Иерусалим. Биография Себаг-Монтефиоре Саймон

45. Великое арабское восстание и декларация бальфура

1916–1917 гг.

Лоуренс и шериф Мекки

Почти перед самым началом Первой мировой войны молодой мекканский принц Абдалла ибн Хусейн, возвращаясь домой из Стамбула, нанес визит фельдмаршалу лорду Китченеру, британскому агенту и генеральному консулу Великобритании в Каире, фактическому правителю Египта. Абдалла хотел попросить влиятельного англичанина о военной помощи своему отцу.

Отцом Абдаллы был Хусейн, шериф, то есть эмир Мекканского шарифата, самый авторитетный властитель в Аравии. Только прямой потомок пророка или хотя бы родственник пророка из клана Хашим мог стать шерифом. Но османский султан Абдул-Хамид свыше 15 лет держал Хусейна в роскошном плену в Стамбуле, отдавая титул эмира другим хашимитам. В 1908 году младотурки за отсутствием иных кандидатов наконец отпустили Хусейна в Мекку (где у него был установлен телефон с номером Mecca 1). Столкнувшись с агрессивным турецким национализмом Энвер-паши, с соперничеством Саудитов и других вождей Аравии, Хусейн решил готовиться к войне на Аравийском полуострове и одновременно к восстанию против Стамбула.

Абдалла с гордостью показал Китченеру свежую рану, полученную им в сражении с одним из южноаравийских шейхов, а консул в ответ продемонстрировал гостю шрамы, которые он получил в Судане. «Ваша светлость, — вежливо сказал миниатюрный Абдалла громоздящемуся над ним долговязому Китченеру, — вы представляете собой мишень, по которой невозможно промахнуться, но смотрите, как я мал — и все же какой-то из арабских воинов смог поразить меня». Но несмотря на все обаяние Абдаллы, Китченер отказал в военной помощи шерифу.

С той встречи прошло несколько месяцев, и начавшаяся Мировая война все изменила. Китченер вернулся в Лондон, чтобы занять новый пост — военного министра Британии — и выпустить адресованный молодым англичанам вербовочный плакат с собственным изображением и словами: «Твоя страна нуждается в тебе». Но он оставался едва ли не главным британским экспертом по Востоку. И когда османский султан-халиф объявил джихад против стран Антанты, Китченер вспомнил о Хусейне и предложил назначить его «настоящим» халифом с помощью Британии — и тем инициировать восстание арабов[248]. Китченер приказал Каиру вступить в переговоры с шерифом Мекки.

Поначалу от Хусейна не было никакого ответа. И вдруг в августе 1915 года Хусейн сам вышел с предложением возглавить арабское восстание — в обмен на определенные гарантии. Англичане после провала своей Галлипольской операции (целью которой был вывод османов из войны в надежде прекратить кровопролитные позиционные бои — настоящий клинч — на Западном фронте) и катастрофического окружения целой армии в Кут-эль-Амаре (Ирак), опасались, что Джемаль-паша вот-вот захватит Египет, если его не остановить арабскими беспорядками. Поэтому Лондон приказал сэру Генри Мак-Магону, Верховному Комиссару в Египте, соглашаться на любые условия арабов, лишь бы удержать их на своей стороне, и не давать только тех обещаний, которые противоречили бы интересам Франции и, разумеется, самой Британии.

Очевидец тех событий Лоуренс Аравийский описал шерифа Хусейна, которому шел уже седьмой десяток лет, как человека «самодовольного, алчного и глупого», «совершенно неспособного» к управлению государством. Но все же он был «надежным стариком», и в тот момент Британия чрезвычайно нуждалась в его помощи. Направляемый своим умным, проницательным вторым сыном Абдаллой, Хусейн выдвинул следующее требование: англичане признают хашимитскую империю[249], в которую войдут вся Аравия, Сирия, Палестина и Ирак, а шериф Абдалла будет обладать в ней абсолютной властью. Неплохой запрос, учитывая, что подобной властью не обладал ни один арабский правитель со времен Аббасидов! В обмен Абдалла обещал поднять восстание против турок не только в своей родной Аравии, но и в Сирии, поскольку там он располагал сетью тайных арабских националистических обществ, таких как Аль-Фатат и Аль-Ахд. Это была, скажем так, не совсем правда: под командованием шерифа находилось всего несколько тысяч воинов, а его власть не распространялась даже на весь Хиджаз. Большая часть Аравийского полуострова пребывала под контролем соперничавших друг с другом военных вождей, в частности Саудитов, и положение Хусейна было весьма ненадежным. Сирийские тайные общества оставались малочисленными: в них насчитывалось в лучшем случае по нескольку сотен активных членов, и до них скоро должен был добраться Джемаль.

Мак-Магон даже растерялся, не зная, как реагировать на эти «трагикомичные притязания», и, пока он терзался сомнениями, Хусейн предложил свои услуги уже не британцам, а Трем пашам: он откажется помогать британцам, а в обмен получит в вечное наследное владение Хиджаз. Джемаль же прекратит террор против арабов в Сирии и Палестине. На переговоры с Джемалем шериф послал своего третьего сына Фейсала, но Кровавый мясник начал с того, что заставил принца присутствовать на казни арабских националистов.

В конце концов британцы оказались все же сговорчивей. Лондонские эксперты по восточным вопросам, пребывавшие в Каире, отлично представляли себе положение дел в Палестине благодаря работе археологов-шпионов конца XIX века, а Китченер в свое время самолично фотографировал Иерусалим и составил подробную карту страны, не раз во время своих картографических экспедиций перевоплощаясь в араба. Но все же многим из этих экспертов каирские клубы были знакомы лучше, чем базары Дамаска: они снисходительно относились к арабам и были предубеждены против евреев, происками которых они объясняли любые вражеские заговоры. И пока Лондон проводил одну политику, ведя переговоры с эмиром Мекки, британский вице-король Индии начал вести свою собственную, совершенно иную политику, решив поддержать врагов Хусейна — Саудитов.

Британских экспертов, зачастую дилетантов, плывших по ненадежным, вероломным течениям арабской политики в широком Османском море, описал в своем романе «Зеленый плащ» Джон Бакен. Однако у Мак-Магона имелся один офицер, который по-настоящему знал Сирию. 28-летний Томас Эдвард Лоуренс, охарактеризованный его коллегой и подругой, арабисткой Гертрудой Белл, как человек «очень умный», являл собой тип эксцентричного «дилетанта». Амбициозный выходец из среды британского истеблишмента, он навсегда остался «своим среди чужих, чужим среди своих», не сумев примирить собственную привязанность к арабам с преданностью Британской империи. Он был незаконнорожденным сыном Томаса Чэпмена, наследника титула баронета, оставившего жену ради нового брака: Чэпмен женился на своей любовнице Саре Лоуренс и даже взял ее фамилию.

«С детства Т. Э. верил, что рожден вершить великие дела, и всю свою энергию и решимость подчинял этой вере». Работая над диссертацией в Оксфорде, посвященной военной архитектуре крестоносцев, он одновременно упорно тренировался, укрепляя физическую выносливость. Путешествуя по Сирии, он в совершенстве изучил арабский язык, а участвуя в археологических раскопках хеттских городищ в Ираке, познакомился с молодым арабом Дахумом, ставшим его компаньоном и, возможно, главной страстью на всю жизнь. Сексуальная ориентация Лоуренса, как и многие другие факты его биографии, до сих пор остается загадкой. Он высмеивал «комичный репродуктивный процесс», а его друг Рональд Сторрз свидетельствовал: «Он не был женоненавистником, но и бровью бы не повел, если бы ему вдруг сказали, что он никогда больше не увидит ни одной женщины». Будучи в Ираке, Лоуренс задумал написать «приключенческую» книгу об Иерусалиме и еще шести арабских городах. Он решил назвать ее «Семь столпов мудрости», перефразировав известное изречение из Книги притчей Соломоновых. Он никогда ее не написал, но дал это название другой своей книге.

«Невысокий, хорошо сложенный человек с красноватой кожей, типично английским лицом, обветренным в пустыне, и замечательными голубыми глазами», — так описал его позднее один американец. Ростом Лоуренс был примерно 164 см, и Гертруда Белл назвала его «мой пострел». «Мой рассудок был насторожен и молчалив, как дикая кошка», — писал о себе Лоуренс. Чутко реагировавший на малейшие изменения в настроении людей, прекрасный писатель и проницательный наблюдатель, он бывал резок и груб с теми, кто ему не нравился. Лоуренс страдал, как сам признавался, от «страстного желания быть знаменитым» и «от ужаса осознания того, что ему нравится быть известным». Все, что он делал, проистекало из одного «эгоистичного любопытства». Он верил в рыцарство и справедливость и в то же время был искусным интриганом: сам творил о себе миф и поддерживал его, лишь бы быть на виду и на слуху у всех. При этом тщеславие в нем уживалось с мазохизмом: «Мне нравилось то, что было ниже меня, и я шел за удовольствиями и приключениями вниз. Там виделась уверенность в падении, конечная безопасность. Человек может подняться на любую высоту, но всегда существует уровень животного, ниже которого он пасть не может»[250].

И вот теперь в Каире Мак-Магон обратился к этому молодому офицеру, ставшему «движущей силой переговоров с шерифом». Отписывая свои рапорты, Лоуренс всегда ловил себя на мысли о том, что «думает о Саладине и Абу Убайде». Но он разделял убежденность многих английских арабистов в том, что бедуины пустынь непорочны и благородны в отличие от оседлых арабов Палестины. И если Дамаск, Алеппо, Хомс и Хаму он считал истинно арабскими городами Сирии, то Иерусалим Лоуренс таковым не признавал, находя его «убогим, заброшенным» левантийским городом. «Населяющие его люди за редким исключением были безликими служащими отелей, жившими за счет толп туристов. Им были чужды арабские национальные идеалы». Такие места, как Иерусалим или Бейрут, представлялись ему «торгашескими», а Бейрут он вообще называл «воротами Сирии, через которые в страну проникала дешевая или залежалая иностранщина». По мнению Лоуренса, Бейрут «представлял Сирию столь же убедительно, как Сохо — сельские графства вокруг Лондона».

24 октября 1915 года Мак-Магон ответил Хусейну. В его туманно-витиеватом послании, рассчитанном на множество вариантов прочтения и истолкования обеими сторонами, было заявлено, что Британия готова признать независимость арабов к востоку от сирийских городов, указанных Лоуренсом, при условии отказа арабов от территорий к западу от них. Границы предполагаемых государств обозначены не были. И ни Палестина, ни Иерусалим в послании Мак-Магона не фигурировали. Шериф едва ли отказался бы от Иерусалима, а у Великобритании были там собственные интересы. Поэтому неупоминание города было верным способом избежать проблем уже на начальном этапе переговоров. Кроме того, Мак-Магон настаивал также на том, чтобы не принимать в расчет интересы Франции, а ведь Франция тоже притязала на Иерусалим. На деле верховный комиссар планировал формально подчинить Иерусалим марионеточной албанской династии Египта, с тем чтобы Святой город оставался мусульманским, но под контролем британцев.

Великобритания была заинтересована в том, чтобы арабы подняли восстание как можно скорее. Поэтому англичане дали Хусейну требуемые обещания, но постарались дать их в максимально неясной, двусмысленной расплывчатой форме. И тем не менее обещания Мак-Магона всколыхнули надежды и ожидания арабов — как раз перед тем, как Британия и Франция начали тайные переговоры о разделе Османской империи.

Великобританию на этих переговорах представлял сэр Марк Сайкс, член парламента и йоркширский баронет, деятельный и неуемный в своей предприимчивости любитель, поездивший по Востоку и потому ставший признанным экспертом по его вопросам, хотя Лоуренс находил в нем «целый букет предрассудков, интуитивных постулатов и полунаучных гипотез». Истинным талантом Сайкса был его амбициозный энтузиазм — столь притягательный, что сильные мира сего позволяли ему заниматься любыми вопросами восточной политики, к которым он проявлял интерес.

Сайкс и его французский коллега Франсуа Жорж-Пико, служивший консулом в Бейруте, порешили на том, что Франция получит Сирию и Ливан, а Великобритания — Ирак и часть Палестины. Речь шла о создании арабской конфедерации под эгидой Британии и Франции; Иерусалим же оставался под совместным управлением Франции, Британии и России[251]. Такое решение имело смысл для трех империй, стремившихся к контролю над Святым городом последние 70 лет, и учитывало возможность создания какого-никакого арабского государства. Но очень скоро оно утратило всякую практическую актуальность, потому что Великобритания на самом деле жаждала обладать Иерусалимом и Палестиной единолично.

5 июня 1916 года шериф Хусейн, не ведавший о тайном соглашении Сайкса и Пико, но сознававший, что османы готовы в любой момент снова изгнать его из Мекки, поднял свой красный стяг и начал Арабское восстание. Он объявил себя «королем всех арабов», чем сильно напугал англичан, которые приложили массу усилий, чтобы он изменил титул на «короля Хиджаза». Но это было только начало: не многим семействам в истории выпал удел примерить столько корон стольких королевств за такой короткий период времени. Король Хусейн дал каждому из своих сыновей по собственной крошечной армии, но результаты военных действий принцев были неутешительными, а восстание в Сирии так и не стало реальностью. Британцы не могли понять, смогут ли Хашимиты в принципе добиться успеха. Поэтому в октябре в Аравию прибыли Рональд Сторрз, позднее ставший губернатором Иерусалима, и его подчиненный — Томас Эдвард Лоуренс.

Лоуренс Аравийский: шерифы Абдалла и Фейсал

Внимательно присмотревшись к четырем сыновьям короля в поисках идеального арабского правителя, Лоуренс быстро понял, что на эту роль подходили только второй и третий сыновья Хусейна — Абдалла и Фейсал. Но Абдаллу Лоуренс нашел «слишком умным». Абдалле же англичанин показался «странным созданием». А вот принц Фейсал понравился Лоуренсу с первого взгляда: «высокий, привлекательный, энергичный, почти царственный. Ему тридцать один год. Он очень живой и деятельный. Выглядит как европеец и очень похож на памятник Ричарду I в Фонтевро. Народный кумир». Лоуренс взахлеб убеждал всех, что Фейсал — «наилучший» кандидат, хотя позднее признавал, что Фейсал был хотя и храбрым, но также «слабым, невежественным — я служил ему из жалости».

Арабское восстание терпело поражение даже в Хиджазе, вотчине шерифов, и Лоуренс понимал, что несколько тысяч воинов Фейсала легко одолеет «одна турецкая рота». Но, совершая набеги на аванпосты и минируя железные дороги, арабские всадники на верблюдах могли сковать всю османскую армию. Назначенный инструктором к Фейсалу, Лоуренс сделал подобную тактику повседневной практикой, фактически создав модель современных «летучих» партизанских отрядов. Фейсал же помог Лоуренсу сделаться легендой среди арабов, облачив «в роскошную одежду из белого шелка, расшитую золотом». В своей инструкции по организации арабских мятежей (которые следовало бы внимательно почитать американским офицерам в Ираке и Афганистане XXI века) Лоуренс писал:

«Если вы будете носить арабскую одежду, носите самую лучшую. Одежда имеет большое значение у племен; вы должны носить соответствующее одеяние и чувствовать себя в нем совершенно свободно. Если они не будут возражать, одевайтесь как сам шериф».

Лоуренс не имел военного опыта; не был он и настоящим бедуином — воином, поэтом, аскетом. Но он понимал, что «весь секрет обхождения с арабами заключается в непрерывном их изучении». «Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости, — инструктировал Лоуренс. — Старайтесь узнать их семьи, кланы и племена, друзей и врагов. Достигайте всего, внимательно слушая и наводя справки». Сам он научился скакать на верблюде и жить жизнью бедуина. Но никогда не забывал, что сплоченность его арабской армии обеспечивала раздача крупных сумм британского золота: «это самое доходное время для племен». И даже спустя 50 лет арабы вспоминали Лоуренса, как «человека с золотом».

Кровавые сцены войны ужасали и восхищали его. «Надеюсь, это звучит весело, — взволнованно писал он после удачного набега. — Это больше похоже на любительское представление в духе Буффало Билла, и единственные, кто играет хорошо, так это бедуины». Когда один из арабов в его подразделении убил другого, Лоуренс вынужден был сам казнить убийцу, чтобы не допустить кровной мести. После очередной резни турок он надеялся: «этот ночной кошмар закончится, когда я проснусь и снова оживу. Это бесконечное убийство турок ужасно».

Лоуренс знал о секретном соглашении Сайкса — Пико и плане раздела Ближнего Востока и испытывал стыд перед арабами: «Мы вынуждаем их сражаться за нас обманом, и мне это претит». Были случаи, когда он, отчаявшись, сознательно рисковал жизнью, «надеясь быть убитым». Лоуренс описывал себя как «пробританца и проараба», при этом осуждал имперскую завоевательную политику, предпочитая видеть Аравию независимым доминионом — пусть и под британским протекторатом. «Я допускал, что уцелею и смогу разгромить не только турок на поле боя, но и свою собственную страну и ее союзников в зале совета».

