездку. Геркулес направлялся в Уэксфорд. Никого из его родных не было в Маунт-Уолше с прошлого года, поскольку его родители решили провести лето в Фингале. И хотя его беспечный отец заверял Геркулеса, что в Уэксфорде все спокойно, Геркулес решил сам поехать и проверить. А вот у Артура Баджа причины для поездки были более официальными. Его отец уже некоторое время настаивал на том, чтобы Артур вернулся в Ратконан и управлял поместьем, да еще попросил чиновников назначить Артура местным мировым судьей вместо него. Так что Артур Бадж должен был провести месяц в Ратконане в должности мирового судьи, получив строгие инструкции всячески остерегаться неприятностей. А поскольку в Дублине мужчины поддерживали вполне дружеские отношения, Артур предложил Геркулесу поехать вместе с ним и провести по дороге ночь в Ратконане.

Расставшись с Патриком и Макгоуэном, Геркулес сразу повернулся к спутнику:

— Ненавижу этих людей! Если бы им позволили, они бы всю Ирландию погрузили в хаос.

— Ты боишься хаоса, — мрачно откликнулся Бадж. — Но не забывай: я боюсь кое-чего похуже.

— Что может быть хуже хаоса?

— Власть католиков. Помни, какой-то век назад, когда король Яков вернул в Ирландию католицизм, папистам понадобилось всего несколько месяцев для того, чтобы взять полную власть. И это может снова произойти, только теперь будет еще хуже. Если католики получат силу, они всех протестантов выкинут с их земли. И нам, Баджам, очень повезет, если мы сумеем сбежать голышом, но живыми.

— А как же их союзники, протестантские патриоты и ульстерские пресвитерианцы?

— Они поведут католиков к победе, а потом просто задавят их числом. Это неизбежно. — Он фыркнул. — Ты думаешь, что борешься за порядок. Но я-то знаю, что сражаюсь за собственную жизнь.

— Не тревожься, — тихо откликнулся Геркулес. — Мы их уничтожим.

Патрик был рад вернуться домой. Домашнее устройство Патрика Уолша и Бригид Смит было необычным, но, похоже, их обоих все устраивало. Со временем они перестали притворяться, что Бригид — экономка в его доме, но такое положение сменилось кое-чем другим.

Бригид вышла на сцену. Старый театр «Смок-Элли» уже закрылся, но театр на Крау-стрит процветал, поскольку удачно располагался, на Дейм-стрит, на полпути между замком и Тринити-колледжем, и был большим и красивым, его посещали люди всех сословий. Стройная фигура Бригид, ее темные волосы и зеленые глаза произвели сильное впечатление, когда она впервые появилась на сцене. Голос Бригид, когда она научилась им владеть, звучал удивительно приятно; и она проявила совершенно неожиданный комедийный дар. Она стала популярной, и на ее выступления, довольно редкие, стремились попасть все. Бригид всегда ставила на первое место интересы детей. Их теперь было четверо: два мальчика и две девочки, и старшему было тринадцать, а младшему — три.

Вместе с переменой ее занятий пришла и перемена в общественном положении. Дублинское общество было вполне добродушным. Даже в величайших аристократических семьях атмосфера была куда более простой, чем в надменных лондонских особняках. В публичных местах, таких как Ротунда-гарденс рядом с родильным домом, знать свободно смешивалась с торговцами и ремесленниками. И если Бригид хотелось очутиться в том или ином кругу, то ее с охотой приняли бы во многих местах, а то, что она, так уж вышло, стала любовницей джентльмена… Ну, такого вполне ожидали от людей, связанных со сценой. Однако куда более проблематичной стала ее связь именно с Патриком. Трудность для респектабельных обитателей дублинского района улиц и площадей, застроенных в георгианском стиле, прекрасно сформулировала Джорджиана:

— Люди чувствуют, что не могут приглашать Бригид в качестве его любовницы, а в качестве его жены они не примут ее.

В связи с условностями того времени все было бы гораздо легче, если бы Бригид вышла замуж за кого-нибудь другого.

Но все это едва ли имело значение, поскольку Бригид совсем не испытывала желания посещать людей, которых она по большей части втайне презирала. Джорджиана, которой Бригид нравилась, сама время от времени навещала ее. У Бригид имелись и собственные друзья, с кем она виделась, когда того хотела. А если Патрика приглашали на ужин в тот или иной дом, Бригид только радовалась, что он идет без нее.

