Девять совсем незнакомых людей Мориарти Лиана
«Присматривай за мужем, – подумала она. – Наблюдай за ним». Она прищурилась и сжала зубы, чтобы оставаться в здравом уме, но чувствовала, что безнадежно, безвольно поплыла на волнах воспоминаний.
Она идет по улице, толкая двухместную коляску, и каждая старушка останавливается, чтобы выразить свое одобрение, а Хизер чувствует, что никогда не доберется до магазинов.
А вот она маленькая девочка, смотрящая на живот матери. Ей хочется, чтобы мать вырастила там ребеночка и у нее появился братик или сестричка, но желания остаются только желаниями, желания всегда остаются только желаниями, и когда она вырастет, то ни за что не будет иметь одного ребеночка, одинокого одного.
Она открывает дверь в спальню сына, потому что у нее сегодня большая стирка и она вполне может подобрать кое-что из тех завалов, лежащих на полу в его комнате, и все ее тело противится тому, что она видит, и она думает: у меня большая стирка, Зак, не делай этого, я хочу постирать белье, я хочу продлить эту жизнь, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне продлить эту жизнь, но она слышит собственный крик, потому что понимает: слишком поздно, сделать ничего нельзя, то, что было живо секунду назад, уже мертво.
Она на похоронах сына, ее дочь произносит прощальное слово, а потом подходят люди, прикасаются к Хизер, столько прикосновений, все хотят полапать ее, это вызывает отвращение, а они все твердят: «Вы должны гордиться, Зои так красиво говорила», словно это какое-то школьное мероприятие, а не похороны ее сына. Неужели вы не видите, что моя дочь осталась одна, как она сможет жить без брата, она никогда не существовала без него, и что толку, что она красиво говорила, она даже стоять не может, отец ее поддерживает, моя дочь даже идти не может.
Она видит, как Зои делает первые шаги, ей всего одиннадцать месяцев, а Зак, который ни о чем таком даже и не думал, потрясен, он глазам своим не верит, сидит на ковре, выставив перед собой свои маленькие пухлые ножки, и смотрит на сестру удивленными глазами, и видно, что он думает: «Что это она ДЕЛАЕТ?» А Хизер и Наполеон смеются до слез, и, может быть, желания все же сбываются, потому что вот она – семья, то, чего у нее никогда не было, чего она никогда не знала, о чем никогда не мечтала, это мгновение такое идеальное и забавное, и это теперь ее жизнь, нанизанные на ниточку идеальные, забавные мгновения, одно за другим, словно бусины, и это будет продолжаться вечно.
Не будет.
Она одна в комнате Зака, плачет, она думает, что Наполеон и Зои тоже плачут где-то в доме, плачут в одиночестве в своих комнатах, и она думает, что семьи, вероятно, должны скорбеть вместе, но они делают это как-то неправильно, и она, чтобы отвлечься, в сотый раз подходит к комоду Зака, хотя и знает, что ничего там не найдет – ни записки, ни объяснения, она точно знает, что не найдет… Вот только в этот раз она и в самом деле находит.
Она вернулась.
Наполеон все еще покачивался и рыдал.
Сколько она отсутствовала – секунду, час, год? Она не знала.
– Как себя чувствует семейство Маркони? – Перед ними садится Маша. – Не подходящий ли сейчас момент провести сеанс семейной терапии по вашей утрате?
У Маши множество рук и множество ног, но Хизер отказывается это признавать, потому что это все не взаправду, у людей просто не может быть столько конечностей. Хизер никогда не принимала младенцев с таким числом конечностей. Ее на это не купишь.
– Когда вы говорите, что это ваша вина, Наполеон, вы имеете в виду Зака? – спросила Маша, эта ханжа.
Хизер услышала собственное шипение: «Врунья лицемерная».
Хизер превратилась в змею с длинным раздвоенным языком, она могла метнуть этот язык изо рта, пронзить кожу Маши, выстрелить ядом в ее кровь, отравить ее так, как Маша отравила ее семью. Не смей говорить про нашего сына. Ты ничего не знаешь про нашего сына!
– Моя вина, моя вина, моя вина. – Наполеон бился головой о стену.
Это могло закончиться сотрясением мозга.
Хизер собрала все свои силы, чтобы сосредоточиться, проползла на четвереньках, встала лицом к лицу с Наполеоном. Взяла его голову руками. Она чувствовала его уши под своими ладонями, тепло его поросшей щетиной кожи.