Лоуренс рассказал Фейсалу о тайном договоре Сайкса — Пико и поделился с принцем своим планом противостояния. Если они не хотят допустить утверждения в Сирии французов, им следует освободить ее самим и для начала поднять боевой дух арабов, который обеспечил бы захват Сирии. И Лоуренс повел войска Фейсала в 300-мильный переход через суровую иорданскую пустыню, чтобы сделать невозможное — захватить порт Акаба.

Фалькенхайн принимает командование: германский Иерусалим

После провала третьего наступления Джемаля на Египет британцы предприняли контрнаступление на Синайском полуострове. Весной 1917 года они дважды пытались прорвать неприятельский фронт под Газой и дважды терпели поражение от 16-тысячной германской армии, поддержанной австро-венгерской артиллерией. Но Джемаль понимал, что противник будет атаковать и в дальнейшем. Палестину захлестнули антиосманские интриги. Тайная полиция паши раскрыла пробританскую еврейскую шпионскую сеть — NILI. Членов этой группы пытали: сначала им вырывали ногти, затем тисками сдавливали черепа, пока они не трескались, и только затем вешали.

В Иерусалиме полиция Джемаля выследила еще одного еврейского шпиона — Алтера Левина, родившегося в России поэта, предпринимателя и посредника. Его обвинили в создании сети борделей — а на самом деле, шпионской сети. Левин нашел прибежище в доме своего друга Халиля Сакакини, развеселого прожигателя жизни и одновременно уважаемого в Иерусалиме учителя. Сионистские шпионские организации Кровавый мясник считал личным для себя оскорблением. В апреле он созвал иностранных консулов на серьезный разговор в комплексе «Августа Виктория»: паша пригрозил депортировать все население Иерусалима — а после кровавых армянских «депортаций» никто даже не усомнился, что эта угроза, будь она осуществлена Джемалем, обернется смертью тысяч людей.

«Мы вынуждены бороться за Иерусалим», — сказал Джемаль Энверу. Они пригласили в город фельдмаршала Эрика фон Фалькенхайна, бывшего начальника штаба германской армии, командовавшего «Верденской мясорубкой». Именно он должен был стать советником по вопросу разгрома англичан. Но Энвер самовольно, без ведома и согласия Джемаля, назначил немца верховным командующим. «То, что устроил Фалькенхайн под Верденом, стало катастрофой для Германии[252], — убеждал Джемаль Энвера, — а его палестинское наступление будет катастрофой для нас».

В июне 1917 года упавший духом, приунывший Джемаль встретил Фалькенхайна на иерусалимском вокзале, и они в неловких позах дали фотографам запечатлеть себя на ступенях Купола Скалы. Фалькенхайн сделал своей штаб-квартирой кайзеровскую «Августу Викторию». Городские кафе заполонили солдаты немецкого Азиатского корпуса, а их офицеры заняли отель «Фаст». «Мы прибыли на библейскую землю, — писал простой немецкий солдат Рудольф Хёсс[253]. — Сокровенные имена из Священного Писания и легенд оказались совсем рядом. Насколько же все это отличалось от того, что возникало в детских фантазиях благодаря картинам и книгам!» Австрийские войска маршировали по городу, австрийские солдаты-евреи молились у Западной стены. Джемаль-паша покинул город и управлял своими провинциями из Дамаска. Кайзер наконец таки взял Иерусалим под свое покровительство — но было слишком поздно.

28 июня в Каир прибыл новый британский командующий Египетским экспедиционным корпусом Эдмунд Алленби. Прошла еще неделя, и Лоуренс с войсками шерифа захватил Акабу. Ему потребовалось всего четыре дня, чтобы на верблюде, поезде и корабле добраться до Каира и рапортовать о своем успехе Алленби — грубовато-добродушному кавалеристу, не сумевшему скрыть впечатления, которое произвел на него сухопарый англичанин в одежде бедуина. Алленби приказал Лоуренсу и его арабскому верблюжьему корпусу стать мобильным, «блуждающим» правым флангом британо-египетской армии.

В Иерусалиме британские аэропланы бомбили Масличную гору. Адъютант Фалькенхайна полковник Франц фон Папен организовал оборону города и планировал контратаку. Но немцы недооценили Алленби и были застигнуты врасплох, когда он 31 октября 1917 года объявил наступление на Иерусалим.

Ллойд Джордж, Бальфур и Вейцман

Пока Алленби сосредотачивал свои военные ресурсы — 75 тыс. пехотинцев, 17 тыс. кавалеристов и несколько новых танков, — министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур обсуждал новую политику с родившимся и выросшим в России ученым по имени Хаим Вейцман. Его история весьма примечательна. Еврейский иммигрант, свободно чувствовавший себя в коридорах Уайтхолла и запросто заглядывавший в кабинеты самых влиятельных государственных деятелей мира ради романтических бесед о древнем Израиле и Библии, Вейцман сумел добиться того, чтобы Британская империя начала вести политику, которой суждено было не только изменить Иерусалим столь же радикально, как меняли его в былые времена волевые решения Константина или Саладина, но и на многие десятки лет — вплоть до наших дней — предопределить судьбу всего Ближнего Востока.

Впервые Вейцман и Бальфур встретились еще десять лет назад, но тогда было не очень похоже, что их контакты продолжатся. За розовые щеки и ухоженные руки Бальфура за глаза называли Милашка Фанни. Правда, став министром по делам Ирландии, он быстро стяжал себе новое прозвище — Кровавый Бальфур. Бальфур был одновременно и отпрыском английских аристократов, и наследником состоятельных шотландских коммерсантов. Его мать была сестрой одного из викторианских министров — Роберта Сесиля, маркиза Солсбери. В 1878 году Бальфур и его дядя, в ту пору министр иностранных дел, сопровождали Бенджамена Дизраэли на Берлинском конгрессе. А когда в 1902 году он унаследовал титул Солсбери, остряки пустили выражение, быстро ставшее нарицательным: Bob’s your uncle![254] Философ, рифмоплет и заядлый игрок в теннис, он сочетал фатовство и некоторую романтичность, так никогда и не женился и любил повторять: «Ничто не имеет большого значения, и мало что вообще имеет значение!» Дэвид Ллойд Джордж едко заметил однажды, что история запомнит Бальфура «по аромату его надушенного носового платка». Разумеется, запомнился он совершенно другим: Декларацией, которая носит его имя, и своими отношениями с Вейцманом.

Эти двое происходили из совершенно чуждых друг другу миров. Вейцман был сыном торговца лесом из крошечного еврейского штетла под Пинском. Уже в детстве он увлекся идеями сионизма. Уехав из России, Вейцман продолжил учебу и научные занятия в Германии и Швейцарии. А в 30 лет он переехал в Англию и стал преподавать химию в университете Манчестера. Вейцман был одновременно «богемным и аристократичным, патриархальным и сардоническим, полным язвительного остроумия и самоиронии подлинного российского интеллигента». Он был «аристократом от природы, державшимся на равных с королями и премьер-министрами», он сумел завоевать уважение столь разных людей, как Черчилль, полковник Лоуренс и — спустя годы — президент США Гэри Трумэн. Жена Вейцмана Вера, дочь одного из немногих офицеров-евреев в армии Российской империи, считала большинство евреев России плебеями, предпочитала им общество английских дворян и настаивала, чтобы ее «Хаимчик» тоже одевался как эдвардианский джентльмен.

Вейцман, этот ревностный сионист, всем сердцем ненавидевший царскую Россию и презиравший евреев-антисионистов, внешностью напоминал «ухоженного Ленина», и иногда его даже по ошибке принимали за вождя мирового пролетариата. «Блестящий собеседник», он в совершенстве владел английским, хотя и приправленным солью русского акцента, а его «почти женственное обаяние сочеталось с присущей большим кошкам готовностью напасть в любой момент. Добавьте к этому заразительный энтузиазм и прозорливость подлинного пророка!»

Впервые воспитанник Итона и ученик пинского хедера встретились в 1906 году. Беседа Бальфура и Вейцмана была краткой, но незабываемой. «Мне помнится, Бальфур сидел в своей обычной позе, с вытянутыми ногами и с невозмутимым выражением лица». Это был тот самый Бальфур, который в бытность свою премьер-министром в 1903 году предложил сионистам Уганду. Но теперь он уже не был премьером. Вейцман опасался, что вежливый интерес на лице Бальфура был всего лишь маской, и попытался объяснить, почему сионисты не смогли в свое время принять угандийский проект, предложенный Бальфуром: если бы Моисей узнал об этом, сказал Вейцман, «он наверняка еще раз разбил бы Скрижали». Но Бальфур не оценил шутку.

— Господин Бальфур, если бы я предложил вам Париж вместо Лондона, вы согласились бы? — продолжал Вейцман.

— Ну, доктор Вейцман, Лондон-то у нас уже есть, — ответил, помолчав, Бальфур.

— Верно, — возразил Вейцман, — а у нас был Иерусалим! Причем тогда, когда на месте Лондона еще стояли болота.

Бальфур подался вперед:

— И много евреев думают так, как вы?

— Полагаю, что выражаю мнение миллионов евреев, — ответил Вейцман.

Бальфур снова откинулся в кресле:

— Странно: евреи, которых вижу я, говорят совсем другое.

— Господин Бальфур, — сказал Вейцман, знавший, что большинство представителей англо-еврейской элиты презирали сионизм, — это потому, что вы видите неправильных евреев.

Тот разговор тоже ни к чему особенному не привел, но для Вейцмана это была первая встреча с высшим имперским государственным деятелем. Бальфур проиграл на выборах и на время оказался отстранен от высшей власти. А Вейцман начал кампанию за строительство Еврейского университета в Иерусалиме, куда он приехал, правда ненадолго, вскоре после встречи с Бальфуром. Действующие еврейские фермы в Палестине глубоко взволновали его, но сам Иерусалим ужаснул: «Город живет на подаяния, жалкое гетто», где «у нас нет ни одного приличного здания; весь мир оставил свой след в Иерусалиме, кроме евреев. Это повергло меня в уныние, и я покинул город до наступления ночи». Вернувшись в Манчестер, Вейцман скоро прославился как блестящий химик и подружился с Чарльзом Прествичем «Си-Пи» Скоттом, редактором и владельцем Manchester Guardian, ревностным сторонником сионизма, который и сам с виду напоминал библейского пророка. «Итак, доктор Вейцман, — обратился к нему Скотт в 1914 году, — скажите же мне, что я могу сделать для вас».

В начале Мировой войны Вейцмана вызвал к себе первый лорд Адмиралтейства, «живой, располагающий к себе, обаятельный и энергичный» Уинстон Черчилль, сразу взявший быка за рога: «Доктор Вейцман, нам необходимы 30 тысяч тонн ацетона. Можете вы сделать столько?» Ацетон был необходим для изготовления кордита — бездымного артиллерийского пороха. Вейцман решил проблему, изобретя новую технологию получения ацетона.

По прошествии нескольких месяцев, в декабре 1914 года, Си-Пи Скотт пригласил Вейцмана на завтрак с Ллойд Джорджем, бывшим тогда канцлером казначейства, и его коллегой Гербертом Сэмюэлом. Вейцман подметил, что министры обсуждали войну с небрежным, но явно напускным юмором, скрывавшим их глубокую озабоченность. Но «я испытал ужасную робость и не мог преодолеть охватившее меня волнение», — вспоминал он. Вейцман был крайне удивлен, обнаружив, что политики сочувствуют сионистам. Ллойд Джордж позже записал: «Рассказывая о Палестине, доктор Вейцман сыпал библейскими названиями, куда более знакомыми мне, чем названия наших позиций на Западном фронте». Он изъявил готовность представить Вейцмана Бальфуру, не зная, что они уже встречались. Вейцман с настороженностью относился к Сэмюэлу — отпрыску англо-еврейской семьи финансистов, поддерживавшему отношения с Ротшильдами и Монтефиоре, первому еврею в британском правительстве. Но эта настороженность развеялась, когда тот рассказал, что готовит меморандум о возвращении евреев на историческую родину.

В январе 1915 года Сэмюэл представил свой меморандум премьер-министру Герберту Асквиту: «Брожением уже охвачены двенадцать миллионов евреев диаспоры, — писал Сэмюэл. — И повсюду идея возвращения евреев в свою землю находит сочувствие». Асквит, однако, высмеял ее: евреям «будет там тесно», «забавное общество» они бы собой представляли! А меморандум Сэмюэла звучал, по его мнению, как новая редакция «Танкреда» Дизраэли[255]. «Признаюсь, — писал он, — меня не привлекает это предложение, но оно любопытно как иллюстрация излюбленного афоризма Диззи (Дизраэли). „Раса — это все“; это всего лишь лирическое произведение высокоорганизованного и методичного мозга Г. С.». Асквита куда больше удивило другое: «Любопытно, что, кроме него, это предложение поддерживает один Ллойд Джордж, которому, боюсь, наплевать на евреев, но который считает, что было бы оскорбительно допустить переход святых мест — Вифлеема, Масличной горы, Иерусалима — во владение или под протекторат агностической и атеистической Франции». Асквит был прав: Ллойд Джордж желал, чтобы Иерусалим находился под протекторатом Великобритании; но он заблуждался касательно его отношения к евреям.

Ллойд Джордж, голубоглазый сын валлийского школьного учителя-баптиста и неисправимый дамский угодник, чьи длинные седые волосы делали его более похожим на художника, нежели на государственного мужа, искренне радел о евреях и десятью годами ранее даже выступал адвокатом сионистов. «Я обучался в школе, в которой мне рассказывали гораздо больше об истории иудеев, чем об истории моей собственной страны», — так объяснял свою симпатию к еврейскому народу этот красноречивый оратор и интуитивный шоумен, начинавший карьеру как радикальный реформатор, антиимпериалистический пацифист и противник герцогов. Но когда началась Мировая война, он перевоплотился в решительного, энергичного военного министра и романтического империалиста — возможно, под влиянием древнегреческой классики и Библии.

Ллойд Джордж снова свел Вейцмана с Бальфуром. «Господин Вейцман не нуждается в представлении, — проронил Бальфур. — Я не забыл нашей беседы в 1906 году». Он встретил сиониста словами: «Вы не сильно изменились, — а затем задумчиво добавил: — Когда пушки смолкнут, вы получите свой Иерусалим. Вы трудитесь ради великого дела. Вы можете приходить ко мне». С той поры они виделись регулярно и не раз до поздней ночи гуляли по Уайтхоллу, обсуждая создание еврейского государства ради исторической справедливости и в интересах британского могущества.

Наука и сионизм переплелись еще больше, поскольку Бальфур уже стал первым лордом Адмиралтейства, а Ллойд Джордж — главой вновь созданного министерства вооружения, и их обоих напрямую касались разработки взрывчатых веществ, которыми занимался Вейцман. Он вдруг оказался «связан сетью личных отношений» с самыми важными персонами Британской империи, о чем не без гордости вспоминал под старость: «Я, Хаим Вейцман, жид из Мотоля и всего лишь неполный профессор в провинциальном университете, начав с нуля, сумел привлечь к нашему делу цвет мирового еврейства». А тем важным персонам Вейцман виделся именно таким, каким в их представлении и должен был быть истинный еврей. «Совсем как ветхозаветный пророк», — заметил как-то Черчилль — и неважно, что этот «пророк» носил обычный сюртук и цилиндр. В своих мемуарах Ллойд Джордж утверждал, что личная признательность Вейцману за работу на военную мощь Британии побудила его поддерживать евреев. Но на самом деле поддержка Кабинета была получена гораздо раньше.

И снова Библия повлияла на судьбу Иерусалима через два тысячелетия после того, как была написана. «Британцы — народ, воспитанный на библейской традиции, — пояснял Вейцман. — Эти британские государственные мужи старой школы очень религиозны. Они воспринимают как реальность концепцию возвращения. Она взывает к их традиции и их вере». Наряду с Америкой «читавшая и размышлявшая над Библией Англия, — замечал один из помощников Ллойд Джорджа, — была страной, в которой желание евреев вернуться на свою древнюю родину» воспринималось как «естественное стремление, не считаться с коим нельзя».

В их отношении к евреям проглядывало и другое. Британские лидеры сочувственно относились к положению евреев в России, которое стало еще более тяжелым за время войны. Европейцев высших классов ослепляли сказочное богатство, влияние и роскошные дворцы еврейских плутократов, таких как Ротшильды. Но это же и смущало: они не могли для себя решить, кто же такие в действительности евреи — гонимые потомки библейских героев, каждый в своем роде царь Давид или Маккавей, либо зловещие члены тайной мистической организации, все поголовно с крючковатыми носами, наделенные почти сверхъестественными способностями.