Поначалу это более чем устраивало Патрика — иметь Бригид своей любовницей. Но если он вежливо уклонился от внимания двух женщин, каждая из которых могла составить ему хорошую партию, то это произошло не только потому, что он был одержим зеленоглазой служанкой. Просто он испытывал сильное внутреннее сопротивление узам брака. Возможно, это было вполне естественное себялюбие старого холостяка, но возможно, его манило и что-то другое — необходимость в большем просторе, в более диких берегах. И эту жажду странная девушка с гор могла в некоторой степени утолить лучше, чем кто-либо другой. Его связь с Бригид была страстной и по-прежнему оставалась такой. Он наблюдал за тем, как тихая одинокая девушка превратилась в уверенную красавицу. И дети были красивыми. Бригид прекрасно их воспитывала.

— А ты не думаешь, что после стольких лет тебе следовало бы жениться на Бригид, просто ради детей? — как-то раз поинтересовалась Джорджиана.

Однако, к немалому удивлению Патрика, когда он наконец действительно сделал Бригид предложение, она лишь посмеялась над ним и отказалась.

— В Дублине люди терпят меня, — сказала она, — но никогда не забывают, кто ты такой. Для твоих друзей я по-прежнему служанка, чей отец плотничает в Ратконане. Они никогда не примут меня как твою жену. Лучше я останусь такой, какая я есть. Кроме того, — Бригид улыбнулась, — Патрик, я всегда вольна оставить тебя и увезти детей в горы, если мне захочется.

И Патрик, прекрасно зная ее упрямую гордость, не усомнился ни в едином ее слове. Она действительно думала то, что говорила.

И вот теперь, когда дети наконец оставили его в покое, Патрик подробно рассказал Бригид о своей поездке с Макгоуэном, не упустив и того, что произошло между ним и ее родителями.

Поскольку Бригид лишь в общих чертах представляла себе деятельность Патрика ради «Объединенных ирландцев», не было нужды говорить ей обо всех мелких деталях. Однако теперь Патрик чувствовал, что должен предупредить Бригид, что все это может стать намного более опасным.

— В какой-то момент, — пояснил он, — нам, вполне возможно, придется взяться за оружие.

Бригид выслушала его внимательно, а потом задала всего один вопрос:

— Патрик, ты действительно веришь в то, что делаешь?

— Да, — ответил он. — Верю.

— Тогда не забудь дать и мне ружье, когда все начнется.

На том разговор и закончился.

Прием у Джорджианы состоялся в начале следующей недели. Организовали его второпях, после того как ее муж приехал в Дублин раньше, чем ожидалось. Как и его отец, лорд Маунтуолш ясно давал понять — на свой мягкий лад, — что намерен не раскисать и в старости, и тут какие-то дела привели его в город. Поскольку ему нравилось приглашать людей в дом на Меррион-сквер, Джорджиана поспешила выяснить, кто еще находится в городе, чтобы подобрать для мужа подходящую компанию.

Утром в день приема Джорджиана чувствовала себя довольной тем, какое общество она пригласила: ее дочь Элиза Фицджеральд с мужем, парочка политиков, оба умеренных взглядов, один весьма занятный адвокат, священник из собора Христа и один из Толботов из Мэлахайда — все с женами. Патрика пригласили без Бригид, а еще — одного милого старого джентльмена, жившего на Сент-Стивенс-Грин, некоего доктора Эммета. И конечно, несколько старых друзей. Всего за стол должно было сесть двадцать человек.

Старого доктора Эммета Джорджиана пригласила по особой причине. Хотя Геркулес обосновался в Уэксфорде, его жена и двое сыновей оставались в старом поместье в Фингале. Но старший сын Геркулеса Уильям хотел перебраться в Дублин, к бабушке и деду. А так как он должен был этой осенью начать учебу в Тринити-колледже, Джорджиана и надумала попросить доктора Эммета привести с собой на ужин его собственного младшего сына, поскольку этот юноша уже несколько лет учился в Тринити. Джордж, знакомый со многими профессорами колледжа, доложил ей:

— О нем говорят, что это тихий, прилежный молодой человек с математическим даром, он всем нравится и имеет хорошую репутацию, а поскольку живет дома со старым доктором, то не участвует в буйных вечеринках.

И Джорджиана подумала, что молодой Эммет должен быть вполне милым юношей, с которым стоило бы познакомиться ее внуку.