– Послушай меня, – сказала она громким, властным голосом, каким пресекала крики рожениц.
Взгляд Наполеона блуждал, глаза выпучились и налились кровью, как у испуганной лошади.
– Я нажал кнопку «разбудить позже» на моем будильнике. Я нажал кнопку «разбудить позже» на моем будильнике.
– Знаю, – сказала Хизер. – Ты мне об этом сто раз говорил, дорогой, но это ничего не изменило бы.
– Это была не твоя вина, папа, – сказала Зои, ее единственное и одинокое дитя, и Хизер показалось, что Зои говорит совсем как зомби, а не как студентка университета, что ее молодой прекрасный ум уже заражен, как яичница, шипит на сковородке, оброс хрустящей корочкой. – Это я виновата.
– Хорошо, – произнесла Маша-отравительница. – Это очень хорошо! Вы все говорите от сердца.
Хизер повернулась и заорала ей в лицо:
– Пошла в жопу!
Капелька слюны, описав дугу, попала Маше в глаз.
Маша улыбнулась. Протерла глаз.
– Отлично. Выпускайте из себя всю эту ярость. До последнего. – Она встала на свое множество ног, которые шевелились вокруг нее, как щупальца осьминога. – Я через секунду вернусь.
Хизер повернулась к своей семье:
– Послушайте! Послушайте меня.
Наполеон и Зои уставились на нее. Все трое оказались во временном воздушном кармане ясности. И это не могло длиться долго, Хизер должна была говорить быстро. Она открыла рот и начала вытаскивать оттуда, из самой глубины горла, бесконечной длины солитера, от этого она закашлялась, ее стало рвать, но она чувствовала и облегчение, потому что наконец-то вырвала из своего тела паразита.
Глава 41
ЗОИ
Стены перестали дышать. Цвета начали терять яркость. Зои казалось, она начинает приходить в себя. Такое же ощущение испытываешь в конце вечеринки, выходя из душного помещения на свежий воздух, и в голове все становится на свои места.
– Зак принимал лекарства от астмы, – сказала Зои матери.
Почему это так важно? Зои видела, что ее мать приготовилась к чему-то судьбоносному, хотя уже знала: то, что кажется судьбоносным ее родителям, совсем не кажется таковым ей, а то, что судьбоносно для нее, вовсе не является таковым для ее родителей.
– Мне нравится название «Теория судьбоносности Закарии», – произнес Зак, который все еще оставался с ними.
– Не рассказывай мне про свои теории. Я одна, я забочусь о родителях, – заявила Зои. – это обременительная обязанность, чтобы ты знал, недоумок, потому что они оба съехали с катушек.
– Знаю, и мне жаль, ты, покоцанная, побитая жопа с ручкой.
– Зои, ты должна сосредоточиться, – велела мать.
– Я знаю, что он принимал лекарство от астмы, – сказал ее отец. – Превентивное. И что?
– Одним из побочных эффектов может быть депрессия, суицидальные мысли, – объяснила Хизер. – Я тебе сказала, что врач хочет прописать ему это лекарство, а ты спросил: «А побочные эффекты есть?», а я сказала… Я сказала «нет».
Сожаление исказило ее лицо десятком морщинок.
– Ты сказала «нет», – повторил отец.
– Я сказала «нет». – Глаза Хизер молили о прощении. – Я так виновата.
Перед Зои открылась бездна судьбоносности.
– Я даже не прочла описание, вложенное в упаковку, – добавила мать. – Я знала, доктор Чэн лучший из врачей, он не пропишет ничего, что может дать опасные побочные эффекты, я доверяла ему, поэтому и сказала: «Нет. Оно не опасно. Я проверяла». Но я солгала тебе, Наполеон, солгала.
Отец Зои моргнул.
Спустя какое-то время он неторопливо произнес:
– Я бы тоже ему поверил.
– Ты бы прочел описание. Ты бы тщательно исследовал его, вплоть до последнего слова, задавал бы мне вопросы, с ума бы меня сводил. Ведь я медик, но я даже не прочла его. Я считала в то время, что очень занята. Не помню, что мне казалось тогда таким уж важным занятием. – Мать потерла щеки ладонями, словно хотела уничтожить себя. – Я прочла описание месяцев через шесть после его смерти. Нашла в комоде.