В век, когда теории о расовом превосходстве свободно обсуждались, Бальфур был убежден, что евреи являются «самой одаренной человеческой расой со времен Греции пятого века до нашей эры». А Черчилль считал их «наиболее угрожающей расой из всех, когда-либо появлявшихся на земле». Хотя он же писал, что «эта мистическая и таинственная раса была избрана для величайших свершений, как божественных, так и дьявольских». Ллойд Джордж в частных беседах критиковал Герберта Сэмюэла за воплощение «худших качеств своего народа». Тем не менее все трое были искренними филосемитами. А Вейцман признавал, что грань между теорией еврейского заговора и христианским покровительством в отношении евреев очень тонка: «Нам одинаково претит антисемитизм и филосемитизм. И то, и другое оскорбительно».

В политике едва ли не все решает время. В декабре 1916 года правительство Асквита пало, и премьер-министром стал Ллойд Джордж, назначивший Бальфура министром иностранных дел. Ллойд Джорджа считали одним из величайших английских военных лидеров: они с Бальфуром были готовы на все, лишь бы выиграть войну. В этот решающий момент долгой и страшной борьбы против Германии события 1917 года сыграли на руку сионистам: Ллойд Джордж и Бальфур пришли к убеждению, что именно сионизм поможет Британии одержать победу.

«У нас мальчик, доктор Вейцман!»: декларация Бальфура

Весной 1917 года в войну вступила Америка, а революция в России низвергла императора Николая II. Британии было важно не допустить выхода России из войны. «Конечно же, правительство Его Величества более всего озабочено тем, как удержать Россию в рядах союзников», — пояснял один из крупных британских чиновников. Что до Америки, «мы полагали, что на мнение американцев можно будет повлиять, если возвращение евреев в Палестину станет целью британской политики». Готовясь к визиту в Америку, Бальфур сказал своим коллегам: «Подавляющее большинство евреев в России и Америке теперь, похоже, симпатизируют сионизму». И если бы Великобритания приняла просионистскую декларацию, «мы смогли бы провести чрезвычайно полезную пропаганду, как в России, так и в Америке».

Даже если бы Россия и Америка не были столь важны сами по себе в настоящий момент, англичане прекрасно знали, что немцы как раз в это время готовят свою собственную сионистскую декларацию: в конце концов, сионизм возник на австрийско-германской культурной почве и до 1914 года его лидеры и структуры находились в Берлине. Когда Джемаль-паша, диктатор Иерусалима, посетил в августе 1917 года Берлин, он встречался там с немецкими сионистами, а османский великий визирь Талаат-паша с неохотой, но согласился на создание «еврейского национального очага». Между тем генерал Алленби тайно готовил наступательную операцию на границах Палестины.

Таковы были истинные обстоятельства, в которых Британия «раскрыла объятия» сионистам (хотя обаяние Вейцмана, разумеется, тоже сыграло свою роль). Теперь все решало время. «Я — сионист», — заявил Бальфур, и вполне возможно, что сионизм действительно был единственной подлинной страстью всей его карьеры. Ллойд Джордж и Черчилль, уже занявший пост министра вооружений, также объявили себя сионистами, а энергичный Марк Сайкс, теперь служивший в офисе премьер-министра, внезапно пришел к глубокому убеждению, что Британии просто необходима «дружба евреев всего мира», потому что «без поддержки Большого Еврейства невозможно достичь цели» (то есть победы в войне).

Впрочем, не все в правительстве были согласны с министрами-сионистами, и битвы велись довольно ожесточенные. «А что же будет с народом, который сегодня населяет эти земли?» — вопрошал лорд Керзон, бывший вице-король Индии. «Евреи, возможно, окажут нам более существенную поддержку, чем арабы», — парировал Ллойд Джордж. Министр по делам Индии Эдвин Монтегю, еврей и кузен Герберта Сэмюэла, яростно доказывал, что сионизм только подстегнет антисемитизм. С ним соглашались многие британские магнаты-евреи: Клод Голдсмит Монтефиоре, двоюродный внук сэра Мозеса, открыто повел кампанию против сионизма, и Вейцман выражал недовольство, что тот «рассматривал нерелигиозных евреев-националистов как обычных англичан».

Монтегю и Монтефиоре пытались оттянуть принятие сионистской декларации, однако Вейцман наносил все новые ответные удары. Он активизировал свои усилия, включая на полную мощь свое обаяние в салонах английских аристократов и гостиных еврейской знати, как до этого — в кабинетах чиновников Уайтхолла. Он добился поддержки от 20-летней Долли Ротшильд, которая ввела его в круг богатейших англо-американских семейств — Асторов и Сесилей. На одном из званых обедов слышали, как маркиза Кру воскликнула: «Мы все здесь в этом доме вейцманисты»! Поддержка Уолтера, лорда Ротшильда, некоронованного короля британских евреев, помогла Вейцману одержать верх над его еврейскими оппонентами. Настояли на своем и Ллойд Джордж с Бальфуром. «Я попросил лорда Ротшильда и профессора Вейцмана представить на рассмотрение их формулировки», — торопился Бальфур, назначивший ответственным за переговоры Сайкса.

Одобрение французов, а затем американцев сделало возможным принятие решения в конце октября: в тот самый день, когда генерал Алленби взял Беэр-Шеву, Сайкс, вышедший из зала заседаний, увидел Вейцмана, с волнением ожидавшего решения в приемной. «Доктор Вейцман, — крикнул ему Сайкс, — у нас мальчик!»

9 ноября Бальфур опубликовал свою Декларацию. В ней говорилось:

«Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа… при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин».

Позднее арабы обвинили Великобританию в циничном предательстве: британцы, дескать, одновременно обещали Палестину шерифу Мекки, сионистам и французам, и этот миф о вероломстве стал частью мифологии Великого Арабского восстания. Декларация Бальфура, безусловно, цинична. Но обещания, данные арабам и евреям, стали следствием не сознательного вероломства, а плохо продуманных поспешных решений, продиктованных безотлагательной необходимостью и желанием получить тактический выигрыш в военное время; эти обещания едва ли прозвучали бы при иных обстоятельствах. Сайкс настаивал: «Мы взяли на себя обязательства по поддержке сионизма, армянского освободительного движения и арабской независимости», хотя в этих обязательствах и были серьезные противоречия. Да, Сирия и в самом деле была обещана одновременно и арабам, и французам. Но, как мы видели, Палестина и Иерусалим не упоминались в посланиях шерифу, и евреям город также никто не обещал. Договор Сайкса — Пико подразумевал международный протекторат над Иерусалимом, и сионисты с этим согласились: «Мы — за интернационализацию святых мест», — писал Вейцман[256].

По сути, Декларации следовало бы дать имя не Бальфура, а Ллойд Джорджа. Именно последний к тому моменту решил, что Палестиной должна владеть Великобритания: «Мы должны прибрать ее к рукам!» И именно эта его позиция явилась импульсом к принятию решения о «национальном еврейском очаге». Ллойд Джордж не намеревался делить Палестину с Францией или кем-либо еще, Иерусалим был для него конечной целью. Пока Алленби продвигался по Палестине, премьер-министр потребовал захватить Иерусалим в качестве «рождественского подарка для британского народа».

46. Рождественский подарок

1917–1919 гг.

Мэр пытается сдаться

7 ноября 1917 года Алленби захватил Газу. Яффо пал 16 ноября. Успехи британцев обернулись репрессиями в Иерусалиме. Кровавый Джемаль, управлявший своими провинциями из Дамаска, пригрозил устроить в Иерусалиме кровавую баню. Сначала он приказал депортировать из города всех христианских священников. Некоторые принадлежавшие христианам постройки, включая монастырь Спасителя, были взорваны. Патриархов выслали в Дамаск, но полковник фон Папен, практикующий католик, сумел освободить католического патриарха и увез его в Назарет. Тем временем в Дамаске Джемаль повесил двух еврейских шпионов, а затем объявил о депортации всех иерусалимских евреев: к приходу британцев в городе не должно остаться ни одного еврея. «Мы переживаем время антисемитской мании», — записал в дневнике граф Байобар, перед тем как отправиться выказать свое недовольство фельдмаршалу фон Фалькенхайну. Немцев, под чьим контролем еще оставался Иерусалим, охватил ужас. Антисемитские угрозы Джемаля «безрассудны», полагал генерал Кресс, пытавшийся спасти евреев на самом высоком уровне. Но это было последнее вмешательство Джемаля в жизнь Иерусалима[257].

25 ноября Алленби захватил Наби Самуэль, подойдя совсем близко к Святому городу. Немцы не знали, что предпринять. «Я умолял Фалькенхайна эвакуировать Иерусалим, ведь город не представлял собой никакого стратегического значения, — вспоминал впоследствии Папен, — до того, как он подвергнется прямой атаке, вину за последствия которой непременно возложили бы на нас». Он явственно представлял себе заголовки газетных передовиц: «Пушки разрушили Святой город!». «Я потерял Верден, — восклицал Фалькенхайн, — а теперь вы просите меня эвакуировать город, приковывающий внимание всего мира. Это невозможно!» Папен позвонил своему послу в Константинополе, и тот обещал переговорить с Энвером.

Британские самолеты провели бомбардировку германского штаба в комплексе «Августа Виктория», а шеф разведки Алленби приказал разбросать сигареты с опиумом в расположении османских войск в надежде на то, что, одурманенные наркотиком, те будут не способны защищать Иерусалим. Из города лились потоки беженцев. Сняв со стены часовни в «Августе Виктории» портрет кайзера, Фалькенхайн наконец покинул город и перенес свою штаб-квартиру в Наблус. Британские и германские самолеты ввязывались в мимолетные воздушные стычки в небе над Иерусалимом, гаубицы обстреливали вражеские позиции; османы трижды пытались отбить Наби Самуэль, ожесточенные бои продолжались четыре дня. «Сражение было совершенно беспощадным, — записал Халиль Сакакини, — везде свистели осколки, стоял кромешный ад, перебежками передвигались солдаты, и всем правил страх»[258]. 4 декабря британские самолеты сбросили бомбы на османский штаб, расположившийся в Русском подворье. В отеле «Фаст» немецкие офицеры допивали остатки шнапса и посмеивались в усы до тех пор, пока османские генералы не повели окончательный разговор о сдаче. В одном из своих особняков созвали тайное совещание члены клана Хусейни. Наконец турки начали покидать город. По улицам потянулись повозки с ранеными солдатами, телеги с изувеченными трупами грохотали по камням мостовой.

Вечером 7 декабря первые британские солдаты увидели Иерусалим. Над городом висел тяжелый туман; проливной дождь скрывал окрестные холмы. На следующее утро губернатор Иззат-бей собственноручно разбил молотком все телеграфное оборудование в своей канцелярии, передал мэру предписание о сдаче, позаимствовал в Американской колонии экипаж, запряженный парой лошадей, который он поклялся вернуть[259], и укатил в сторону Иерихона. Всю ночь тысячи измученных османских солдат уходили из города и из истории. 9 декабря в три часа ночи Иерусалим оставили и немецкие части. Последние турки прошли под воротами Св. Стефана в семь утра, когда забрезжил день «красоты необыкновенной», как описал его граф Байобар. По случайному совпадению это оказался и первый день еврейской Хануки — праздника, увековечившего освобождение Иерусалима от чужеземных завоевателей много веков назад. В лавках и магазинах на Яффской дороге орудовали мародеры.

В 08:45 первые британские солдаты подошли к Сионским воротам. Мэр Иерусалима Хусейн Хусейни, покровитель Вазифа-лютниста, бросился с хорошими вестями в Американскую колонию, где оверкомеры уже распевали «Аллилуйя». Хусейни искал, из чего бы ему смастерить белый флаг. Одна колонистка предложила ему свою белую блузку, но Хусейни счел это в данном случае неуместным. В конечном итоге он разжился в колонии простыней, которую привязал к черенку метлы. Собрав делегацию из нескольких представителей своего клана, он сел в седло и, размахивая своим белым флагом, поскакал в Старый город через Яффские ворота, чтобы сдать Иерусалим.

Как ни удивительно, сделать это оказалось не так-то просто. Сначала мэр со своей белой простыней наткнулся близ арабской деревни Лифта на двух нерях-англичан из какой-то хозяйственной части, искавших в курятнике яйца. Хусейни предложил им принять сдачу Священного города. Но те отказались: глядя на черенок метлы с простыней, они заподозрили, что здесь какая-то восточная хитрость; к тому же их майор уже давно заждался своего омлета. И солдаты поспешили убраться восвояси.

Затем мэр встретил подростка по имени Менаше Эльяшар — члена весьма уважаемой в городе еврейской семьи. «Ты тоже можешь стать свидетелем исторического события, которое никогда не забудешь!» — воскликнул мэр, и, словно в эпизоде из «Мудреца из страны Оз», Эльяшар присоединился к отряду, в котором теперь были не только мусульмане и христиане, но и еврей. Но тут из-за угла с грозными криками «Стой!» и винтовками наперевес выскочили два британских сержанта — Джеймс Седжвик и Фред Харкомб. Мэр отчаянно замахал своей простыней, но сержанты тоже отказались принимать сдачу. «Неужели никто из ваших ребят не говорит по-английски?» — только и воскликнули они. На самом деле мэр говорил по-английски бегло, но он предпочел бы продемонстрировать это свое умение перед более высокопоставленными чинами противника. Однако сержанты согласились сфотографироваться с мэром и его отрядом (в качестве фотографа выступил швед из Американской колонии) и приняли в подарок пару пачек сигарет.

Затем делегация наткнулась на двух британских артиллерийских офицеров, но те также отказались от предложенной чести, зато пообещали сообщить о иерусалимских делегатах в штаб. Подполковник Бейли передал предложение Хусейни бригадному генералу К. Ф. Уотсону, командиру 180-й бригады. Тот, в свою очередь, вызвал генерал-майора Джона Ши, командира 160-й дивизии. «Они идут!» — вскричали делегаты мэра, поджидавшие англичан на ступенях у Башни Давида[260]. Американская колонистка Берта Спаффорд поцеловала генеральское стремя. Ши принял сдачу от имени генерала Алленби, который узнал о новостях в своем лагере под Яффо; в этот момент он как раз беседовал с Лоуренсом Аравийским. Но лично ему мэр Хусейни город пока еще не сдал.

Алленби-Бык: величайший момент

Гул орудий все еще был слышен, когда генерал Эдмунд Алленби подъезжал к Яффским воротам. В его седельной сумке лежала книга Джорджа Адама Смита «Историческая география Святой земли» — подарок Ллойд Джорджа. Премьер-министр в Лондоне был полон энтузиазма. «Взятие Иерусалима произвело глубочайшее впечатление на весь цивилизованный мир, — говорил он в патетической речи через несколько дней. — Самый прославленный город в мире после столетий раздоров и тщетной борьбы наконец находится в руках британской армии и никогда не будет возвращен тем, кто так успешно удерживал его перед воинством христианского мира. Название каждого холма здесь таит в себе священные воспоминания».

Министерство иностранных дел направило Алленби телеграмму, в которой настоятельно рекомендовало избегать какой-либо помпезности «в духе кайзера» или, тем более, театрализованного уподобления въезду в город Христа: «Мы самым настоятельным образом рекомендуем Вам спешиться!» — и генерал прошел под городскими воротами пешком, в сопровождении пешего строя американских, французских и итальянских солдат, под взглядами всех патриархов, раввинов, муфтиев и консулов. Мэр Иерусалима в седьмой и в последний раз торжественно сдал город под «радостные крики толпы». «Иностранцы приветствовали и поздравляли друг друга».

Алленби сопровождал Лоуренс Аравийский, недавно переживший самое большое потрясение в своей жизни. В конце ноября в Сирии он, переодетый арабом, отправился на разведку в тыл вражеских позиций. У местечка Дераа он был схвачен солдатами свирепого османского полевого командира Хаким-бея, и тот со своими боевиками подверг «по-мальчишески моложавого» пленника сексуальному насилию. Лоуренсу в конце концов удалось бежать из плена, и хотя физически он оправился, психическая травма оказалась очень глубокой. После войны он описал свое состояние: «Я чувствовал себя… искалеченным, несовершенным, половиной прежнего… Вероятно, это была ломка духа той неистовой, сокрушающей нервы болью, которая низвела меня до уровня животного, заставив унижаться и так и сяк, и которая сопровождает меня с тех пор; очарование, и ужас, и болезненное желание, похотливое и порочное». Когда Лоуренс после бегства из плена добрался до Акабы, Алленби вызвал его в свою штаб-квартиру под Газой, и, пока он находился у генерала, как раз пришло сообщение о падении Иерусалима. «Алленби стал готовиться к официальному вступлению в этот город в духе католического воображения Марка Сайкса».

По такому поводу и Лоуренс предпочел сменить бедуинскую одежду на мундир майора британской армии. «Пышная церемония у Яффских ворот оказалась для меня кульминацией всей войны», — писал он позднее в «Семи столпах мудрости». Лоуренс все еще считал Иерусалим «убогим, заброшенным» городом «трактирщиков», но теперь он оценил «правящий здесь гений места». И конечно же, за всем происходившим тогда в Иерусалиме наблюдал из толпы Вазиф, не забывавший о своем дневнике.