Из всех своих внуков она больше всего любила Уильяма. Ей не хотелось в том признаваться, однако вся семья это знала. В детстве он был очень похож на Патрика, но, как это часто случается с детьми, его лицо менялось по мере того, как он рос, и теперь, когда ему исполнилось пятнадцать, он начинал выглядеть совсем как старый Фортунат. И он так сильно пробуждал воспоминания о дорогом старике, что Джорджиана не раз и не два, взглянув на юношу, чувствовала, как у нее перехватывает дыхание, и бывала вынуждена отвернуться, чтобы скрыть внезапно нахлынувшие чувства. Но прежде всего она любила в этом мальчике его прекрасную натуру, его доброту. Однажды, когда он был совсем еще мальчишкой, он увидел, как на улице Дублина несколько пацанов бросают камнями в бездомного щенка, и, ни на мгновение не задумавшись, ринулся на них, разогнал, спас животное и принес его домой. С тех пор пес был бесконечно ему предан. Прошлым летом, когда младший брат болел несколько недель подряд, Уильям, любивший много двигаться, сидел с ним каждый день по часу и больше, читал ему книги, играл с ним в карты и смешил как мог. Врачи говорили, что причиной выздоровления мальчика стал прежде всего его старший брат.

И все же единственным сомнением Джорджианы относительно предстоящего вечера было как раз сомнение насчет Уильяма.

— Могу я пригласить старого доктора Эммета? — спросила она мужа. — Он ведь самый безобидный из всех людей, но всегда принадлежал к патриотам. И как насчет Патрика? Что скажет Геркулес, если его сын встретится в нашем доме с людьми, которых он ненавидит?

Но лорд Маунтуолш был тверд.

— Наш дом всегда был местом, где приветствовали людей самых разных убеждений, если только они вежливо излагают свои взгляды, — напомнил он. — И мы ничего не изменим ради Геркулеса. Кроме того, молодой Уильям все равно будет в Тринити-колледже встречаться с людьми самых разных взглядов. Что до Патрика, то он может не нравиться Геркулесу, но, конечно же, Уильям должен хотя бы изредка встречаться со своим кузеном.

Однако утром в день приема Джордж пожаловался, что плохо спал и неважно себя чувствует, и Джорджиана тут же спросила, не отменить ли ужин.

— Ни в коем случае, дорогая! — решительно заявил он. — Я приму лекарство. И пойду в турецкие бани мистера Джойса.

Если в Англии вошло в моду посещать курорт с минеральными водами, устроенный на месте прежних римских бань, то и Дублин теперь обзавелся собственными римскими банями. Вот только по новой моде называли их турецкими. Колоритный делец, создавший их, был турком с экзотическим именем доктор Борумборад, и его пышная борода и восточные одеяния произвели впечатление в Дублине, но потом он наконец сбросил маскировку и предстал перед всеми как мистер Патрик Джойс из Килкенни. Однако его бани продолжали процветать. В них имелись обычные парные и великолепный бассейн. Лорд Маунтуолш, которого друзья как-то раз убедили заглянуть в это заведение, быстро стал покровителем бань, и служащие всегда, естественно, приходили в восторг, когда он туда заглядывал. В начале дня Джордж вернулся из бань, порозовевший и довольный.

— А теперь, дорогая, — бодро заявил он, — я готов насладиться приемом.

И он действительно наслаждался. Гости приезжали один за другим, и Джорджиана с удовольствием наблюдала за тем, как муж радостно приветствует их. Патрика он встретил с особой нежностью. И было ясно, что он с гордостью показывает всем своего молодого внука, которого попросил стоять рядом, пока съезжались приглашенные, а потом повел юношу в гостиную, где все оставались до начала ужина.

Доктор Эммет, седой, но весьма бодрый, послушно привел с собой младшего сына, и как только дед отпустил Уильяма, Джорджиана поспешила познакомить мальчиков.

Ей интересно было наблюдать за ними. Ее внук был, безусловно, крупнее, поскольку Роберт Эммет оказался совсем маленьким смуглым парнишкой, с копной черных волос и маленькими глазами, смотревшими на жизнь со спокойным, но острым вниманием. Стоя рядом с ним, ее внук, с его открытым добрым лицом, напомнил ей крупную охотничью собаку, оказавшуюся рядом с темным терьером. Роберт Эммет, впрочем, как будто вполне любезно разговаривал с ее внуком.

По всей гостиной гости весело беседовали. Джорджиана отметила, как тепло поздоровался Патрик с ее дочерью Элизой и Фицджеральдом, как он поговорил с несколькими другими гостями. А теперь он углубился в беседу с доктором Эмметом.

Патрику нравился старый Эммет. Кстати, вряд ли он был так уж стар: должно быть, ему чуть за семьдесят, предполагал Патрик. Но Эммет уже работал неполный день и немалую часть своего времени уделял маленькому, но приятному клочку земли, который имел к югу от города. Много лет подряд он был управляющим госпиталем, основанным на наследство настоятеля Свифта, и прекрасно знал отца Патрика и всегда с радостью рассказывал Патрику веселые истории о молодости его отца. Было отлично известно, что добрый доктор поддерживает дело патриотов и защиты католицизма.