– Ну что ж, дорогая, это ничего не изменило бы, – мрачно произнес отец. – Мы должны были контролировать его астму.
– Но если бы мы знали, что есть вероятность депрессии, мы наблюдали бы за ним. – Хизер отчаянно хотела, чтобы он в полную меру осознал ее вину. – Ты бы прочел, Наполеон, я знаю, ты бы прочел.
– Никаких признаков не было, – возразил отец. – Иногда нет никаких признаков. Абсолютно никаких. Он был абсолютно счастлив.
– Признаки были, – сказала Зои; родители посмотрели на нее; их лица напоминали лица клоунов в парке аттракционов: крутятся туда-сюда, разинув рты, и ждут, когда упадет мяч. – Я знала: его что-то гнетет.
Она помнила, как проходила мимо его спальни и отметила, что Зак лежит в кровати и не смотрит в свой телефон, не слушает музыку, не читает – просто лежит. Это было так не похоже на Зака. Зак никогда не лежал на кровати, просто глядя в потолок.
– Я думала, у него в школе какие-то проблемы, – сказала она родителям. – Но я на него злилась. Мы не разговаривали. Я не хотела первой мириться. – Зои закрыла глаза, чтобы не видеть боли и разочарования на лицах родителей, и прошептала: – Это было такое соревнование – кто заговорит первым.
– Ах, Зои, детка, – сказала мать откуда-то из далекого далека. – Это не твоя вина. Ты знаешь, это не твоя вина.
– Я собиралась заговорить в наш день рождения, – продолжила Зои. – Собиралась ему сказать: «С днем рождения, лузер».
– Ах, Зои, ах ты, дурочка, – произнес Зак.
Он обнял сестру за плечи. Они никогда не обнимались. Они были братом и сестрой из разного теста. Иногда, проходя мимо друг друга в коридоре, они толкались без всякой причины. Иногда довольно сильно. А теперь он обнимал ее, говорил ей на ухо, и это был он, Зак, это был стопроцентно он, от него пахло этим дурацким мылом «Линкс», которым он, по его собственным словам, пользовался ради прикола, а на самом деле потому, что действительно верил рекламе, – якобы девчонки будут думать: ах, какой крутой парень!
Зак притянул Зои к себе и прошептал ей на ухо:
– Это не имело никакого отношения к тебе. Я сделал это не для того, чтобы тебе навредить. – Он схватил ее за руку, чтобы до нее дошло. – Это был не я.
Глава 42
НАПОЛЕОН
Он сделал бы что угодно ради своих девочек, что угодно, а потому он выслушал страшные, тяжелые тайны, которые те носили в себе, и увидел облегчение, которое они испытали, освободившись, а теперь у него оставалась своя тайна, потому что он ни за что, никогда не скажет им, как взбесили его их тайны, никогда, никогда, никогда.
Стены продолжали пульсировать, оттого что его жена и дочь держались за руки, а он знал: этот кошмар будет продолжаться вечно.
Глава 43
МАША
Бен и Джессика сидели на подушках, скрестив ноги, лицом друг к другу. Они держались за руки, словно находились на канате и пытались сохранить равновесие. Смотреть на них было одно удовольствие. Бен говорил от души, Джессика внимала каждому слову с восторгом.
Маша направляла их, только если возникала необходимость. МДМА делал свое дело: разрушал преграды. Чтобы добиться таких результатов методом обычной терапии, потребовались бы месяцы. А они преодолели этот путь за считаные минуты.
– Мне не хватает твоего лица, – сказал Бен Джессике. – Твоего прекрасного лица. Я тебя не узнаю. Я не узнаю нас, я не узнаю ничего в наших жизнях. Мне не хватает нашего старого дома. Моей работы. Мне не хватает друзей, которых мы потеряли из-за этого. Но больше всего мне не хватает твоего лица.
Его слова были прозрачными, ясными. Не было никакой невнятицы. Никаких экивоков.
– Хорошо, – кивнула Маша. – Замечательно. Джессика, что вы хотите сказать?
– Я думаю, что Бен занимается бодишеймингом, – сказала Джессика. – Я осталась собой. Я все та же Джессика. Я все еще здесь! Ну и что, если я выгляжу немного по-другому. Это мода. Просто мода. Это не имеет значения.