За свою недюжинную физическую мощь, сквозившее во всех словах и движениях чувство собственного достоинства и величавую осанку Алленби получил прозвище Кровавый бык — этот «последний из паладинов» восхищал своей «живостью, осмотрительностью и умом» даже Джемаль-пашу. Натуралист-любитель, он знал «все, что можно было знать о птицах и животных, читал все на свете и мог продекламировать наизусть за обедом какой-нибудь из наименее известных сонетов Руперта Брука». Генерал обладал также своеобразным чувством юмора: и своему коню, и скорпиону, которого он держал дома, он дал кличку Гинденбург — по имени германского генерал-фельдмаршала. Даже утонченный и привередливый Лоуренс уважал «громадного рыжего оживленного» генерала, который был «человеком столь значительным, что с трудом мог представить себе наши куда более скромные масштабы и потребности».

Алленби взошел по ступеням на платформу у Башни Давида и зачитал декларацию о «благословенном Иерусалиме», которая затем была повторена на французском, арабском, еврейском, греческом, русском и итальянском языках. Составители этого документа тщательно избегали слов, бывших на уме у всех и каждого из слушателей: «Крестовый поход». Однако когда мэр Хусейни наконец вручил ему ключи от города, Алленби, как утверждали некоторые очевидцы, все-таки пробормотал: «Крестовые походы окончены». Мэр и муфтий — оба Хусейниды — переглянулись в явном раздражении. Совершенно по-другому отреагировали американские колонисты-милленаристы. «Нам мнилось, что мы лицезреем триумф последнего крестового похода, — призналась Берта Спаффорд. — Христианская держава завоевала Палестину!» И совсем об ином думал в этот момент Лоуренс: «Было странным стоять перед Башней, слушать декларацию командующего и вспоминать, как несколько дней назад ты стоял перед насильником Хакимом».

Приняв ключи, Алленби вышел из Яффских ворот и сел на своего Гинденбурга[261]. «Иерусалим приветствовал нас бурно. Это было впечатляюще», — вспоминал Лоуренс. Под «аккомпанемент пулеметного салюта и шум аэропланов, постоянно круживших над нами» ему невольно подумалось о том, что «Иерусалим очень долго никто не захватывал, и город никогда прежде не сдавался так кротко». Впрочем, сам он «стыдился триумфа».

После официальной части в штаб-квартире генерала Ши был дан обед, на котором настроение гостям подпортил французский дипломатический представитель Пико. Напомнив о правах Франции на раздел Иерусалима, он «пронзительным, как звук флейты, голосом заявил: „А завтра, мой дорогой генерал, я предприму необходимые шаги для того, чтобы учредить в этом городе гражданское управление“.

Последовало молчание. Салат, цыпленок под майонезом и сэндвичи с паштетом из гусиной печенки замерли в наших ртах неразжеванными, и мы повернулись к Алленби. Даже он на какой-то момент казался растерянным… Но лицо его уже наливалось краской. Он сглотнул, выпятив подбородок (его любимый жест), и жестко проговорил: „В зоне военных действий единственной властью является главнокомандующий, то есть я“».

А затем Лоуренс вновь присоединился к Фейсалу и «верблюжьему корпусу» шерифа. Французам и итальянцам было разрешено нести вместе с англичанами охрану Гроба Господня. Но саму церковь, как всегда, продолжал запирать и отпирать наследный привратник и хранитель ключей Нусейбе[262]. Индийским мусульманским частям Алленби поручил охрану Храмовой горы.

Между тем в Лондоне Вейцман удостоился аудиенции короля Георга V. После этого он отправился в Святой город, сопровождаемый своей сионистской комиссией и помощником Владимиром Жаботинским, бескомпромиссным сионистом и утонченным интеллектуалом-журналистом родом из Одессы, где он в свое время организовал для отпора погромщикам еврейскую милицию. Наступление Алленби тем временем застопорилось чуть севернее Иерусалима. Взятие города еще не означало конца османского сопротивления, и Алленби потребовался почти год, чтобы собрать силы для новой наступательной операции. Иерусалим фактически оставался на линии фронта, наводненный британскими и колониальными войсками, готовившимися к массированному наступлению. Жаботинский и майор Джеймс Ротшильд выдвинули идею сформировать Еврейский легион, тогда как шерифы под началом Лоуренса и эмира Фейсала ждали удобного момента, чтобы захватить Дамаск и заодно поубавить амбиции французов.

Несмотря на оживление, царившее теперь в городе, Иерусалим производил тягостное впечатление: его население сократилось за годы войны на 30 тыс. человек и теперь составляло около 55 тыс. Многие иерусалимляне продолжали голодать, множество жертв уносила малярия, в городе свирепствовали венерические болезни (на улицах города «работали» не менее 500 еврейских проституток — совсем девочек); еврейских сирот в Иерусалиме было без малого 3 тыс. Вейцмана, как и Лоуренса, поражали убожество и запустение, в которых находился Святой город: «Сделано все, чтобы осквернить и замарать самое святое. Невозможно себе даже представить такое извращенное святотатство». Как в свое время Монтефиоре и Ротшильд, Вейцман дважды пытался выкупить у муфтия Западную стену за 70 тыс. фунтов. Эти деньги предполагалось потратить на строительство нового жилья и переселение обитателей Магрибского квартала, дома которых подступали вплотную к Стене. Сами магрибинцы проявили к идее интерес, но семейство Хусейни блокировало все соглашения по этому вопросу.

Помощником иерусалимского шефа полиции и заместителем начальника военной полиции Алленби назначил двоюродного внука Мозеса Монтефиоре, который — не будь он евреем — мог бы рассчитывать и на пост начальника полиции. «В зоне Иерусалима широко распространены венерические болезни», — рапортовал майор Джеффри Себаг Монтефиоре, выставивший караулы у всех святых мест. Он регулярно производил облавы в публичных домах, как правило, битком набитых австралийской солдатней, и вынужден был тратить большую часть своего времени на расследование дел о связях солдат с несовершеннолетними девицами. «Бордели в Иерусалиме все еще доставляют множество неприятностей» — сообщал он Алленби в июне 1918 года. Помощник иерусалимского шефа полиции перенес все злачные места в своего рода гетто, которое прозвали Вазза[263], и организовал усиленный полицейский контроль на его границах. В октябре он докладывал: «Было нелегко вышибить австралийцев из их борделей. Но теперь Ваззу патрулирует целый эскадрон». Стандартный рапорт майора гласил: «Венерические заболевания продолжают процветать. Больше ничего в городе не произошло».

В кафе у Яффских ворот арабы и евреи обсуждали будущее Палестины: мнений у представителей обеих сторон было множество. Одни евреи выражали ультраортодоксальные взгляды, презирая кощунственный светский сионизм. Другие допускали создание и полную интеграцию еврейских колоний по всему Ближнему Востоку под управлением арабов. А крайние националисты мечтали о сильном еврейском государстве, в котором арабскому меньшинству отводилось бы подчиненное положение. Не было единства и у арабов: националисты и исламские фундаменталисты настаивали на высылке еврейских иммигрантов, демократические либералы приветствовали помощь евреев в строительстве арабского государства. Арабские интеллектуалы обсуждали, быть ли Палестине частью Сирии или Египта. Во время войны молодой иерусалимлянин Ихсан Турджман написал, что «египетский хедив должен быть королем Палестины и Хиджаза». А Халиль Сакакини заметил, что «идея присоединения Палестины к Сирии быстро завоевывает популярность». За объединение с Сирией выступало и Литературное общество, основанное Раджибом Нашашиби. Семейство Хусейни основало Арабский клуб. Но к Декларации Бальфура оба клана относились враждебно.

Ориентальный Сторрз: благодетельный деспот

20 декабря 1917 года в Иерусалим прибыл Рональд Сторрз, назначенный военным губернатором — «под стать Понтию Пилату», как он выразился. В холле отеля «Фаст» Сторрз сразу наткнулся на своего предшественника — генерала Бортона; тот был в купальном халате: «Иерусалим можно вытерпеть, либо лежа в ванне, либо в постели», — пожаловался Бортон. Сторрз, предпочитавший белые костюмы с яркими бутоньерками, обнаружил Иерусалим «на голодном пайке» и сделал наблюдение, что «евреи, как обычно, мало изменились». Он был по-настоящему окрылен своим назначением в Иерусалим, который для Сторрза стоял «особняком среди городов мира». Хотя, как и многим протестантам, ему претила «театральность» церкви Гроба Господня[264], а Храмовую гору он объявил «славной помесью пьяццы Сан-Марко и Большого двора кембриджского Тринити-колледжа», Сторрз чувствовал, что он просто рожден для того, чтобы управлять Иерусалимом: «Быть в силах словом, написанным или произнесенным, исправлять несправедливость, запрещать осквернение святынь, выказывать добрую волю — значит обладать властью аристотелевского „благодетельного деспота“».

Сторрз не был типичным колониальным бюрократом. Этот имперский фанфарон и сын викария был образцовым воплощением классического воспитанника Кембриджа с «удивительно космополитичными — для англичанина! — взглядами». Его друг Лоуренс, презиравший многих чиновников, отзывался о Сторрзе очень лестно: «Самый блестящий из англичан на Ближнем Востоке, утонченный, энергичный, хотя значительную часть своей энергии он расходовал на увлечения музыкой и литературой, скульптурой и живописью, на любовь ко всему прекрасному в мире». Лоуренс вспоминает, как его друг обсуждал достоинства Вагнера и Дебюсси на арабском, немецком и французском языках, хотя вообще «известный своей нетерпимостью Сторрз редко снисходил до общения». В Египте его оскорбительные колкости и коварные интриги стяжали ему нелицеприятное прозвище Ориентальный Сторрз — в честь лавки колониальных товаров, известной своими особенно жуликоватыми приказчиками[265].

Этот нетривиальный военный губернатор приступил к восстановлению обветшавшего и разрушенного Иерусалима с помощью пестрой команды помощников, в числе которых были: «кассир из какого-то рангунского банка, некий актер, а по совместительству — собственный импресарио, два сотрудника компании Томаса Кука, некий торговец картинами, военный инструктор, какой-то клоун, землемер, боцман, плававший по Нигеру, винокур из Глазго, органист, хлопковый брокер из Александрии, архитектор, почтовый служка из Лондона, египетский таксист, пара школьных учителей и миссионер».

Всего через несколько месяцев Сторрз основал благотворительное Проиерусалимское общество. Финансировали его армянский торговец оружием Василий Захарофф и американские миллионеры Эндрю Карнеги и Дж. П. Морган. Целью общества было не допустить, чтобы Иерусалим превратился «в какой-нибудь второсортный Балтимор».

Никто так не восхищался титулами, обычаями и колоритом города, как Сторрз. Он подружился не только с семейством Хусейни[266], но и с Вейцманом и даже с Жаботинским, о котором Сторрз говорил, что трудно найти «более галантного офицера и более обаятельного и культурного» человека. Вейцман, в свою очередь, следующим образом описывал Жаботинского: «Он был некрасив, но весьма обаятелен, невысок, убедительно говорил, был щедр, всегда готов помочь… И вместе с тем было в нем что-то театральное, аристократическое, нееврейское, необычное… трудно определимое».

Однако Сторрз считал тактику сионистов «кошмаром, который лучше всего описывает турецкая поговорка: „Младенец, который не плачет, не получит молока“». Сионисты вскоре заподозрили, что он им вовсе не симпатизирует.

Многие британцы также презрительно относились к Жаботинскому и другим российским евреям, которые с важным видом расхаживали по Иерусалиму в военных мундирах цвета хаки. Британцы втайне считали Декларацию Бальфура невыполнимой. Один сочувствующий евреям британский генерал передал Вейцману некую книгу — так состоялось первое знакомство сионистского вождя с «Протоколами сионских мудрецов». «Ее можно найти здесь в ранцах многих британских офицеров, и они верят тому, что в ней написано», — сказал генерал Вейцману. В то время «Протоколы» еще не были окончательно признаны подделкой и казались многим очень правдоподобными — это были дни, когда Британия открыто поддерживала сионизм, а в высших эшелонах власти большевистской России, по-видимому, преобладали еврейские комиссары[267].

Но Сторрз «был гораздо более проницателен, — вспоминал Вейцман. — Он был другом всем нам». Губернатор протестовал, когда евреи уверяли его, что он вместе с ними вот-вот подвергнется нападению погромщиков, и он также протестовал, когда арабы уверяли его, что эти строптивые «самоварные сионисты» не имеют ничего общего с Дизраэли. А когда губернатор рассказал премьер-министру о взаимных жалобах арабов и евреев, Ллойд Джордж процедил: «Что ж, в ту же минуту, когда какая-либо из сторон вдруг перестанет выражать недовольство, вы будете уволены».

Несмотря на тревоги арабов из-за Декларации Бальфура, Иерусалим два года жил в мире и спокойствии. Сторрз отремонтировал стены и Купол Скалы, провел уличное освещение, создал шахматный клуб и взорвал дозорную башню на Яффских воротах — наследие Абдул-Хамида. Кроме того, он много занимался переименованиями в Иерусалиме: «Евреи пожелали, чтобы отель „Фаст“ отныне именовался „Царь Соломон“, арабы же настаивали на названии „Султан Сулейман“; и то, и другое, несомненно, разделило бы Иерусалим пополам; назову-ка я его, пожалуй, „Алленби“». Он основал хор монахинь (и сам стал регентом этого хора!) и пытался выступать посредником в бесконечных распрях христиан из-за церкви Гроба Господня, сохраняя, впрочем, статус-кво в смысле принадлежности тех или иных частей церкви тем или иным конфессиям — точно так, как это было установлено султаном в 1852 году. Это устраивало православных, но не нравилось католикам[268], и когда Сторрз посетил Ватикан, папа упрекал его в том, что в Святом городе появилось множество отнюдь не благочестивых заведений — кинотеатров — и сотни проституток. В общем, британцам так и не удалось искоренить вековую вражду христианских конфессий.

Что уж говорить о Иерусалиме — вопрос о статусе всей Палестины в целом ни на йоту не приблизился к разрешению. Пико вновь напомнил о праве французов на Иерусалим. «Британцы даже понятия не имеют, как ликовали французы, когда Иерусалим был взят!», — восклицал он. «А представьте, что же тогда это значило для нас, взявших город!» — парировал Сторрз. Затем Пико попытался взять под покровительство Франции всех иерусалимских католиков, для чего созвал специальное собрание в церкви Гроба Господня, а во время пения «Тебе Бога хвалим» восседал на особом кресле среди церковных иерархов. Но эти планы провалились из-за возражений францисканцев.

Когда мэр города внезапно умер от воспаления легких (вполне возможно, из-за того, что ему пришлось слишком много раз сдавать город в весьма дождливый день), Сторрз назначил новым градоначальником его брата Мусу Казима аль-Хусейни. Но величественный новый мэр, служивший до этого губернатором различных османских провинций от Анатолии до Яффо, довольно скоро решил сделать своей главной заботой борьбу с сионистами. Иерусалимляне-арабы возлагали надежды на Великое Сирийское королевство под управлением принца Фейсала, друга Лоуренса Аравийского. На Первом конгрессе мусульманско-христианских ассоциаций, прошедшем в Иерусалиме, делегаты проголосовали за присоединение Палестины к Сирии Фейсала. Сионисты, сохранявшие непоколебимую уверенность в том, что большинство арабов рано или поздно смирятся с еврейской колонизацией Палестины, пытались развеять опасения местных жителей. Британцы призывали обе стороны к большему дружелюбию. Вейцман встретился с великим муфтием, заверил его, что евреи никак не угрожают арабским интересам, и преподнес в дар муфтию старинный Коран.

В июне 1918 года Вейцман в сопровождении Лоуренса отправился в путешествие через пустыню — ради встречи с Фейсалом в его лагере под Акабой. Это стало началом того, что Вейцман впоследствии несколько выспренне называл «дружбой длиною в жизнь». Лидер сионистов объяснил арабскому королю, что евреи будут развивать страну под защитой Великобритании. Для Фейсала же, однако, существовала большая разница между теми, кого Лоуренс называл «палестинскими евреями», и «евреями-колонистами»: с точки зрения Фейсала, важно было то, что первые говорили по-арабски, а вторые на идиш. Так или иначе, и Фейсал и Лоуренс надеялись, что сторонники шерифа и сионисты вполне способны объединить усилия в строительстве Сирийского королевства. Лоуренс говорил: «Я считаю, что именно евреи естественным образом доставят в Палестину закваску западной культуры, столь необходимую для всех стран Ближнего Востока». Вейцман вспоминал потом, что «Лоуренс относился к сионизму крайне положительно», так как верил, что «арабы только выиграют от образования в Палестине еврейского национального очага».

На встрече в Акабе Фейсал согласился поддержать притязания евреев в Палестине. Позднее, когда все трое снова встретились в Лондоне, он согласился, что Палестина могла бы принять «4–5 миллионов евреев без ущемления прав арабского крестьянства. Он тогда никак не мог подумать, что земли в Палестине может кому-то не хватить», и согласился на еврейское большинство в Палестине в составе Сирийского королевства — при условии, что корону получит он. Палестина была хорошим трофеем, и Фейсал готов был ради него на компромиссы.