— Хотя, осмелюсь сказать, — заметил он в разговоре с Патриком, — лучше об этом не рассуждать слишком громко при нынешних обстоятельствах. — И он бросил на Патрика многозначительный взгляд. — Опасные времена, Уолш. Опасные времена.

— А-а… — уклончиво пробормотал Патрик.

Если старый доктор Эммет и поддерживал все это, то, по мнению Патрика, его поддержка не шла дальше цветистых речей или любезных споров. Патрик и вообразить не мог бы, чтобы добрый доктор вышел на улицу с мушкетом в руках. Но он не был и до конца уверен в осмотрительности доктора.

— Вы привели с собой сына, — сказал он, чтобы сменить тему.

— Да, Роберта. Вы с ним не знакомы?

— Нет, не пришлось.

Патрик прежде не видел этого молодого человека, но знал его старшего брата Тома Эммета, юриста. Знал он и то, что Том Эммет — близкий друг Уолфа Тона и, без сомнения, осведомлен о целях поездки Тона во Францию. Но знал ли все это старый доктор? Патрик предполагал, что, скорее всего, не знал. Поэтому он спокойно слушал рассуждения доктора о математических способностях Роберта, о важности математики в целом, пока не прозвучало приглашение к столу.

Ужин был роскошным. Накануне из поместья в Фингале прикатила телега со всем, что только можно было там найти. Овощи, сыры, огромная часть коровьей туши, копченый окорок и фрукты, свежие и засахаренные, из которых повар соорудил несколько десертов, включая и фруктовое желе столь изысканной формы, что все гости разом заявили: ничего подобного они никогда не видели. Ужин подавали десять лакеев. Столовый сервиз с фамильными гербами и баронской короной был привезен из Китая. Маунтуолши, безусловно, процветали, да и почему бы им не процветать?

Лорд и леди Маунтуолш сидели напротив друг друга в середине большого стола, а поскольку среди гостей женщин оказалось больше, чем мужчин, Патрика и юного Уильяма посадили рядом на одной из сторон. Патрик ничего не имел против. Из-за антипатии Геркулеса ему редко предоставлялась возможность поговорить с Уильямом, и он был рад увидеть в нем весьма приятного и открытого юношу. Уильям, похоже, был умен, а его сходство со старым Фортунатом просто поражало. Патрик аккуратно уводил разговор подальше от политических тем, способных как-то задеть отца Уильяма, и сожалел о том, что по той же самой причине не может пригласить его к себе и познакомить с Бригид и их детьми. Они как раз принялись за фруктовое желе, когда, застав Патрика врасплох, молодой Уильям сам заговорил на эту тему.

— А почему вы не поддерживаете отношения с моим отцом? — неожиданно спросил он.

Патрик замялся. Ему хотелось быть честным с этим мальчиком, но приходилось проявлять осторожность.

— Твой отец — замечательный человек, — начал Патрик. Он счел это необходимой ложью. — И я весьма уважаю его. — (Еще одна ложь.) — Но я происхожу из католической ветви нашего рода и поддерживаю политическую линию, которую он считает не только неправильной, но и опасной. А значит, у него есть все причины недолюбливать меня, и потому, чтобы избежать ссор, он меня просто избегает.

— И таких разногласий достаточно для того, чтобы разрушить родственные связи?

— Так всегда было. Да.

— Но вы мне не кажетесь таким уж плохим.

— Ты меня не знаешь. — Патрик улыбнулся. — Если какой-нибудь родственник тебя оскорбляет, лучше просто держаться от него подальше. Наверное, твой отец прав, поступая так, как он поступает.

И именно в это мгновение в дверях столовой появился Геркулес Уолш.

Со своего места Патрик видел, как на лице Джорджианы на мгновение отразилось сильное опасение. Но Геркулес ничего не заметил. А вот лорд Маунтуолш, имевший полувековой опыт политика, и глазом не моргнул. Приходилось лишь восхищаться им. Мгновенно взяв себя в руки, он буквально просиял при виде сына.

— Дорогой мой мальчик! Ты только что приехал? Прошу, поскорее присоединяйся к нам. Принеси ему стул! — бросил он какому-то лакею. — Я просто безумно рад видеть тебя.

Лгать этот старый лис умел отлично.

— Я вернулся домой и узнал, что мой сын здесь, у вас, — ровным тоном произнес Геркулес.

— Да, здесь. Иди сюда, Уильям, — позвал лорд. — Поздоровайся с отцом.