– Для меня это важно, – сказал Бен. – Мне кажется, ты взяла что-то драгоценное и изгадила его.
– Но я чувствую себя прекрасно! – пылко возразила Джессика. – Я чувствую, что прежде была уродлива, а теперь красива. – Она подняла руки над головой, как балерина. – Вопрос в том, кто решает, красива я или нет? Я? Ты? Интернет?
Сейчас она и в самом деле была прекрасна.
Бен на секунду задумался.
– Лицо твое, – сказал он. – Так что, думаю, тебе решать.
– Но постой! Красота… – Джессика показала на свой глаз. – Красота – в глазах смотрящего.
Они с Беном принялись хохотать и никак не могли остановиться. Они схватили друг друга, повторяя снова и снова «красота – в глазах смотрящего», а Маша смотрела на них и неуверенно улыбалась. Почему это было забавно? Может быть, это была только им понятная шутка. Она начала испытывать нетерпение.
Наконец они перестали смеяться, Джессика села прямо и прикоснулась к нижней губе.
– Смотри. Я согласна. Наверное, я переборщила с губами в прошлый раз.
– Мне нравились твои прежние губы, – сказал Бен. – Я считал их красивыми.
– Да, я поняла, Бен, – вздохнула Джессика.
– Мне нравилась наша прежняя жизнь, – продолжил Бен.
– Дерьмовая была жизнь, – сказала Джессика. – Обычная дерьмовая жизнь.
– Не думаю, что дерьмовая, – возразил Бен.
– Мне кажется, ты свою машину любишь больше меня, – призналась Джессика. – Я ревную к твоей машине. Это я ее поцарапала. Это я сделала. Потому что мне кажется, что твоя машина – распутная девка, у которой роман с моим мужем, и я расцарапала ее поганое лицо.
– Ни фига себе! – воскликнул Бен, положив обе руки себе на затылок. – Ни фига себе! То есть… ни фига. Не могу поверить, что это ты.
Он, похоже, не был рассержен. Просто удивлен.
– Я люблю деньги, – сказала Джессика. – Я люблю быть богатой. Но я хочу, чтобы мы были богаты и при этом оставались собой.
– Деньги, – неторопливо произнес Бен, – похожи на собаку.
– Мм? – промычала Джессика.
– Здоровенная, огромная домашняя псина, не слушающая хозяев.
– Да, – сказала Джессика. – Да. Верно. – Она помолчала. – Почему собака?
– Потому что, представь: у нас как бы есть собака, и мы всегда хотели эту собаку, это собака нашей мечты, но она все изменила в нашей жизни. Она не дает нам покоя, лает ночи напролет, требуя нашего внимания, мешает спать, мы не можем сделать ничего, не приняв ее во внимание. Мы должны ее выгуливать, кормить, беспокоиться о ней, и… – Он поморщился, задумавшись. – Понимаешь, проблема с этой собакой в том, что она кусается. Она кусает нас, наших друзей и членов семьи, у этой собаки злобный характер.
– Но мы все же любим ее, – сказала Джессика. – Мы ее любим.
– Любим. Но я думаю, мы должны ее отдать, – сказал Бен. – Я думаю, эта собака нам не подходит.
– Мы могли бы взять лабрадора, – предложила Джессика. – Лабрадоры такие душки!
Маша напомнила себе, что Джессика очень молода.
– Думаю, Бен использует эту собаку как… пример, чтобы объяснить, насколько выигрыш повлиял на вашу жизнь, – пояснила Маша. – Это метафора.
Слово «метафора» пришло ей в голову на долю секунды позднее, чем ей хотелось бы.
– Да… – Джессика посмотрела на Машу озорным проницательным взглядом и сунула указательный палец в рот. – Если мы хотим завести собаку, то нужно это сделать до появления ребенка.
– Какого ребенка? – спросила Маша.
– Какого ребенка? – спросил Бен.
– Я беременна, – сказала Джессика.
– Правда? – переспросил Бен. – Но это же супер!
Маша пошатнулась:
– Но вы никогда…
– Вы давали моей беременной жене наркотики! – возмутился Бен.
– Да, и я просто на вас ужасно зла за это, – добавила Джессика. – Я типа думаю, вы за это должны сесть в тюрьму, и очень надолго.
Глава 44
ХИЗЕР
Хизер проснулась, но глаз не открыла.