Дипломатия Вейцмана поначалу приносила свои плоды. Он как-то пошутил, что «еврейское государство без университета — все равно что Монако без казино». 24 июля 1918 года Алленби отвез его на своем «роллс-ройсе» на гору Скопус. Там муфтий, англиканский епископ, два главных раввина и сам Вейцман заложили первые камни в основание Еврейского университета. Однако наблюдатели отметили, что муфтий участвовал в церемонии «скрепя сердце». В отдалении грохотала османская артиллерия, а гости, присутствовавшие на церемонии, спели сначала «Боже, храни короля!», а затем сионистский гимн «Надежда» («ха-Тиква»). «А под нами лежал Иерусалим, — вспоминал Вейцман, — сверкающий, как драгоценность».

Османы все еще ожесточенно сражались в Палестине; но и на европейском Западном фронте не видно было никаких признаков победы. В эти месяцы адъютант Сторрза время от времени докладывал начальнику, что его ожидает Бедуин. Сторрз заставал Лоуренса в своей библиотеке за чтением. А затем Бедуин-англичанин исчезал так же таинственно, как и появлялся. В мае того же года Сторрз познакомил Лоуренса с американским журналистом Лоуэллом Томасом, который сделал англичанину комплимент, сказав, что он похож «на одного из воскресших младших апостолов». Впоследствии именно Томас немало сделал для создания мифа о Лоуренсе Аравийском.

Только в сентябре 1918 года Алленби предпринял новое решительное наступление, разгромив турок и немцев в битве при Мегиддо. Тысячи германских и османских пленных были проведены по улицам Иерусалима. Второго октября Алленби разрешил Фейсалу — уже избранному, но еще не взошедшему на престол королю Сирии, — и полковнику Лоуренсу с его отрядами воинов шерифа освободить Дамаск. Но, как и подозревал Лоуренс, настоящие решения принимались уже далеко за пределами Ближнего Востока. Ллойд Джордж был решительно настроен сохранить за Британией Иерусалим. Позднее лорд Керзон сетовал: «Премьер-министр говорит об Иерусалиме почти с таким же энтузиазмом, как о своих родных холмах Средней Англии».

И в тот же момент, когда выдохшаяся Германия согласилась прекратить военное сопротивление, началось политическое лоббирование. Уже 11 ноября, в день подписания перемирия, Вейцман, заранее приглашенный в дом № 10 по Даунинг-стрит по другому поводу, застал Ллойд Джорджа «читающим псалмы почти со слезами на глазах». Лоуренс ходатайствовал перед лондонскими чиновниками о помощи арабам. Фейсал пытался убедить французов в Париже. Но когда англичане и французы начали дискуссию в Париже по вопросу раздела Ближнего Востока, Ллойд Джордж заявил, что Иерусалим завоевала Британия: «Другие же правительства лишь прислали по нескольку своих чернокожих полицейских — проследить, вероятно, чтобы мы не украли Гроб Господень!»

47. Победители и трофеи

1919–1920 гг.

Вудро Вильсон в Версале

Через несколько недель Ллойд Джордж и французский премьер Жорж Клемансо встретились в Лондоне и быстро все решили. В обмен на Сирию Клемансо был готов на очень большие уступки:

В январе 1919 года Вудро Вильсон — первый американский президент, выехавший за пределы Америки во время своего правления, — прибыл в Версаль, чтобы вместе с Ллойд Джорджем и Клемансо заключить мир с Германией. Прибыли в Версаль и главные герои Ближнего Востока — Фейсал с Лоуренсом, — стремившиеся помешать установить французский контроль над Сирией; приехал и Вейцман, надеявшийся сохранить присутствие британцев в Палестине и добиться международного признания Декларации Бальфура. Само присутствие Лоуренса в роли советника Фейсала — в британской униформе, но с арабской куфией на голове — вызывало сильнейшее раздражение у французов. Они попытались отстранить его от участия в конференции.

Вильсон, этот вирджинский профессор-идеалист, ставший политиком, кандидатом от Демократической партии, президентом США, а теперь выступавший в качестве международного арбитра, заявил, что «любые территориальные решения, необходимость в которых возникла в результате этой войны, должны отвечать интересам и пользе местного населения». Он отказался поддержать раздел Ближнего Востока между двумя империями, и скоро трое самых могущественных людей в мире возненавидели друг друга. Вильсон находил Ллойд Джорджа «скользким». 78-летний Клемансо, лавировавший между непоколебимо уверенным в своей правоте Вильсоном и думающим только о территориальных захватах Ллойд Джорджем, сетовал: «Я словно зажат между Иисусом Христом и Наполеоном Бонапартом». Остроумный Вейцман и застегнутый на все пуговицы американец отлично поладили. Ллойд Джорджа восхищал идеализм последнего, позволивший Британии получить все, чего она хотела. В обшитой деревянными панелями парижской зале, обставленной книгами, этим олимпийцам предстояло решить будущее мира; и их действия поразили даже циника Бальфура, наблюдавшего, как «три всемогущих и совершенно невежественных человека перекраивают границы континентов».

Амбиции Клемансо были столь же наглыми, как и претензии Ллойд Джорджа. На встрече с Лоуренсом Клемансо оправдывал свои притязания на Сирию тем, что французы, дескать, правили Палестиной во времена крестоносцев. «Это так, — ответил Лоуренс, — но ведь крестоносцы потерпели поражение, не правда ли?» Кроме того, крестоносцы никогда не владели Дамаском — а это и был самый желанный трофей Клемансо и краеугольный камень национальных надежд арабов. Французы не оставляли надежд на раздел Иерусалима по соглашению Сайкса — Пико, но британцы теперь отказывались вообще признавать этот договор.

Американский президент, сын проповедника-пресвитерианца, одобрил Декларацию Бальфура. «Подумать только, — говорил Вильсон, — я, сын простого пастора, смогу помочь возвратить Святую землю ее народу». Влияние на Вильсона оказали как протестантский филосемитизм в целом, так, в частности, и его советник Луис Брандейс, еврей из Кентукки, назначенный Вильсоном в 1916 году судьей Верховного Суда Соединенных Штатов и пробывший на этом посту до выхода на пенсию. «Народный адвокат» Брандейс являл собой образчик американского ученого и неподкупного общественного деятеля. В 1914 году только 15 тыс. из 3 млн. американских евреев были членами его Американской сионистской организации. К 1917 году в нее входили уже сотни тысяч американских евреев. Евангельские христиане лоббировали сионизм, а экс-президент Тедди Рузвельт, побывавший в Святом городе со своими родителями еще мальчиком, поддерживал «сионистское государство вокруг Иерусалима».

От Вильсона не ускользнуло опасное и болезненное противоречие между сионизмом и стремлением арабов к самоопределению. На каком-то этапе переговоров англичане предложили некий Американский мандат — новый термин, призванный обозначить нечто среднее между протекторатом и провинцией. Вильсон с интересом отнесся к этой возможности. Но, постоянно наблюдая ожесточенную схватку англичан и французов из-за Палестины и Сирии, он направил в бывшие Османские провинции так называемую комиссию Кинга — Крейна для выяснения настроений арабов. Комиссия, которую возглавили Чарльз Ричард Крейн — богатый чикагский промышленник и признанный знаток арабской культуры и политики, — и Генри Черчилль Кинг, председатель Оберлинского колледжа, математик и философ, — пришла к выводу, что большинство палестинских и сирийских арабов желают жить в Великой Сирии, королевстве Фейсала, под американским протекторатом. Но вывод комиссии никак не повлиял на исход переговоров — Вильсону не удалось обуздать своих союзников-империалистов. Через два года только что созданная Лига Наций закрепила за Британией Палестину, а за Францией — Сирию. Это решение Лоуренс назвал «трюк с мандатом».

8 марта 1920 года Фейсал был провозглашен королем Сирии (которая в ту пору включала территорию современных Ливана и Израиля). Своим министром иностранных дел он назначил уроженца Иерусалима Саида аль-Хусейни, а брат муфтия Амин на короткий срок получил должность в королевском суде. Воодушевленные появлением на карте мира нового арабского королевства, палестинские арабы приободрились и осмелели перед лицом сионистской угрозы. Вейцман предупреждал, что скорые проблемы неизбежны. Жаботинский и бывший российский революционер Пинхас Рутенберг[269] тайно формировали еврейские отряды самообороны; их численность скоро достигла 600 человек. Но Сторрз пренебрег сигналами об опасности.

Сторрз: беспорядки Наби Муса — первые выстрелы

Субботним утром 20 апреля 1920 года в городе, переполненном еврейскими и христианскими паломниками, на праздник Наби Муса собрались до 60 тыс. человек. Верховодили среди них представители семейства Хусейни. Вазиф Джавгарийе записал в дневнике, что они пели песни в знак протеста против Декларации Бальфура. Младший брат муфтия Хадж Амин аль-Хусейни подстрекал народ, потрясая портретом Фейсала: «Это ваш король!» «Палестина — наша земля, — взвыла в ответ толпа. — Евреи — наши псы!» Толпы людей хлынули в Старый город. Попавшийся им на пути старик-еврей был забит палками.

Как вспоминал впоследствии Халиль Сакакини, внезапно «ярость переросла в безумие». Из-под одежды показались кинжалы и дубинки, слышались вопли: «Религия Мухаммеда была основана мечом!» Город, по словам Вазифа, «превратился в поле битвы». Толпа ревела: «Смерть евреям!» И Сакакини, и Вазиф, оба ненавидевшие жестокость, вознегодовали не только на сионистов, но и на британцев.

Сторрз, покинув англиканскую церковь после утренней службы, сразу понял: Иерусалим вышел из-под контроля. Он бросился в штаб-квартиру в Австрийском хосписе, чувствуя себя так, словно кто-то «насквозь пронзил шпагой его сердце». В Иерусалиме у Сторрза было всего 188 полицейских. На следующий день беспорядки только усилились, и евреи начали всерьез опасаться, что арабы истребят их всех до единого. Вейцман кинулся к Сторрзу с требованием о помощи; Жаботинский и Рутенберг взяли в руки оружие и привели 200 вооруженных евреев к полицейскому управлению на Русском подворье. Сторрз запретил самовольное вооружение добровольцев, и тогда Жаботинский со своими дружинниками организовал патрулирование за стенами Старого города, постоянно ввязываясь в стычки с арабами — именно в этот день началась стрельба.

В Старом городе некоторые улицы Еврейского квартала были в форменной осаде; арабы изнасиловали нескольких еврейских девушек. Британцы тем временем бросили все силы полиции на поддержание порядка во время схождения Благодатного огня. Но когда какой-то сириец сдвинул с места коптскую кафедру, «все двери ада разверзлись», началась общая свалка, во время которой загорелись двери храма. Когда один из британских чиновников пытался выбраться из церкви, из соседнего окна выпала маленькая арабская девочка, сраженная шальной пулей.

Дружинник Жаботинского по имени Неемия Рубицов и еще один из их товарищей, спрятав пистолеты под медицинскими белыми халатами, пробрались в Старый город в карете скорой помощи, чтобы организовать оборону. Рубицов родился на Украине, был принят Бен-Гурионом в Еврейский легион и взял новую фамилию — Рабин. Стараясь успокоить и организовать перепуганных евреев, Рабин познакомился с «Красной Розой» Коэн, пылкой бывшей большевичкой, только что приехавшей из России. Они полюбили друг друга и позднее поженились. «Я родился в Иерусалиме», — подчеркивал их сын Ицхак Рабин, который по прошествии многих лет, будучи начальником генштаба израильской армии, лично разработал и возглавил операцию по захвату Иерусалима.

Герберт Сэмюэл: Палестина, одна штука, полностью

К тому времени, когда волнения удалось подавить, погибли пятеро евреев и четверо арабов, 216 евреев и 23 араба были ранены. За участие в «мятеже Наби Муса» были отданы под суд 39 евреев и 161 араб. Сторрз приказал провести обыски в домах Вейцмана и Жаботинского. Последнего обвинили в хранении оружия и приговорили к 15 годам тюремного заключения. Молодого Амина Хусейни — по словам Сторрза, «главного зачинщика» беспорядков — осудили на десять лет, но ему удалось бежать из Иерусалима. Сторрз отправил в отставку мэра Мусу Казима Хусейни, хотя британцы наивно обвиняли в насилии «евреев-большевиков» из России.

Либерал Вейцман и социалист Бен-Гурион все еще не теряли надежду на то, что со временем еврейскому национальному очагу удастся выработать какую-то форму мирного сосуществования с арабами. Бен-Гурион отказывался замечать арабский национализм: он искренне желал, чтобы арабские и еврейские рабочие жили «в гармонии и дружбе», хотя иногда и восклицал: «Никакое решение невозможно! Мы хотим, чтобы эта страна была нашей. Арабы хотят, чтобы она была их». Сионисты начали реорганизовывать свою старую службу самообороны «ха-Шомер» в более эффективную и многочисленную подпольную боевую организацию — «Хагану».

Каждый акт насилия приводил в еще большую ярость экстремистов с обеих сторон. Жаботинский совершенно трезво осознавал, что арабский национализм столь же реален, как сионизм. Он был совершенно убежден, что будущее еврейское государство, которое, по его мнению, должно было располагаться на обоих берегах Иордана, неминуемо столкнется с яростным противостоянием арабов и защитить его можно будет только с помощью «железной стены». В середине 1920-х годов Жаботинский создал Союз сионистов-ревизионистов; молодежное отделение этой партии называлось «Бейтар», его члены носили полувоенную форму и проводили парады. Жаботинский мечтал создать новый тип еврейского колониста, активиста, который не зависел бы от «благовоспитанного» лоббиста Вейцмана. Жаботинский был непоколебимо убежден, что еврейское государство должно строиться на принципах абсолютного равенства двух народов без какого бы то ни было вытеснения арабов. Когда в 1922 году к власти в Италии пришел Бенито Муссолини, Жаботинский высмеял культ дуче: «Самое нелепое из всех слов — вождь. Только скоту нужны вожаки. У цивилизованных людей „вождей“ не существует». Тем не менее, либерал Вейцман называл самого Жаботинского «фашиствующим», а Бен-Гурион даже прозвал его «дуче».

Король Фейсал — надежда арабских националистов — совершенно не устраивал Францию, которая получила Сирию после раздела Османской империи и не желала ни с кем делиться властью. Французы легко разбили плохо вооруженную и плохо организованную армию Фейсала, и король, чтобы избежать дальнейшего кровопролития, отказался от власти и покинул страну. Так были окончательно разрушены планы Лоуренса. Конец Великой Сирии и иерусалимские мятежи способствовали формированию палестинской национальной идентичности[270].

24 апреля 1920 года на конференции в Сан-Ремо Ллойд Джордж подписал мандат на управление Палестиной, имевший в основе Декларацию Бальфура, и назначил первым верховным комиссаром Палестины Герберта Сэмюэла. 30 июня Сэмюэл прибыл в Иерусалим во всем великолепии: в белой униформе, тропическом шлеме с султаном и при шпаге. Встреча, устроенная комиссару, была не менее помпезной — ему салютовали 17 пушек. Сэмюэл был евреем и сионистом, но прежде всего он был прагматиком. Ллойд Джордж находил его «сдержанным и холодным», некий журналист уподобил его «бесстрастной устрице», а одному из чиновников казалось даже, что Сэмюэл «в мыслях постоянно находился в своем шкафу с бумагами».

Тем не менее во время официальной церемонии передачи полномочий Сэмюэл счел возможным сдержанно пошутить, приложив к пакету официальных бумаг расписку со следующим текстом: «Получена от генерал-майора сэра Луиса Дж. Болса Палестина, одна штука, комплектность полная, ошибок и недостач не замечено». Но ошибок предстояло еще очень много.

Мягкая тактичность Сэмюэла умиротворила Палестину после шока от событий Наби Муса. Верховный комиссар сделал своей резиденцией комплекс «Августа Виктория» на Масличной горе, выпустил из тюрьмы Жаботинского, извинился перед Амином Хусейни, временно ограничил еврейскую иммиграцию и постарался умиротворить арабов. Британские интересы были на тот момент уже не совсем те же, что в 1917 году. Керзон, теперь министр иностранных дел, негативно относился к безраздельной поддержке сионизма и пытался денонсировать некоторые из обещаний Бальфура. Да, у евреев должен быть свой «национальный очаг», но вовсе не государство в полном смысле слова — ни сейчас, ни когда-либо позже. Вейцман чувствовал себя преданным, но арабы даже такую позицию считали гибельной для себя. К 1921 году в Палестину прибыло 18,5 тыс. евреев. В последующие восемь лет Сэмюэл разрешил въезд еще 70 тыс. еврейских переселенцев.

А весной 1921–го в Иерусалим в сопровождении своего советника Лоуренса Аравийского прибыл босс Сэмюэла — Уинстон Черчилль, министр по делам колоний.