Но было уже поздно. Взгляд Геркулеса обежал стол. Его глаза остановились на докторе Эммете, и видно было отразившееся в них отвращение; потом, не обратив внимания на священника и одного из малозначащих политиков, Геркулес уставился на Уильяма и Патрика.

— Уильям, встань! — холодно велел он. — Ты уезжаешь!

Гости застыли.

— Ты в моем доме, Геркулес! — Сердитый голос его отца нарушил неловкое молчание.

Геркулес продолжал пристально смотреть на сына, совершенно не обращая внимания на лорда Маунтуолша.

— Я сказал, — повторил его отец немного громче, — что вы в моем доме, сэр.

— А мне плевать! — Геркулес не удостоил отца взглядом, продолжая таращиться на Патрика. — Поскольку здесь я вижу некоторую компанию…

И тут наконец, когда юный Уильям, побагровев от стыда и растерянности, начал подниматься с места, Геркулес вдруг повернулся и обвиняюще уставился на отца:

— Но мне не плевать на способ, с помощью которого ты заманил моего сына в ловушку, в такое общество, когда думал, что я ничего не узнаю.

— Геркулес! — воскликнула его мать. — Это несправедливо!

— А я считаю все это, — Геркулес повысил голос, произнеся с ядовитой яростью последнее слово, — бесчестным!

Патрик видел, как вздрогнула и поморщилась Джорджиана, однако лорд Маунтуолш держался достойно, хотя его лицо потемнело.

— Так вы явились сюда, сэр, чтобы оскорбить своих отца и мать в их собственном доме и на глазах их гостей? Немедленно покиньте нас, сэр! — Он встал. — Убирайтесь, сэр! — закричал он вдруг во всю силу легких. — И прошу никогда более здесь не появляться!

Отвесив гостям высокомерный поклон, Геркулес развернулся и пошел к двери, а за ним с несчастным видом плелся его сын.

После этого ужин продолжился, хотя уже и не так весело.

А потом, в четверть первого ночи, лорд Маунтуолш, все еще яростно шагавший по спальне, внезапно упал, сраженный апоплексическим ударом, и мгновенно умер.

Приехав той осенью в Тринити-колледж, молодой Уильям Уолш сразу обратился с просьбой:

— Я не хочу жить дома, как сын Эммета. Я хочу жить в колледже, как мой отец.

Его просьбу удовлетворили, и Уильям был тому рад.

В день его отъезда отец позвал сына в спальню для разговора наедине.

Смерть старого Джорджа означала для Геркулеса перемену в общественном положении. Теперь он носил титул лорда Маунтуолша и более не занимал место в ирландской палате общин, куда ему приходилось избираться, хотя его всегда поддерживали три семьи друзей и с десяток послушных свободных землевладельцев. Выборы оскорбляли его чувство правильности, пристойности. Нет, теперь ему предстояло сидеть в ирландской палате лордов по утвержденному наследственному праву. Со дня похорон его отца слуги и мастеровые уважительно называли его «милорд». Но наверное, еще приятнее для Геркулеса было то, что он получил письмо от знакомого аристократа, которое начиналось со слов «Дорогой лорд». Когда Геркулес выходил из дому, его грубая походка каким-то неощутимым образом становилась благородной; когда он говорил, то осознавал: все его суждения правильны… и не в простом, вульгарном смысле, а потому, что исходили от него. И хотя он никогда не был опытен в вежливых аристократических речах, все-таки можно было сказать, что за несколько коротких недель он облачился в горностаевую мантию помпезности, и это одеяние весьма неплохо легло на его плечи.

Он благодушно посмотрел на старшего сына:

— Итак, Уильям, ты отправляешься в Тринити.

— Да, отец.

— Я сам провел там счастливые годы и уверен, тебя ждет то же самое. — Он улыбнулся. — Но прежде чем ты уедешь, Уильям, я хочу кое-что сказать тебе как отец. — Он показал на диван у стены. — Давай-ка садись рядом со мной, сынок.

Уильяму никогда прежде не приходилось откровенничать с отцом, поскольку Геркулес никогда не был склонен к подобной интимности. И потому Уильям с ощущением, что сейчас ему откроется нечто важное, слушал предельно внимательно.

— Ты скоро станешь молодым мужчиной, — начал отец. — Ну, вообще-то, я думаю, ты уже мужчина. И знаю, у тебя доброе сердце.

— Спасибо, отец.

— Я ожидаю, что однажды ты тоже придешь в парламент, как это сделал я. И конечно же, со временем превзойдешь меня. — Он на мгновение опустил руку на плечо сына. — В нашем положении есть свои привилегии, Уильям. Но вместе с ними приходит и ответственность. И мы с тобой также должны быть готовы принять ее. Впрочем, я уверен, что ты готов, ведь так?