Она лежала на боку, на чем-то тонком и мягком, подсунув руки под голову.
Ее биологические часы говорили ей, что сейчас утро. Может быть, часов семь.
Действие наркотика прошло. Ее мозг был чист. Она находилась в комнате йоги и медитации «Транквиллум-хауса». Сегодня была годовщина смерти Зака.
По прошествии нескольких лет тошноты она выблевала свою тайну, и теперь ее слегка трясло, она испытывала странную пустоту, но при этом чувствовала себя лучше. Она чувствовала себя очищенной, а именно это, как ни забавно, и обещал «Транквиллум-хаус». Хизер придется написать им жизнеутверждающую благодарность: «Я чувствую себя гораздо лучше после пребывания в „Транквиллум-хаусе“! В особенности мне понравился совместный трип с мужем и дочерью».
Они, безусловно, немедленно покинут это место. Они не будут ни есть, ни пить ничего, что предложит им Маша. Они отправятся прямо в свои комнаты, соберут вещи, сядут в машину и уедут. Может быть, доедут до кафе в ближайшем городе и закажут большой завтрак в честь Зака.
Хизер хотела провести эту годовщину с семьей, в разговорах о Заке, а завтра как-то отметить двадцать первый день рождения их детей так, чтобы не отдавать этот день стыду и скорби или делать вид, что они забыли о дне рождения Зои. Наполеон давно говорил об этом: мы должны отделить Зака от того способа, которым он решил завершить жизнь. Одно воспоминание не должно затмевать остальные. Но она не слушала. Хизер почему-то думала, что его неудовлетворенность в тот день перечеркивала все остальное, что он сделал в жизни.
Она вдруг поняла, что Наполеон был прав. Сегодня они отметят годовщину смерти Зака, обратившись к лучшим воспоминаниям о его восемнадцатилетней жизни, и скорбь будет невыносимой. Но Хизер, как никто другой, знала: невыносимое можно вынести. В течение последних трех лет она оплакивала самоубийство Зака. Теперь наконец пришло время оплакать его утрату. Утрату красивого, глупого, умного, порывистого мальчика.
Она надеялась, что его сестра выдержит этот день. Прекратит врать о том, что они не были так уж близки с Заком. Сердце Хизер болело за нее. Девочка восхищалась братом. Им было уже по десять лет, когда они перестали забираться в кровати друг к другу по ночам, если им снились кошмары. Хизер придется снова и снова повторять Зои, что она ни в чем не виновата. Это она, Хизер, допустила ошибку. Она не заметила, как изменилось поведение сына, она виновата в том, что не убедила никого, включая и Зака, поискать причины его состояния.
И еще они сегодня найдут время, чтобы сообщить о методах этой сумасшедшей женщины в полицию.
Хизер открыла глаза и увидела, что лежит на коврике для йоги лицом к лицу со спящей дочерью. Зои все еще спала, ее веки вспархивали. Хизер лежала достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание Зои на своем лице. Она приложила ладонь к щеке девушки.
Глава 45
ФРЭНСИС
Фрэнсис потянула наушники. Те зацепились за волосы, и ей пришлось распутывать их, все еще не открывая глаз.
Фрэнсис куда-то летела. Если она засыпала с наушниками, значит она куда-то летела в самолете.
Она слышала звуки стройки где-то вдалеке. Бурения. Отбойных молотков. Экскаватора. Что-то в таком роде. До нее доносился непрерывный механический шум. Газонокосилка? Сдуватель листвы? Она лежала на боку, одеяло было натянуто на плечи, и она пыталась вернуть себя в глубокий, блаженный сон. Но снова раздавался звук, неумолимо будивший ее, только не механический звук, а человеческий храп.
Неужели она напилась и легла в постель с кем-то незнакомым? Господи боже, нет, конечно! Она таких вещей сто лет как не делала. И никаких симптомов похмелья или стыда после сомнительного сексуального контакта. Мозг у нее был ясный, живой, словно ее пропылесосили.
Память в одно мгновение вернула ее к реальности.