Черчилль создает современный ближний восток: решение Лоуренса о шерифах

«Мне очень понравился Уинстон, — признавался потом Лоуренс. — И я испытываю к нему большое уважение». Черчилль к этому времени построил яркую карьеру и пользовался прочной репутацией смелого авантюриста, никогда не забывающего о саморекламе и всегда в конце концов добивающегося успеха. Теперь 45-летний министр по делам колоний должен был ответить на один вопрос: каков приемлемый уровень кровопролития и военных расходов с точки зрения сохранения в составе империи новоприобретенных провинций — ведь Ирак и так уже был на грани кровавого антибританского мятежа. Черчилль созвал в Каире конференцию, чтобы передать ряд властных полномочий арабским правителям, сохранив при этом британское влияние. Лоуренс тут же предложил преподнести новое королевство Ирак Фейсалу.

12 марта 1920 года Черчилль собрал своих экспертов-арабистов в отеле «Семирамида». У их ног играла пара детенышей сомалийских львов. Черчилль любил роскошь и не испытывал ни малейшего желания познакомиться поближе с «неблагодарными пустынями». Но Лоуренсу роскошь претила. «Мы живем в отеле из мрамора и бронзы, — писал он. — Очень дорогом и роскошном — ужасное место. Я готов уже стать большевиком. Здесь присутствуют все, кто вообще сейчас есть на Ближнем Востоке. Послезавтра мы едем в Иерусалим. Мы — просто воплощение счастливого семейства: полное согласие по всем важным вопросам». Последние слова означали, что Черчилль согласился с предложением Лоуренса о дальнейшей судьбе мекканских шерифов; таким образом, Лоуренс имел право считать, что честь Британии, попранная, когда шерифам были даны ложные обещания, восстановлена.

С начала XIII века шерифами Мекки неизменно были члены семьи Хашим. Теперь старый шериф Хусейн был не в силах противостоять фундаменталистам-ваххабитам, которые под началом ибн Сауда постепенно завоевывали Хиджаз и весь полуостров[271]. Когда сын Хусейна Абдалла во главе 1350 воинов попытался отбить саудитов, он потерпел полный крах, вынужден был полуодетым бежать через дыру в заднем пологе своей палатки и вообще чудом уцелел. При разделе наследия Османской империи Хашимиты планировали, что Фейсал будет управлять Сирией и Палестиной, тогда как Абдалла станет королем Ирака. Теперь же, когда Фейсал получал Ирак, Абдалла оставался ни с чем.

И пока в Каире проходила созванная Черчиллем конференция, Абдалла повел 30 своих офицеров и 200 бедуинов через пустыню в Трансиорданию (в то время это формально была часть подмандатной британской территории) с целью заполучить суверенное владение — пусть небольшое и захудалое, но все же свое собственное (лорд Керзон, впрочем, считал, что Абдалла «слишком большой петух для столь маленькой навозной кучи»). Черчилль узнал об этой эскападе постфактум, и Лоуренс посоветовал министру поддержать Абдаллу. Черчилль попросил Лоуренса пригласить принца на встречу в Иерусалиме.

В полночь 23 марта Черчилль со своей супругой Клементиной отбыл поездом в Иерусалим. В Газе их приветствовали толпы ликующего народа: «Да здравствует министр!», «Расправьтесь с евреями! Перережьте им глотки!» Черчилль, ничего не понимая по-арабски, добродушно махал в ответ цилиндром.

В Иерусалиме он остановился у Сэмюэла в «Августе Виктории». Там он четырежды встречался со «скромным и дружелюбным» Абдаллой и обласкал покорителя Трансиордании, которого повсюду сопровождал Лоуренс. Абдалла, мечтавший о хашимитской империи, полагал, что лучшим исходом и для евреев, и для арабов было бы жить вместе под его управлением в едином королевстве, к которому впоследствии надлежит присоединить Сирию. Черчилль в ответ предложил ему Трансиорданию с условием, что Абдалла признает французскую Сирию и британскую Палестину. Принц неохотно согласился. Так Черчилль создал новую страну: «Эмир Абдалла в Трансиордании, — вспоминал он, — которую я отдал ему в один воскресный вечер в Иерусалиме…»

Миссия Лоуренса, который наконец посадил своих друзей-принцев Фейсала и Абдаллу каждого на свой трон, была завершена.

Иерусалимские арабы явились к Черчиллю с петицией, утверждая в лучших традициях «Протоколов сионских мудрецов», что «евреи состоят в числе самых активных поборников разрушения во многих странах», а сионисты хотят «подчинить весь мир». Черчилль принял делегацию, которую возглавил бывший мэр города Муса Казим аль-Хусейни, но сильно разочаровал своих гостей:

«Я нахожу соображения, изложенные в вашем обращении, отчасти необъективными, а отчасти неверными. Вы просите меня отменить Декларацию Бальфура и остановить иммиграцию. Боюсь, это не в моих силах и совсем не входит в мои планы… Более того, я считаю абсолютно справедливым, что у разбредшихся по всему миру евреев наконец должна появиться родная земля, где они могли бы объединиться как нация. И где еще жить этому народу, как не в Палестине, с которой неразрывно связаны 3000 лет еврейской истории?.. При этом никто не собирается притеснять или угнетать арабов — напротив, они смогут воспользоваться всеми благами, которые принесет прогресс сионистского движения.

Я бы хотел напомнить вам содержание второй части Декларации Бальфура, где подчеркивается священная неприкосновенность ваших гражданских прав… Жаль, что вы столь мало цените гарантированную вам свободу. Ведь она имеет первостепенное значение, и вы должны уметь добиваться реализации своих прав. А покуда остается в силе одно обещание, продолжает действовать и другое. Мы обязуемся честно выполнить оба… Палестина должна стать „местом поселения народов“ — нескольких народов, а не одного. В этом вся суть».

Отец Черчилля привил ему в свое время уважение к евреям[272], и Уинстон считал сионизм естественным результатом двухтысячелетних гонений еврейского народа. В эпоху «красной угрозы», когда Ленин создавал Советскую Россию, Черчилль верил, что сионизм — это «противоядие» «обезьяньему кривлянию большевизма», которое представляет собой якобы «еврейское движение» во главе с дьявольским призраком под названием «еврей-интернационалист».

Черчилль любил Иерусалим, где, как он заявил на открытии Британского военного кладбища на горе Скопус, «покоится прах халифов, крестоносцев и Маккавеев!» Министра влекло на Храмовую гору, и он бывал там при любом случае, сожалея о времени, проведенном вдали от нее. Перед его возвращением в Англию неожиданно умер иерусалимский муфтий. Сторрз не так давно уже сместил с поста мэра Хусейни, и еще больше восстанавливать против себя членов этого знатного семейства, лишив их также и права на должность муфтия, казалось опрометчивым. А кроме того, британцам нравилась сама идея клановой бюрократической преемственности, напоминавшая им карьеры представителей их собственного родового английского дворянства. Поэтому Сэмюэл и Сторрз решили, что мэра и муфтия следует избирать из представителей двух самых выдающихся иерусалимских кланов: их традиционное соперничество обещало появление в Иерусалиме своих Монтекки и Капулетти.

48. Британский мандат

1920–1936 гг.

Муфтий против мэра: Амин Хусейни против Раджиба Нашашиби

Человек, которого они сделали мэром, был воплощением «араба с бульваров»: Раджиб Нашашиби курил сигареты с мундштуком, носил трость и был первым жителем Иерусалима, купившим автомобиль — зеленый американский «Паккард», за рулем которого всегда сидел американский шофер. Обходительный и учтивый Нашашиби, наследник апельсиновых рощ и особняков самого молодого, но самого богатого клана[273], бегло говоривший по-французски и по-английски, когда-то представлял Иерусалим в парламенте Османской империи и частенько обращался к Вазифу с просьбами организовать «вечеринку» или дать пару уроков игры на лютне ему самому либо одной из его пассий. Теперь, став мэром, он устраивал по два приема в год: один для друзей, второй — в честь верховного комиссара. Как ветеран антисионистских кампаний он отнесся к роли иерусалимского градоначальника и лидера Палестины очень серьезно.

Человек, которого они назначили верховным муфтием, был двоюродным братом Нашашиби, и его звали Хадж Амин Хусейни. Сторрз представил нового муфтия (одного из зачинщиков мятежа Наби Муса) верховному комиссару, и тот сумел произвести хорошее впечатление. «Приятный, воспитанный, хорошо образованный и хорошо одетый человек с сияющей улыбкой, светлыми волосами, голубыми глазами, рыжей бородой и своеобразным чувством юмора», — так описывал его племянник мэра Насреддин Нашашиби. — «Правда, когда он шутил, взгляд его оставался холодным и равнодушным». Хусейни спросил Сэмюэла: «Кого вы предпочитаете — открытого противника или коварного друга?» Сэмюэл ответил: «Открытого противника, разумеется». Этот ответ сухо прокомментировал Вейцман: «Говорят, нет лучше лесника, чем старый браконьер. Но не из всякого браконьера выходит хороший лесник». Из Хусейни же получился, по словам ливанского историка Жильбера Ашкара, «человек, страдающий манией величия и считающий себя лидером всего исламского мира».

К слову сказать, на выборах муфтия Хусейни проиграл — а выиграл Джаралла. Хусейни занял лишь четвертое место. Поэтому англичане, гордившиеся своей системой управления, которую они называли «тоталитаризм, смягченный добросердечием», просто-напросто аннулировали итоги выборов и назначили своего ставленника, несмотря даже на то, что Хусейни было всего 26 лет и он так и не завершил свое религиозное образование в Каире. Затем Сэмюэл еще более расширил властные и финансовые полномочия нового муфтия, обеспечив ему поддержку на выборах председателя новой организации — Верховного мусульманского совета.

Хусейни являлся выразителем исламской традиции, Нашашиби — османской. Оба противостояли сионизму, но Нашашиби был убежден, что под давлением британцев арабы пойдут на переговоры. Хусейни же к концу своего извилистого пути стал непримиримым националистом, не приемлющим никаких компромиссов. Начав как пассивный британский союзник, он в конечном итоге не просто занял антибританскую позицию, которой придерживались многие арабы, а сделался воинствующим антисемитом, приветствовавшим «окончательное решение» Гитлера. Итак, можно сказать, что самым ярким достижением Сэмюэла было назначение на должность и дальнейшее продвижение муфтия Хусейни — ярого врага сионизма и самой Британии. С другой стороны, бесспорно, что никто не принес столько бедствий собственному — арабскому — народу и не вверг его в такие неурядицы, как Хусейни. Да и положительный — и, разумеется, невольный — вклад муфтия в сионистское движение также невозможно переоценить.

Муфтий: битва за стену

Первые британские проконсулы поздравляли себя с тем, что им удалось установить в Иерусалиме порядок. В июне 1925 года Сэмюэл вернулся в Лондон, заявив с поистине олимпийской уверенностью: «Дух беззакония обуздан». Конечно, это была иллюзия. Годом позже Сторрз и вовсе покинул мирный, похорошевший город ради того, чтобы стать губернатором Кипра, а впоследствии Северной Родезии, хотя до конца дней своих и вздыхал, что «после Иерусалима уже не может быть продвижения по службе». Новым верховным комиссаром назначили виконта Пламера, фельдмаршала с моржовыми усами, которого за глаза звали Старой сливой или Папашей Пламером. Из-за сокращения финансирования Пламеру приходилось поддерживать порядок в городе с помощью значительно меньшего числа солдат, нежели было в распоряжении Сэмюэла. Но он излучал обнадеживающее спокойствие, прогуливаясь без охраны по улицам Иерусалима. Когда чиновники сообщали ему об опасных признаках напряжения политической обстановки, он отмахивался: «Нет никакой политической обстановки. И не надо создавать ее!»

Но совсем скоро, как раз когда Старая слива был отправлен в отставку по состоянию здоровья, а новый комиссар еще не прибыл в Иерусалим, выяснилось, что политическая обстановка таки наличествует. В канун Йом-Кипура 1928 года шамес (служитель синагоги) по имени Ноа Гладстон установил у Западной стены небольшую перегородку, чтобы, в соответствии с иудейским законом, разделить молящихся мужчин и женщин. В прежние годы небольшие перегородки и стулья для пожилых верующих также не раз ставились у стены в этот важный день. Но на этот раз муфтий заявил, что евреи нарушили существующий статус-кво.

Мусульмане верили, что именно у Стены Мухаммед привязал своего волшебного коня аль-Бурака во время Ночного путешествия в Иерусалим, и еще в XIX веке османы использовали примыкающий к стене туннель в качестве стойла для ослов. Формально Стена принадлежала не евреям, а мусульманскому вакфу Абу Майдан, учрежденному еще Афдалем, сыном Саладина. То есть она была «исключительно мусульманской собственностью». Мусульмане опасались, что свободный доступ иудеев к Стене рано или поздно закончится возведением Третьего Храма на месте исламских святынь. С другой стороны, Западная Стена оставалась самым святым местом для иудаизма, и палестинские евреи были убеждены, что различные британские ограничения — и теснота пространства, разрешенного для молитвы у стены, и даже запрет трубить в рог (шофар) в День искупления и в дни еврейского Нового года — все это просто-напросто продолжение многовековых мусульманских репрессий, лишь подтверждающих необходимость сионизма.

На следующий день преемник Сторрза на посту губернатора Эдвард Кит-Роуч, любивший величать себя пашой Иерусалимским, приказал полиции произвести облаву у Стены прямо во время молитвы Судного дня — самого священного в иудейском календаре. Полицейские избивали евреев и вырывали стулья из-под стариков. Это явно не был «звездный час» Британии. Муфтий торжествовал, при каждом удобном случае напоминая, что конечная «цель евреев — завладеть мечетью аль-Акса». В результате он успешно спровоцировал новые нападения на евреев, которых забрасывали камнями, избивали и изводили громкой музыкой, звучащей со Стены. Члены молодежного «Бейтара» Жаботинского провели демонстрацию за свободный доступ евреев к Стене.

Обе стороны нарушали османский статус-кво, который уже давно не отражал реальности. Репатриация евреев и скупка арабских земель, вполне естественно, вызывали недовольство арабов. Только с момента принятия Декларации Бальфура в Палестину прибыло около 90 тыс. еврейских иммигрантов. В одном лишь 1925 году евреи приобрели в собственность у различных арабских семей и кланов почти 18 тыс. га земли. Но о Третьем Храме мечтало лишь незначительное меньшинство ультрарелигиозных евреев. Подавляющее большинство верующих просто хотело иметь возможность молиться у своей святыни. Новый Верховный комиссар Джон Ченслер, похожий, как говорили, на «красивого шекспировского актера», обратился к муфтию с просьбой продать Стену, чтобы иудеи могли отгородить у ее подножия хотя бы небольшой дворик. Муфтий отказался. Для евреев Стена была символом их религиозной свободы и права на существование на родной земле. А для арабов символом сопротивления и национальной государственности стал аль-Бурак — волшебное летающее существо с человеческой головой.

Дурные предчувствия и клаустрофобия захлестнули город. «Иерусалимское уныние» испытал и Артур Кёстлер, молодой венгерский сионист, живший тогда в Иерусалиме и писавший для газеты Жаботинского. Иерусалим «прекрасен надменной и одинокой красотой горной крепости, высящейся в пустыне[274]», — подметил он; город «трагичен без катарсиса». Эта «трагическая красота» и «бесчувственная атмосфера» рождали печаль и тоску. Кёстлер стремился вырваться в вульгарный Тель-Авив. В Иерусалиме ему постоянно мерещилось, будто «гневный лик Яхве нависает над горячими скалами».

Летом 1920 года муфтий распорядился расширить переулок под Западной Стеной, что превратило подножие святыни в оживленную арабскую улицу, наводненную ослами и пешеходами. А еврейская молитва стала вовсе не слышна на фоне призывов муэдзина и суфийских гимнов. В любом из соседних переулков любой еврей мог подвергнуться нападению. По всей Палестине прокатились демонстрации протеста, на которых тысячи евреев скандировали лозунг «Стена — наша!». Ченслера не было в городе, когда 15 августа к Стене в полном молчании под охраной британских полицейских прошли маршем 300 сионистов и членов «Бейтара» во главе с историком Иосефом Клаузнером (дядей знаменитого израильского писателя Амоса Оза). У Стены демонстранты с пением развернули сионистский флаг. На следующий день после пятничной молитвы две тысячи спустившихся от аль-Аксы арабов атаковали евреев, пытаясь отогнать их от Стены и избивая всякого, кто пробовал оказать сопротивление. 17 августа еврейский мальчик случайно забросил футбольный мяч в арабский сад. Он хотел достать мяч, но был убит. Во время его похорон еврейская молодежь попыталась атаковать Мусульманский квартал.