— Да, отец.

— Очень хорошо. Я никому не доверяю больше, чем собственному сыну, и надеюсь, ты знаешь, что всегда можешь довериться мне.

— Спасибо, отец.

— С этого момента мы с тобой будем действовать как команда. — Геркулес немного помолчал. — Хотя о некоторых вещах я пока не могу рассказать даже тебе, Уильям. Но последние вести весьма тревожат. Есть люди, и многие из них находятся здесь, в Дублине, которые замышляют действия, способные уничтожить этот остров. Эти люди болтают о свободе, и некоторые, возможно, даже верят собственным словам, но если им дать волю, последствия могут оказаться прямо противоположными тому, чего они желают. Я говорю о вторжении наших врагов, о крови на улицах, о гибели не только тех, кто взялся за оружие, Уильям, но и тысяч ни в чем не повинных. Женщин и детей. Такое уже случалось прежде. И может произойти снова. Разве мы хотим этого?

— Нет, отец.

Пока Уильям чувствовал лишь легкое разочарование: все это он уже слышал.

— К счастью, — продолжил Геркулес, — нам известно гораздо больше, чем они думают. По всей Ирландии добрые люди постоянно настороже: джентльмены, порядочные торговцы, даже бедняки — люди с честными сердцами. Мы знаем много о том, что сейчас делается, и, осмелюсь сказать, слишком часто простых людей вводят в заблуждение. И еще мы знаем, Уильям, что есть некая группа, связанная с университетом и горящая желанием поймать в свои сети любого молодого человека, которого только сумеют охмурить. Они намереваются агитировать среди студентов. Они подойдут к тебе с дружеским видом, но в итоге их цель — воспользоваться несчастным юношей и в конце концов уничтожить его.

— Я буду осторожен, отец.

— Тебя, конечно, им никогда не одурачить. Но с другими такое может случиться. Поэтому я хочу, чтобы ты был не просто осторожен, Уильям. Я хочу, чтобы ты был бдителен. Если ты заметишь что-нибудь, как тебе кажется, подозрительное, а ты не можешь знать, насколько все может оказаться важным, я хочу, чтобы ты промолчал, но рассказал бы мне. Я знаю, как провести правильное расследование. Даже таким простым способом ты можешь оказать огромную услугу своей стране. — Геркулес помолчал, серьезно глядя на сына, а потом снова положил руку ему на плечо. — Ты можешь подумать, что такие действия не слишком благородны. И человек, вызвавший опасения, может даже быть твоим другом. Но на нас возложен высший долг, на тебя и меня. И я считаю, что лучшая услуга твоим друзьям — это спасение их от поступков, о которых они позже будут горько сожалеть.

— Да, я понимаю. — Уильям выждал немного. — Что-то еще, отец?

— Нет, Уильям, думаю, это все. — Геркулес кивнул, а потом, видимо вспомнив то, что некогда говорил ему самому отец, добавил: — Да благословит тебя Господь, мой мальчик!

Десять минут спустя младший брат нашел Уильяма сидящим на кровати и уныло смотрящим в окно.

— В чем дело, Уильям?

— Отец решил со мной поговорить. — Уильям продолжал таращиться в окно.

— О!.. И что он сказал?

— Что я должен шпионить за друзьями, когда буду учиться в Тринити.

— Ох, Уильям! Лучше бы тебе никогда такого не делать.

— Я должен стать правительственным доносчиком. Он говорит, таков мой долг. — Уильям немного помолчал. — И представляешь, это было все, о чем он говорил. И ничего больше. — Уильям повернулся к брату. На его глазах выступили слезы. — Думаю, другого и ждать незачем. Вот и вся любовь моего отца.

В течение следующих месяцев Уильям наслаждался студенческой жизнью и занятиями. Они занимали бльшую часть его времени, и, хотя молодежь в Тринити отлично умела развлекаться, занятия в Дублине, как частенько говорили, были куда более напряженными, чем в Оксфорде и Кембридже.

Ну а положение дел в Тринити-колледже было великолепным.

Ведь к этому времени Дублин стал, после Санкт-Петербурга, самой красивой столицей в Северной Европе. Огромные дворцы и здания Тринити сами по себе были величественны, но стоило войти в главные ворота на территорию Колледж-Грин, и взору представало грандиозное здание парламента. Мимо него Дейм-стрит шла к театру, потом к Дублинскому замку и Королевской бирже, еще одному прекрасному зданию в классическом стиле.