Она была в комнате для йоги и медитаций «Транквиллум-хауса» и вчера выпила великолепный фруктовый коктейль с галлюциногеном, который вызвал у нее необыкновенно красивый, удивительно живой сон, продолжавшийся целую вечность, – сон о Джиллиан, об отце, о бывших мужьях, сон с множеством символов и визуальных метафор, объяснение которым ей не терпелось найти. Яо, иногда Далила, а иногда и Маша все время вторгались в прекрасный сон, задавали неприятные вопросы, пытались повернуть ее в какое-то определенное направление. Фрэнсис их игнорировала, ей все было очень интересно, а они только мешали. Фрэнсис почувствовала, что спустя некоторое время ее оставили в покое.
Она побывала в космическом пространстве.
Она была муравьем.
А еще бабочкой.
И она каталась с Джиллиан на санях по удивительному звездному небу, и еще, было что-то еще, гораздо большее.
Она словно в первый раз проснулась утром дома, в своей кровати, после долгого путешествия по разным экзотическим местам.
Фрэнсис открыла глаза в темноту и тут вспомнила про маску на глазах. Храп послышался громче. Она не почувствовала ни песка, ни тумана в глазах. Все цвета были свежими. Она видела сводчатый каменный потолок. Ряды горящих светильников.
Она села и огляделась.
Храп издавал Ларс. Он лежал на раскладушке рядом с ней, на спине. На глазах у него все еще оставалась маска, одеяло было натянуто до подбородка, рот широко раскрыт. С каждым всхрапыванием все его тело подергивалось. Узнать, что такой красивый мужчина издает настолько громкий, неприятный храп, было даже приятно. Это в некотором роде восстанавливало справедливость.
Фрэнсис высунула голую ногу из-под одеяла и легонько толкнула Ларса в бедро. Один из ее бывших, Генри, часто храпел. Как то раз, уже к концу их брака, он, стоя в трусах, посмотрел на свои ноги и смущенно сказал: «Не понимаю, почему у меня постоянно эти синяки на щиколотке. Как будто я постоянно на что-то натыкаюсь». На мою правую ногу, подумала Фрэнсис. Ее неотступно грызла совесть из-за этого, вплоть до самого последнего дня, когда они со скандалом делили столовые приборы.
Она оглядела комнату.
Тони (она не хотела называть его Улыбчивым) только что сел на раскладушке. Судя по тому, как он держался за голову, башка у него болела.
Кармел тоже сидела, пытаясь привести в порядок свои черные вьющиеся волосы, проводя по ним пятерней, а они продолжали торчать во все стороны.
Она встретилась глазами с Фрэнсис.
– Туалет? – произнесла она одними губами, хотя и бывала в этой комнате не реже, чем Фрэнсис.
Фрэнсис показала на дверь в туалет в конце помещения, и Кармел, поднявшись, направилась туда, чуть прихрамывая.
Бен и Джессика сидели плечом к плечу у стены и пили воду прямо из бутылок.
Хизер и Зои спали, лежа на ковриках, лицом к лицу. Хизер во сне поглаживала волосы Зои.
– Хотите пить? – Наполеон не без труда присел на своих длинных ногах перед Фрэнсис, протягивая бутылку с водой. – Я думаю, она чистая, без начинки. Но если опасаетесь, то можно напиться из-под крана, хотя они вполне могли бы сделать что-нибудь и с водоснабжением, если бы уж очень захотели.
– Спасибо. – Фрэнсис взяла у него бутылку с водой; ей вдруг ужасно захотелось пить, и она залпом чуть не опустошила всю бутылку. – Как раз то, что мне было нужно, – поблагодарила она.
– Думаю, то, что они оставили нам воду, хороший знак. – Наполеон поднялся. – Они нас не совсем бросили.
– Что вы имеете в виду? – спросила Фрэнсис.
Она потянулась. Какое прекрасное ощущение! Она с нетерпением ждала завтрака.
– Мы здесь заперты, – извиняющимся тоном сказал Наполеон, словно был в чем-то виноват. – Отсюда, похоже, не выйти.
Глава 46
КАРМЕЛ
Это наверняка часть программы. – Кармел не понимала, почему все так взволнованы. – Долго мы здесь не пробудем. Все в порядке.
Время, по словам Наполеона, – а часы здесь оказались у него одного – приближалось к двум часам дня, но никто из персонала «Транквиллум-хауса» так и не появился. Они провели здесь уже почти двадцать четыре часа.