После пятничной молитвы 23 августа тысячи мусульман, подстрекаемые муфтием, снова вырвались из аль-Аксы и напали на евреев. Соперники муфтия, семейство Нашашиби, начали урезонивать толпу. Некоторые мужественные и авторитетные горожане-арабы даже пытались преградить путь разъяренным погромщикам — но тщетно. Арабы ворвались в Еврейский квартал, в соседний квартал Монтефиоре и на окрестные улочки: в результате было убито больше 30 евреев. Только в одном из иерусалимских домов арабы расправились с целой семьей из пяти человек. В Хевроне жертвами бойни стали 59 евреев. Арабам пытались дать отпор члены «Хаганы» — сионистской вооруженной милиции, основанной еще в 1920 году. Во всей Палестине в этот момент было всего 292 британских полицейских. Поэтому для наведения порядка пришлось срочно перебрасывать войска из Каира. В итоге кровопролития 131 еврей пал от руки арабов, в то время как большинство из 116 погибших арабов были застрелены британскими солдатами.

Беспорядки, которые у арабов получили название «Восстание аль-Бурак», привели британцев в замешательство. «Я не знаю никого, кто мог бы быть хорошим Верховным комиссаром Палестины, — разве что сам Господь», — признался Ченслер сыну. Политика Бальфура явно больше не действовала. Опубликованный в октябре 1930 года меморандум министра по делам колоний лорда Пассфилда — так называемая «Белая книга Пассфилда[275]» — предлагал ограничение иммиграции евреев в Палестину и отказ от идеи еврейского национального очага. Сионисты негодовали. «Восстание аль-Бурак» подогрело экстремизм обеих сторон. Растущее насилие и Белая книга Пассфилда дискредитировали Вейцмана с его англофильством: сионисты не желали больше зависеть от Британии; многим из них жесткий национализм Жаботинского казался теперь гораздо более действенным.

На 17-м Сионистском конгрессе (Базель, 30 июня — 15 июля 1931 года) Жаботинский атаковал Вейцмана, который как раз в это время пытался убедить британского премьер-министра Рамсея Макдональда отменить Белую книгу. В результате Макдональд написал Вейцману письмо (и оно было зачитано в парламенте), в котором подтвердил, что Декларация Бальфура действует, отменил ограничения на еврейскую иммиграцию и сделал еще несколько уступок сионистам. Арабы назвали этот документ «Черным письмом». Тем не менее разочарованный Вейцман покинул пост председателя Сионистской организации и на время вернулся к науке.

«Хагана», которая до сих пор занималась в основном защитой еврейских поселений от набегов бедуинов, продолжала расширяться, вооружаться и постепенно превращалась в организацию армейского типа. Однако крайние националисты, сторонники Жаботинского, желавшие дать более решительный отпор арабам, основали собственную военную структуру — Национальную военную организацию («Иргун Цваи Леуми»), сначала очень немногочисленную. Сам Жаботинский за призывы к вооруженному сопротивлению был выслан британскими властями из Палестины, однако оставался чрезвычайно популярен среди еврейской молодежи и в Палестине, и в Восточной Европе. Но не он, а Давид Бен-Гурион сменил Вейцмана в качестве лидера еврейского общества Палестины в те же самые годы, когда муфтий Хусейни стал наиболее авторитетным лидером палестинских арабов.

В декабре 1931 года муфтий вышел на мировую политическую арену: как один из авторитетных исламских лидеров и бесспорный национальный лидер арабской Палестины он председательствовал на состоявшемся в Иерусалиме Всемирном Исламском конгрессе. В конгрессе участвовали 130 делегатов из 22 мусульманских стран, и хотя Хусейни не удалось добиться от конгресса поддержки всех своих идей, это, несомненно, был его звездный час, и успех вскружил ему голову. Муфтий остался непримиримым противником любых сионистских колоний в Палестине, хотя его соперники и оппоненты — семейство Нашашиби во главе с мэром Иерусалима, кланы Даджани и Халиди — считали, что и для арабов, и для евреев было лучше делать шаги к примирению и улаживать все разногласия путем переговоров. Муфтий, не терпевший никаких возражений, заклеймил соперников «просионистскими предателями», а семью Нашашиби даже обвинил в том, что в их жилах якобы течет еврейская кровь, каковой факт они тщательно скрывают. Нашашиби попытались сместить Хусейни с поста председателя Всемирного Исламского конгресса, но потерпели неудачу. Муфтий в ответ исключил своих противников из всех исламских организаций, которые он контролировал. Британцы, слабые и нерешительные, склонялись скорее к поддержке радикалов, а не умеренных арабских лидеров: в 1934 году новый верховный комиссар генерал Артур Вокхоп отказал в покровительстве мэру Нашашиби. Однако он же поддержал кандидатуру на пост градоначальника представителя семейства Халиди. Соперничество между кланами Хусейни и Нашашиби стало лишь еще более ожесточенным.

Мир погружался во тьму, ставки росли. На фоне усиления фашизма любой компромисс рассматривался как проявление слабости, а насилие теперь казалось не только допустимым, но и весьма привлекательным политическим инструментом. 30 января 1933 года Гитлер стал канцлером Германии. Всего через два месяца, 31 марта, муфтий тайно посетил Генриха Вольфа, германского консула в Иерусалиме, чтобы заявить: «Мусульмане Палестины приветствуют новый режим, надеются на расширение фашистского антидемократического руководства». И добавил: «Мусульмане надеются на бойкот евреев в Германии».

Приход к власти Гитлера встревожил многих европейских (прежде всего германских) евреев. Затихшая было иммиграция вновь оживилась, навсегда изменив демографический баланс Палестины. В 1933 году в Палестину переселилось 37 тыс. евреев, в 1934 году — еще 45 тыс. В 1936 году в Иерусалиме жило уже 100 тыс. евреев, тогда как христиан и арабов-мусульман насчитывалось всего 60 тыс. По мере того как в Европе набирали силу нацисты и нарастал антисемитизм, все более напряженной становилась и обстановка в Палестине[276]. Генерал Артур Вокхоп теперь управлял совершенно иным, новым Иерусалимом — столицей скоротечного «золотого века» Британского мандата.

Столица Вокхопа: охота, кафе, приемы и белые костюмы

Генерал Вокхоп, богатый холостяк, любил развлечения. Всегда в сопровождении двух телохранителей-кавасов, облаченных в алые мундиры и с золочеными жезлами, генерал в шлеме с плюмажем принимал гостей в новой Правительственной резиденции на холме Злого Совета (Абу-Тор) к югу от Старого города. Это была помесь маленького крестоносного замка и мавританского особняка с массивной башней в центре. В саду особняка зеленели акации и сосны, били фонтаны. Резиденция была своего рода мини-Англией в центре Ближнего Востока: бальный зал с паркетным полом, хрустальные люстры, балкон для оркестра, банкетные залы, бильярдные, раздельные туалетные комнаты для англичан и для местных жителей, а неподалеку — единственное в Иерусалиме собачье кладбище, естественная необходимость для нации любителей собак. Дресс-код — либо фрак с цилиндром, либо мундир. «Деньги и шампанское, — вспоминал один из гостей, — текли рекой».

Резиденция Вокхопа была центром модернистского Иерусалима, с поразительной быстротой созданного британцами. Пожилой граф Бальфур лично пожаловал на открытие Еврейского университета на горе Скопус, рядом с новой больницей «Хадасса». Штаб-квартиру «Ассоциации христианской молодежи» (YMCA) с фаллической башней, возвышающейся над зданием, создал Артур Лумис Хармон — один из авторов строившегося в эти же годы нью-йоркского небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. К северу от Старого города Рокфеллеры возвели музей, в архитектурном облике которого эффектно смешались элементы мавританского стиля и готики. Улица Короля Георга V с ее «прелестными лавками, кафе с высокими канделябрами и богатыми магазинами» напоминала молодому уроженцу Иерусалима Амосу Озу «прекрасную улицу Лондона», знакомого ему по фильмам. «Там еврейские и арабские ценители культуры встречались с учтивыми, просвещенными, широко мыслящими британцами; там, опираясь на руку джентльменов в темных костюмах, плыли и порхали томные женщины с длинными шеями в бальных платьях». Это был век иерусалимского джаза. Эмансипированные модницы, смело садившиеся за руль, исповедовали милленаристский евангелизм. «Красавицы гарема разъезжают на „Фордах“ по Иерусалиму», — возвещала читателям газета Boston Herald, взявшая интервью у Берты Спаффорд, которая «распространяла среди турок дешевые американские автомобили и термосы и говорила, что Бог, а вовсе не Бальфур, вернет евреев в Палестину».

Но Иерусалиму все еще недоставало роскоши настоящего мегаполиса. И когда в 1930 году в городе появился первый отель мирового уровня, великолепный «Царь Давид», построенный на деньги состоятельных египетских евреев и англо-еврейского банкира Фрэнка Голдсмита, он сразу же стал городской достопримечательностью. Отель прославился «библейской» стилистикой своего убранства, включавшего ассирийские, хеттские и мусульманские декоративные мотивы, а также «высоченными официантами-суданцами в белых шароварах и красных фесках». Один невежественный американский турист даже уверовал, что это и есть восстановленный Храм Соломона. Раджиб Нашашиби каждый день приводил в порядок свою прическу в парикмахерской отеля. С открытием «Царя Давида» в Иерусалиме стали охотно останавливаться богатые арабы из Ливана и Египта; гостили в нем и члены клонившейся к закату египетской королевской семьи. Регулярно был гостем отеля и Абдалла, эмир Трансиордании: «Царь Давид» мог обеспечить достойный уход и его коням, и его верблюдам. В октябре 1934 года в гостинице остановился Черчилль, приехавший в Иерусалим с женой и другом, лордом Мойном, впоследствии убитым террористами в Каире. Чтобы не отстать от модных тенденций, муфтий привлек еврейских подрядчиков и выстроил на месте старинного кладбища Мамилла собственный отель «Палас».

Когда одна американская еврейка, бывшая сестра милосердия, открыла в городе первое модное ателье, крестьяне, оказавшиеся в городе, таращились на манекены в витринах, ожидая, когда они заговорят. Лучшим книжным магазином близ Яффских ворот владел Булос Саид, отец будущего знаменитого интеллектуала Эдварда Саида. А самый блестящий салон высокой моды принадлежал Курту Маю и его жене, типичной немецкой еврейской семье, бежавшей от Гитлера. Над входом в магазин красовалась вывеска «Май», начертанная еврейскими, английскими и арабскими буквами. Все оборудование Май импортировал из Германии, и в скором времени постоянными покупательницами магазина стали жены богатых еврейских предпринимателей, британских проконсулов — а также эмира Абдаллы Трансиорданского. Абиссинский император Хайле Селассие со своей свитой однажды скупил все, что имелось на тот момент в магазине. Курт Май с супругой были скорее культурными немцами, чем сионистами, и при этом совершенно не религиозными; Май воевал в Первую мировую и был награжден Железным крестом. Они жили в квартире над магазином. Когда у них родилась дочка Мириам, они наняли ей кормилицу-арабку, а когда девочка подросла, родители всячески старались отгородить ее от дружбы с детьми соседей — польских евреев: «Они недостаточно культурные». Иерусалим все еще был невелик: весной Курт Май пешком ходил с Мириам за город — собирать цикламены, расцветавшие на склонах Иудейских холмов. Праздничным завершением их недели был вечер пятницы: пока ортодоксальные иудеи зажигали свечи шаббата, Май с женой отправлялись потанцевать в отель «Царь Давид».

Британцы вели себя так, словно Палестина была настоящей имперской провинцией: бригадир Агнус Макнейл завел обычай устраивать в долине Рамлы традиционную охоту на лис (и шакалов) с гончими. В Офицерском клубе гости-сионисты замечали, что разговоры идут, как правило, об охоте на уток; иногда, правда, обсуждался последний матч в поло или результат вчерашних скачек. Один молодой офицер прилетал в Иерусалим на собственном аэроплане.

Воспитанники различных английских школ, каждая из которых имела собственную сложную систему аристократических традиций, упивались иерусалимской иерархией, особенно этикетом, разработанным для приемов в Правительственной резиденции. Сэр Гарри Льюк, заместитель Джона Ченслера, вспоминал, как распорядитель приема приветствовал верховных комиссаров, главных раввинов, верховных судей, мэров и патриархов: «Ваше Превосходительство, Ваша Честь, Ваше Блаженство, Ваше Преосвященство, Ваши Святейшества, Ваши Преподобия, Ваша Милость, леди и джентльмены!»

Этот благоденствующий новый Иерусалим, чье население в 1931 году составляло 132 661 чел., наглядно демонстрировал, что британское правление и еврейская иммиграция не только способствуют созданию процветающей экономики — они также активизируют арабскую иммиграцию! Теперь в Палестину приезжало больше арабов, чем евреев; численность арабского населения Палестины возрастала на 10 % в год — в два раза быстрее, чем это же происходило в Сирии или Ливане[277]. Только за десять лет в Иерусалиме поселились 21 тыс. арабов и 20 тыс. евреев.

Это был звездный час иерусалимских кланов. Британцы благожелательно относились к арабским династиям, семействам Нусейбе и Нашашиби, которые всё еще владели 25 % всей земли в Палестине; как писал впоследствии палестинский философ и политик Сари Нусейбе, эти кланы «хорошо вписывались в социальный порядок, принесенный британцами: они, несомненно, были джентльменами, и в личном общении английские чиновники предпочитали их сионистским парвеню из России».

Никогда иерусалимские кланы не жили так роскошно: отец Хасима Нусейбе владел двумя «блестящими резиденциями, в каждой из которых было 20–30 комнат». И если отцы получали образование в Константинополе, то сыновья сначала поступали в английскую школу Св. Георгия в квартале Шейх-Джаррах, а затем — в Оксфорд. Хасим Нусейбе, дядя упомянутого выше Сари Нусейбе, вспоминал, как «любопытно было наблюдать аристократию арабского Иерусалима, рядившуюся летом в хорошо отутюженные белые шелковые костюмы, до блеска начищенные ботинки и шелковые галстуки». Брат Хасима, Анвар Нусейбе, раскатывал по Иерусалиму в сверкающем «Бьюике» — первом в городе.

Многие представители арабского среднего класса — и мусульмане, и христиане — поступили на службу в британскую администрацию. Они жили в виллах из розового камня в османском мире районов Шейх-Джаррах, Тальбийе, Бакаа и Катамон, которые Амосу Озу виделись «городом под вуалью, скрывающим опасные секреты, насыщенным крестами, минаретами, мечетями и тайнами», по улицам которого плыли, «словно темные тени… священники, монахини, кади и муэдзины, муллы и нотабли… женские покрывала и капюшоны монахов[278]». Побывавшего в гостях у богатой и знатной арабской семьи Амоса Оза восхитили «усатые мужчины, блиставшие драгоценностями женщины» и «несколько симпатичных девушек с узкими бедрами, ярко-красным маникюром, безупречными прическами, в спортивных юбочках».

«Пышные рауты, обеды, ужины и приемы круглый год» устраивали Джордж Антониус, историк и «сирийский патриот с менталитетом кембриджского преподавателя», и его очаровательная и бойкая жена Кэти, дочь ливанского владельца нескольких египетских газет[279]. Их вилла в Шейх-Джаррахе, в библиотеке которой имелось 12 тыс. томов, являлась своего рода «общественной приемной» арабской знати, британской элиты и почетных гостей города, равно как и политическим салоном арабских националистов. «Красивые женщины, вкусная еда, умные разговоры: на этих лучших в Иерусалиме приемах можно было встретить всех, кто хоть что-либо собой представлял, — вспоминал Насреддин Нашашиби. — Там всегда царила замечательно пикантная атмосфера». По слухам, Джордж и Кэти жили в гражданском браке, и Кэти очень любила флиртовать, особенно с англичанами в форме: «Она была капризна, шаловлива и отличалась неумеренным любопытством, — отзывался о ней один пожилой иерусалимлянин. — Она часто давала поводы к сплетням и любила эпатировать людей». По прошествии времени Джордж расскажет дочери об одном приеме, устроенном местной светской львицей, на котором он шокировал гостей, предложив устроить вечеринку с обменом сексуальными партнерами. Джордж пригласил десять пар с условием, что ни одна из них не состоит в браке, и уверял, что всем гостям будет очень интересно посмотреть, что из этого выйдет.

Спад британского интереса к сионизму все больше отчуждал евреев от англичан. Возможно, верховный комиссар Джон Ченслер выражал мнение большинства британцев, когда говорил, что евреи — «народ неблагодарный». Все еврейские кварталы окрест Старого города словно олицетворяли собой разные страны: квартал Рехавия, обиталище немецких профессоров и британских чиновников, был самым приятным — культурным, доброжелательным, «европейским». Бухарский квартал напоминал Среднюю Азию; хасидский Меа-Шеарим, облезлый и убогий, вызывал в памяти Польшу XVII века. Улица Зихрон Моше «всегда была окутана облаком запахов от кушаний, что готовили бедняки из ашкеназской общины: чолнт, борщ (это блюдо так и называлось — по-русски), жареный лук, чеснок, квашеная капуста…» — вспоминал Амос Оз. Тальпиот был иерусалимской «копией утопающего в садах немецкого пригорода». А сам Оз вырос в квартале Керем-Авраам, который возник вокруг старого дома британского консула Джеймса Финна и был таким русским по духу, «словно принадлежал Чехову».