А если пройти несколько ярдов к берегу Лиффи, то на другом берегу реки радовал глаз впечатляющий фасад уже законченного здания таможни. А чуть выше по течению можно было увидеть круглое, с куполом здание четырех судов. И везде вокруг, по обе стороны реки, раскинулись широкие улицы и площади георгианского Дублина, уютно устроившись рядом с заливом и под взглядом вечных и нестареющих гор Уиклоу.

Профессора и политики, чиновники и юристы, служащие, торговцы, актеры, светские джентльмены и леди — все сходились поблизости от Колледж-Грин, и Тринити-колледж был центром этой вселенной. И во всем мире не существовало лучшего места для учебы.

Время от времени Уильям видел своего отца, когда тот выходил из здания парламента. Два-три раза Уильяма навещала бабушка Джорджиана. Ей нравилось гулять с ним вокруг колледжа. Если они встречались с кем-нибудь из его профессоров или знакомых, Джорджиана обычно просила представить их ей. И было совершенно ясно: репутация этой женщины опережала ее. Даже те знакомые Уильяма, которые обычно избегали его общества, сразу улыбались при виде богатой и доброй старой леди Маунтуолш.

К несчастью, Уильяма старалось избегать слишком много людей.

Но ведь далеко не все студенты имели четкие политические взгляды. Хорошо, если таких была хотя бы половина, предполагал Уильям. И насчет себя самого он также не был уверен. Однако два наиболее модных лагеря представляли собой те, кто поддерживал Французскую революцию с ее идеалами, и те, кто выступал против нее. Эти великие темы горячо обсуждались в Историческом обществе и в университетском дискуссионном клубе, и споры случались весьма жаркие, а поскольку это была Ирландия, то ораторское искусство здесь ценили высоко. Стало также модой — среди тех, кто наиболее пылко поддерживал идею революции, — следовать примеру лорда Эдварда Фицджеральда и коротко подстригать волосы. Консервативные оппоненты презрительно называли их круглоголовыми. Однако большинство студентов не принадлежали к одному из лагерей или, по крайней мере, не показывали этого.

Но шли недели, и Уильям начал понимать: есть и другой способ определить, где лежат симпатии того или иного человека. Если некто поддерживал идеи революции, то он избегал Уильяма. И в конце концов Уильям решил расспросить об этом Роберта Эммета.

Несмотря на неловкий инцидент в доме деда Уильяма, Эммет проявил немалую доброжелательность. Он нашел Уильяма, когда тот впервые появился в колледже, показал ему все. И два-три раза в месяц он приглашал Уильяма к себе и знакомил с какими-нибудь приятными людьми. Когда же они оставались наедине, Эммет разговаривал с Уильямом просто и легко и даже задевал личные темы.

— Иной раз я бываю до глупости застенчив, — мог, например, признаться он или, грустно улыбаясь и глядя на свои руки, говорил: — Ну почему я грызу ногти?

Однако Уильям замечал, что эта доверительность не шла далее самых тривиальных вещей. Если же Уильям иной раз касался темы, которая могла привести к философскому или политическому спору, Эммет обычно отвлекал его каким-нибудь пустым замечанием и переводил разговор на другую тему. И тем не менее ближе к концу ноября Уильям сумел прижать его к стенке своим прямым вопросом:

— Эммет, почему так много людей меня избегает?

— Ну… — после долгой паузы откликнулся Эммет, — а ты сам как думаешь — почему?

— Наверное, они думают, что, если мой отец — лорд Маунтуолш, я должен разделять его политические убеждения.

— А ты их разделяешь?

— Не знаю, — честно ответил Уильям.

Эммет посмотрел на него с удивлением:

— Ты ведь правду говоришь, да?

— Да.

— А хочешь знать, что люди на самом деле думают? Они думают, что ты шпион. И что бы они ни сказали, ты тут же сообщишь об этом отцу, а от него это попадет в Дублинский замок и к триумвирату.

Уильям покраснел и уставился в пол.

— Понимаю… — Он вздохнул. — А ты тоже так обо мне думаешь? Ты полагаешь, я могу вести себя так презренно?

— Не знаю. Но ты не можешь нас винить.

— Да, конечно. — Уильям печально кивнул. Он действительно не мог никого винить. — Но я скорее умер бы, чем стал бы шпионить! — с несчастным видом выпалил он. — И что же мне делать?

— Ничего, — вполне разумно ответил Роберт. — Если ты попытаешься доказывать, что ты не шпион, это лишь пробудит в людях еще больше подозрений. Тебе придется просто набраться терпения.

И потому Уильям продолжал учебу как можно более спокойно и незаметно, а потом подошло Рождество, и каникулы он провел дома. Он до сих пор не знал, что ему думать о великих политических проблемах, и не собирался размышлять об этом во время праздников, но за два дня до Рождества его отец вернулся домой взволнованным.

— Начинается! — воскликнул он. — Я знаю, вот-вот должно начаться! Французы явились. В Корк. Французские корабли видели в заливе Бантри!

В истории случается множество волнующих моментов — неких поворотных точек, когда, если бы не некие случайные обстоятельства, ход будущих событий мог бы полностью измениться. И одним из таких событий стало появление 22 декабря 1796 года французского флота рядом с заливом Бантри, на юго-западной оконечности острова.

Видит Бог, ничего нового не было в той идее, что французы могут вторгнуться в Ирландию. В течение всего XVIII века, когда Британская империя иногда становилась союзником Франции, но гораздо чаще — ее врагом, страх того, что французы могут причинить серьезные неприятности, отправив в Ирландию свои войска, возникал много раз. Но теперь это произошло на самом деле.

Результат деятеьности Уолфа Тона во Франции оказался впечатляющим. Он сумел убедить Директорию, которая правила новой революционной республикой, что следует послать на остров не просто символический контингент, а флот из сорока трех кораблей и пятнадцать тысяч солдат. Не менее важным было и то, что корабли везли оружие для сорока пяти тысяч солдат. Но возможно, самым главным было то, что командовал этой армией некий генерал Луи Лазар Гош, соперник восходящей звезды республики Наполеона Бонапарта. Если бы ему удалось захватить Ирландию, Гош мог бы полностью затмить Бонапарта.

Но судьба той зимой, по какой-то причине или без нее, решила отказать французскому генералу в шансе на бессмертие. Его флот, двигаясь по северным водам, угодил в густой туман, вскоре полностью поглотивший корабли. И этот туман становился все плотнее и плотнее, пока наконец половина флота не потеряла направление. Те же, что продолжали двигаться к Ирландии, угодили в сильную бурю, и к тому времени, когда они подошли к заливу Бантри, высадиться на берег стало просто невозможно. День за днем Уолф Тон смотрел в подзорную трубу на далекие ирландские холмы, дразняще стоявшие на горизонте. Он даже убедил капитана своего корабля подойти к земле, но другие за ним не последовали, и наконец, на пятый день, флот ушел. Будь погода лучше и сумей столь большие силы высадиться на берег, они вполне могли преуспеть. Но так уж вышло, что силы самой природы в те дни уберегли протестантское господство, и чиновники в Дублинском замке не замедлили заявить, что видят в этом Божье провидение.

Французское вторжение не удалось. Но когда новости из залива Бантри долетели до Ратконана, Конал не пал духом. Как раз наоборот: он испытал душевный подъем.

— Я никогда и не думал, что они к нам явятся, — признался он Дейрдре.

А потом, в конце января, он встретился в Дублине с Патриком и узнал, что был в этом не одинок.

— Они уже однажды появились. И наверняка появятся снова, — объяснил ему Патрик. — И на людей это сильно повлияло. Они увидели, что надежда есть. Люди во всех графствах готовы выступить. К лету у нас будет целая армия по всей Ирландии, армия, готовая восстать. Трудность лишь в том, — добавил он, — как добыть для всех оружие.

Хотя законы 1793 года сняли абсолютный запрет, все же католикам в течение века оружие было недоступно; мушкеты и пистолеты найти было трудно.

— Мы постараемся, — обещал ему Конал.

Вернувшись в Ратконан, он получил помощь с совершенно неожиданной стороны.

Когда он упомянул об их проблемах в разговоре с Финном О’Бирном, невысокий мужчина с всклокоченными волосами вдруг энергично кивнул, а несколько дней спустя появился у дверей коттеджа Конала, с гордостью волоча огромный узел, замотанный в одеяло.

Это оказалась примечательная коллекция: старый плужный лемех, две косы, топор без топорища, даже древний металлический нагрудник.

— И что ты собираешься со всем этим делать? — спросил Конал.

— Найду хорошего кузнеца. Превратим все это в наконечники для копий. Ты столяр. Можешь сделать хорошие древки.

— Верно.

— Найдется и еще, — сообщил Финн.

И потом каждую неделю он приходил снова и снова с разным металлом, который собирал по всей округе. Просто удивительно было, что` он находил. Иной раз вещи еще годились в дело, иной раз нет. И теперь Конал, отправляясь в Уиклоу с мебелью, прихватывал вместе с ней и железо, чтобы отдать его кузнецу в городе. К лету у них набралось тридцать копий, спрятанных в полудюжине тайных местечек по всему Ратконану.

Но если угроза французов и вселила новые надежды в «Объединенных ирландцев» и их друзей, то она произвела и два других эффекта.