Вейцман называл Иерусалим «современным Вавилоном». Все эти непохожие миры продолжали смешиваться, несмотря на эпизодические вспышки насилия и дурные предчувствия, пропитывавшие воздух города. И все же этот космополитический Иерусалим, как писал Хасим Нусейбе, был «одним из самых приятных для жизни городов мира». Кафе, открытые всю ночь, были заполнены новым городским классом интеллектуалов — бульвардье, или фланерами, — крепко стоявшими на земле благодаря фамильным апельсиновым рощам, газетным гонорарам и жалованью государственных служащих. Посетителей развлекали исполнительницы скромного танца живота или его более фривольной версии — сузи, певицы кабаре и исполнители народных баллад, джаз-банды и популярные египетские певцы. В первые годы мандата интеллектуал-учитель Халиль Сакакини «держал свой двор» в кафе «Вагабонд», в Старом городе, сразу за Яффскими воротами и недалеко от отеля «Империал». Здесь, едва видный в густых клубах дыма из наргиле, под звон рюмок, наполненных огненным ливанским араком, этот «князь праздности» обсуждал политику и провозглашал свой гедонистический Манифест вагабондов[280]: «Девиз нашей партии — праздность. Двухчасовой рабочий день — а затем можно предаться еде, напиткам и веселью!» Правда, свободного времени у Сакакини стало значительно меньше, когда он был назначен палестинским инспектором образования.

Философию праздности исповедовал и лютнист Вазиф Джавгарийе, тем более что ему досталась замечательная синекура: его брат открыл кафе «Джавгарийе» на Яффской дороге, близ Русского подворья, — с кабаре и музыкальным ансамблем. Один завсегдатай располагавшегося по соседству «Почтового кафе» вспоминал «космополитическую клиентуру» заведения: там можно было встретить и «белобородого царского офицера, и молодого клерка, и художника-иммигранта, и элегантную даму, без устали оплакивавшую свою утраченную собственность на Украине, и множество молодых приезжих, мужчин и женщин».

Такое «смешение культур» было по нраву многим британцам, в частности сэру Гарри Льюку, хозяину типичного иерусалимского домохозяйства: «Няня была из Южной Англии, дворецкий — из белых русских[281], слуга — турок-киприот, повар Ахмед — плутоватый темнокожий бербер, поваренок — армянский мальчик, немало удививший нас всех, когда он неожиданно оказался девочкой. И ко всему этому русская горничная». Но такое положение дел устраивало не всех. «Я их всех просто терпеть не могу, — ворчал генерал Уолтер Конгрив. — Жалкие людишки. Все вместе взятые не стоят одного англичанина».

Бен-Гурион и Муфтий: тесный диван

Муфтий тоже пребывал на пике популярности, но вынужден был постоянно бороться за расширение своего влияния в более широких арабских кругах. Ведь среди арабов Палестины имелись и либеральные западники типа Джорджа Антониуса, и марксисты, и светские националисты, и, наконец, там имелись также исламские фундаменталисты. Многие арабы терпеть не могли муфтия, хотя большинство постепенно приходило к согласию с ним в том, что лишь вооруженное сопротивление сможет остановить сионизм. В ноябре 1933 года бывший мэр Муса Хасим Хусейни, который далеко не был поклонником своего кузена-муфтия, организовал в Иерусалиме несколько демонстраций, переросших в беспорядки, во время которых было убито 30 арабов. Когда в следующем году Муса Хасим умер, арабы потеряли старейшину, которого уважали все: «Многие сильно горевали по Мусе Хасиму, — писал впоследствии Ахмед Шукейри, известный палестинский лидер следующего поколения, — в то время как Хадж Амин (муфтий) принес многим только горе».

За второе десятилетие Мандата в Иерусалим прибыло более четверти миллиона евреев — в два раза больше, чем за первые десять лет. Арабы — и яркие представители иерусалимской элиты, получившие образование в Оксфорде, и радикалы из общества «Братья-мусульмане» — теперь ясно осознавали, что британцы не только не собираются останавливать еврейскую иммиграцию, но не будут и препятствовать самоорганизации ишува, как называло себя еврейское население Палестины. Арабы видели, что время работает против них. В 1935 году на пике иммиграции приехало 66 тыс. евреев. В этот болезненный период, когда войну все чаще называли «очистительным национальным ритуалом», даже интеллектуал Сакакини и эстет Джавгарийе уверовали в то, что лишь насилие спасет Палестину. Выход, писал Хасим Нусейбе, один — вооруженное восстание.

С угрозой арабского мятежа предстояло бороться стареющему Вейцману, который к этому времени снова занимал пост председателя Всемирной сионистской организации, хотя реальная власть в Палестине уже была в руках Давида Бен-Гуриона, недавно избранного председателем Еврейского агентства — центрального исполнительного органа ишува. Оба они были интеллектуалы, оба склонны к авторитарным решениям, оба преданы одновременно и сионизму, и идеалам западной демократии. Но при этом они были полной противоположностью.

Бен-Гурион был грубоватым выходцем из рабочего класса, человеком действия, идеальным лидером и в мирное время, и в дни войны. Он не терпел «пустых» разговоров (если только речь не заходила об истории или философии) и был полностью лишен чувства юмора: единственная шутка, которую малорослый Бен-Гурион постоянно повторял, была о Наполеоне: «Многие были выше него, но никто не был более велик, чем он». Отец двоих детей, но не слишком преданный супруг, он завел роман с высокой, голубоглазой англичанкой в Лондоне. Однако он всегда оставался одиноким волком, умевшим полностью погрузиться в стратегическую или тактическую проблему, которую предстояло решить. Единственной его страстью (если не считать политики) были книги, и выпадавшие изредка свободные минуты он проводил в букинистических магазинах. Бен-Гурион рано получил прозвище Старик; он выучил испанский язык, чтобы читать в подлиннике Сервантеса, и греческий — чтобы изучать Платона. Размышляя об устройстве будущего еврейского государства, он читал греческих философов, а готовясь к войне, штудировал Клаузевица.

Вейцман же был аристократом сионизма. Одевавшийся на Сэвил-Роу, чувствовавший себя гораздо лучше в салонах Мэйфера, чем на выжженных солнцем фермах Галилеи, теперь он к тому же разбогател, получив в подарок большой пакет акций компании Marks & Spencer (один из учредителей компании, Маркус Зифф, был одним из виднейших британских сионистов и личным другом Вейцмана). «Что ж, теперь вы — настоящий Царь Израильский», — сказал, узнав об этом, Бен-Гурион — и очень скоро начал выступать против «персонального фетишизма Вейцмана». Сам же Вейцман сознавал, что не создан быть полководцем, но к воинственности своего младшего товарища относился со смешанным чувством уважения и насмешки. В своих 600-страничных мемуарах он умудрился упомянуть имя Бен-Гуриона лишь дважды. И если Вейцмана иногда принимали за Ленина из-за внешнего сходства, то Бен-Гурион смог усвоить и взять на вооружение беспощадный прагматизм большевиков.

Начинавший как социалист, Бен-Гурион постепенно стал играть все большую и большую роль в рабочем движении и так до конца и не утратил веру в то, что новая Палестина должна быть создана в результате сотрудничества еврейских и арабских трудящихся. Бен-Гурион, вероятно, мечтал о еврейском государстве, но в те годы его создание казалось почти нереальным или же представлялось делом очень отдаленного времени. Поскольку он знал, что «национальное движение арабов родилось почти одновременно с политическим сионизмом», то считал: лучшее, на что могли надеяться пока евреи, — это арабо-еврейская конфедерация.

И Бен-Гурион, и муфтий взаимно зондировали друг друга по вопросу создания совместного государства: глядя ретроспективно, кажется, что в тот момент компромисс все еще был возможен. В августе 1934 года Бен-Гурион начал встречаться с Мусой аль-Алами[282], работавшим на британские власти адвокатом, и писателем Джорджем Антониусом. Советами этих же людей, занимавших взвешенные, умеренные позиции, пользовался и муфтий. Бен-Гурион предложил создать либо общее арабо-еврейское правительство, либо еврейское государственное образование внутри Арабской федерации, которая включала бы Трансиорданию и Ирак. Ведь Палестина похожа на широкий диван, убеждал Бен-Гурион, — места усесться хватит обоим. Эти аргументы произвели некоторое впечатления на муфтия — тем не менее, его ответы были уклончивыми. Впоследствии Алами отмечал, что муфтий и Бен-Гурион оба исповедовали непримиримый национализм, но еврейский лидер был гораздо более гибким и изобретательным; Алами сожалел, что у арабов не было собственного Бен-Гуриона. Между тем муфтий и поддерживавшие его аристократы понемногу начали терять контроль над собственным движением.

В ноябре 1935 года сирийский проповедник шейх Иззат ад-Дин аль-Кассам, служивший мелким чиновником шариатского суда в Хайфе и давно убеждавший муфтия не идти ни на какие политические компромиссы, поднял мятеж против британцев. Гораздо больший радикал в сравнении с муфтием, он был настоящим фундаменталистом, верившим в то, что мученичество в джихаде вознаграждается святостью, и, в общем, исповедовал идеологию Аль-Каиды и других современных джихадистов. После убийства офицера полиции Иззат увел 13 моджахедов из своей подпольной военизированной организации «Черная рука» в горы; там 20 ноября его отряд был окружен четырьмя сотнями британских полицейских, а сам Иззат был убит. «Мученичество аль-Кассама»[283] окончательно толкнуло муфтия к восстанию. В апреле 1936 года один из последователей Кассама предпринял террористическую атаку под Наблусом: были убиты два еврея. Из этой искры разгорелось пламя. В качестве возмездия еврейские радикалы из «Иргуна» убили двух арабов. Когда зазвучали выстрелы, генерал Артур Вокхоп оказался совершенно неспособен хоть как-то отреагировать на происходящее. По словам одного из его молодых офицеров, «он просто не знал, что делать».

49. Арабское восстание

1936–1939 гг.

Террор Муфтия

В одну из холодных иерусалимских ночей в начале 1936 года «в чистом небе тут и там раздались выстрелы из винтовок», и Хасим Нусейбе понял, что вооруженное восстание началось. Оно набирало силу довольно медленно. В апреле арабы убили 16 евреев в Яффо. Палестинские партии сформировали Верховный арабский комитет под эгидой муфтия и призвали к национальной забастовке, которая быстро вышла из-под контроля, превратившись в опасные беспорядки. Муфтий провозгласил эти беспорядки джихадом, а своих сторонников нарек Армией джихада. Ее ряды начали пополнять добровольцы, стекавшиеся из Сирии, Ирака и Трансиордании и желавшие воевать против британцев и евреев. 14 мая в Еврейском квартале были убиты еще двое евреев. Муфтий кричал на проповедях: «Евреи пытаются изгнать нас из нашей страны, они убивают наших сыновей и сжигают наши дома». Через два дня арабы застрелили еще троих евреев в кинотеатре «Эдисон Синема».

Ишув был близок к панике, но Бен-Гурион последовательно проводил политику сдержанности. Между тем британские министры уже начали сомневаться в действенности Мандата и направили в Палестину новую комиссию во главе с графом Пилем, одним из бывших министров кабинета. В октябре 1936 года муфтий призвал прекратить забастовку, хотя и отказался признать полномочия Пиля. (Зато Вейцман, разумеется, очаровал членов комиссии.) По настоянию эмира Абдаллы муфтий заявил, что палестинцы требуют независимости, отмены Декларации Бальфура и — самое зловещее — выселения из Палестины всех евреев.

В июле 1937 года Пиль предложил решение, предусматривавшее раздел Палестины на арабскую зону (70 % территории), которую предполагалось присоединить к Трансиордании эмира Абдаллы, и еврейскую (20 %). Кроме того, в дальнейшем предполагался обмен населением: в частности, до 300 000 арабов должны были быть переселены на территорию, которая сейчас была еврейской. Иерусалим должен был сохранить свой особый статус под британским контролем. Сионисты на это согласились — они сознавали, что ни при каком варианте разделения им не получить Иерусалим целиком. Вейцмана не разочаровала даже ничтожная площадь выделенной евреям территории: «Царство Давида было еще меньше».

В отличие от сионистов, жаловался Пиль, «ни один арабский лидер ни разу с самого 1919 года не допустил даже мысли о возможности сотрудничества арабов с евреями». Лишь Абдалла в Трансиордании с энтузиазмом поддержал план Пиля, и сегодня, оглядываясь назад, мы понимаем, что это могло бы помешать созданию Израиля в его нынешней форме. Но в тот момент любая идея еврейского государства, выдвинутая кем угодно и в какой угодной форме, в принципе не могла устроить палестинцев: и муфтий, и его соперник Нашашиби отвергли ее.

Восстание вспыхнуло с новой силой. На этот раз муфтий открыто одобрил насилие и сам занялся организацией действий мятежников. Но, видимо, он был более заинтересован в уничтожении своих палестинских соперников, нежели в истреблении британцев или евреев. «Похоже, — пишет современный историк рода Хусейни, — именно он ответственен за развязывание внутреннего террора как средства контроля». Сидя над тарелкой любимого чечевичного супа, муфтий — никогда не расстававшийся со своими суданскими телохранителями, отобранными из числа стражей Харама, — вел себя как босс мафии, отдавая риказы об убийствах, в результате которых за два года братоубийственной бойни были уничтожены многие из его самых порядочных и умеренных союзников-арабов. Через девять дней после встречи с Пилем муфтий позвонил генеральному консулу Германии в Иерусалиме: он хотел бы выразить симпатию нацистам и подтвердить готовность к сотрудничеству. На следующий день британцы попытались арестовать муфтия, но он нашел убежище в мечети аль-Акса.

Британцы не отважились штурмовать святыню. Они просто заперли Хусейни на Храмовой горе, объявив его организатором мятежа. Однако не все арабские банды подчинялись муфтию: джихадисты, последователи аль-Кассама, с равным энтузиазмом убивали как «неверных», так и всех арабов, которых подозревали в сотрудничестве с британцами и евреями. Между арабами развернулась настоящая и крайне жестокая гражданская война. Именно к этому времени относятся слова Ахмеда Шукейри о том, что муфтий заставил горевать многие семейства.

Поначалу поддержавший восстание Раджиб Нашашиби теперь выступил против муфтия, обвинив его в терроре и ошибочной стратегии. В ответ виллу Нашашиби обстреляли из пулеметов, один из его младших двоюродных братьев, игравших в футбол во дворе, был убит. А после того как племянник Нашашиби-старшего Фахри-бей прямо обвинил муфтия в этом и других злодеяниях, во всех арабских газетах был опубликован призыв муфтия к убийству Фахри — и впоследствии он был убит в результате покушения в Багдаде. Нашашиби также вооружили своих слуг и сторонников. Эти так называемые «отряды Нашашиби», или «отряды мира», воевали против боевиков муфтия. Арабские и турецкие головные уборы стали своего рода униформой мятежников: сторонники Хусейни носили клетчатые куфии, а приверженцы Нашашиби — тарбуши (фески). Муфтий учредил специальные революционные трибуналы для осуждения предателей и даже выпустил специальные «повстанческие» почтовые марки.

Непосредственно в Иерусалиме восстанием руководил Абд аль-Кадир Хусейни, 30-летний командир Армии джихада. Сын покойного Мусы Хасима Хусейни, взявший себе боевую кличку Абу Муса, он начал свое образование в школе англиканского епископа Гобата на горе Сион, а продолжил в Каирском университете, где открыто проповедовал джихад, обвиняя британцев в вероломстве, а сионистов — в заговоре. Высланный из Египта, он создал Палестинскую арабскую партию — партию муфтия, — редактировал ее газеты и организовал — под видом отряда бойскаутов — свою собственную вооруженную организацию «Зеленая рука», которая стала боевым крылом партии.

Дома, в Иерусалиме, Абу Муса с его усами в ниточку и в английском костюме являл собой воплощение джентльмена, но его подлинной стихией были подполье, конспирация, партизанская война. Он частенько «наносил чувствительные унижения колониальным силам, расположенным вокруг Иерусалима», — пишет Вазиф Джавгарийе. В 1936 году в сражении с британскими танками под Хевроном Абу Муса был ранен, но, подлечившись в Германии, вернулся на свою базу, которую устроил в Эйн-Кереме, родной деревне Иоанна Крестителя, чтобы продолжить борьбу. В Иерусалиме он организовал убийство начальника британской полиции, а когда он был ранен еще раз во время налета британской авиации, приверженцы Абу Мусы окончательно стали считать его арабским рыцарем, презревшим роскошь ради борьбы бок о бок с арабскими феллахами против неверных «незваных гостей». Однако его враги среди палестинцев считали Абу Мусу одним из худших полевых командиров муфтия, чьи боевики заняты в основном тем, что терроризируют арабские деревни, не поддерживающие Хусейнидов.