Все сели в кружок, как сидели днем раньше, когда знакомились. У всех был измученный и несвежий вид. У мужчин на лице появилась щетина. Кармел очень хотелось почистить зубы, а вот особого голода она не испытывала, хотя и не ела почти сорок восемь часов, так что в этом смысле все было замечательно. Если подавление аппетита было одним из побочных эффектов вчерашнего великолепного наркотического приключения, то она только за.
Каждый из них понимал, что единственный выход отсюда – через тяжелую дубовую дверь внизу лестницы, а эта дверь была надежно, основательно заперта на новехонький электронный замок, клавиатура которого располагалась рядом с ручкой. Возможно, требовался какой-то код, чтобы открыть ее, но многочисленные попытки подобрать нужную комбинацию не дали результата.
Фрэнсис предположила, что код, вероятно, тот же, что они набирали у ворот «Транквиллум-хауса».
У Наполеона была та же мысль, но он не помнил цифр.
Кармел их тоже забыла. Она плакала, когда приехала в «Транквиллум-хаус»: ее внезапно посетило воспоминание о медовом месяце, когда они останавливались в отеле с похожим интеркомом. Теперь это казалось глупым. Ее медовый месяц вовсе не был так уж прекрасен. У нее случилась жуткая инфекция мочевыводящих путей.
Бен был уверен, что не забыл номер, который набирал у ворот, но если и так, то замок отпереть все равно не удалось.
Тони сказал, что тоже запомнил код, хотя одна цифра в его варианте отличалась от того, что запомнил Бен, но и это не сработало.
Кармел предложила набрать цифры номера телефона «Транквиллум-хауса», который почему-то застрял в ее памяти. Опять неудача.
Фрэнсис подумала: код может быть и буквенный. Они принялись опробовать разные слова: Транквиллум. Очищение. Маша.
Ничего не получалось.
По версии Зои, это им предложена какая-то игра. «Выбраться из комнаты». Она рассказала, что есть такая идиотская мода: люди разрешают запереть себя в комнате ради удовольствия придумать способ выбраться оттуда. Зои как-то раз попробовала. Она сказала, что ей понравилось и что было множество подсказок, на которые поначалу не обращаешь внимания. Например, Зои с друзьями отыскала спрятанные в комнате детали, потом они собрали фонарик, с помощью фонарика прочли тайное послание на внутренней стенке шкафа, а из послания узнали, что делать дальше. Таймер на стене отсчитывал минуты, и, по словам Зои, они выбрались за считаные секунды до истечения отпущенного времени.
Но если и здесь началась игра «Выбраться из комнаты», то этот вариант оказался явно сложнее. Комната была практически пустой. Кроме полотенец, ковриков, раскладушек, бутылок с водой, наушников, масок и свечных огарков, в ней ничего не было. Ни полок с инструкциями в книгах. Ни картин на стене. Ничего такого, что могло бы послужить ключом.
Будь в мужском или женском туалете окна, они разбили бы их и выбрались бы наружу. Ни подземных ходов, ни вентиляционных шахт.
– Нас словно заперли в подземелье, – сказала Фрэнсис.
Кармел эти слова показались слишком мелодраматичными, но Фрэнсис зарабатывала на жизнь романтической писаниной, так что следовало сделать скидку на ее слишком активное воображение.
В конечном счете все они, расстроенные и растрепанные, снова сели.
– Да, все это часть плана, – сказала Хизер, обращаясь к Кармел. – Сначала незаконно напоили нас наркотиками, потом заперли здесь и так далее и тому подобное. Беспокоиться не о чем, все в порядке. – Она говорила саркастичным тоном, слишком фамильярным для едва знакомых людей.
– Я говорю о том, что мы должны довериться плану, – старалась оставаться невозмутимой Кармел.
– Вы заблуждаетесь, – сказала Хизер.
Это явно прозвучало грубовато. Кармел напомнила себе, что Хизер потеряла сына, и ответила ровным тоном:
– Я знаю, мы все устали, все в стрессовом состоянии, но переходить на личности нет нужды.
– А это разве не про личности! – прокричала Хизер.
– Детка, не надо, – сказал Наполеон.
От той нежности к жене, которую услышала в его голосе Кармел, у нее перехватило дыхание.
– Кармел, у вас есть дети? – спросила Хизер более сдержанным тоном.
– У меня четыре маленькие девочки, – осторожно сказала Кармел.
– Что вы почувствовали бы, если бы кто-нибудь дал вашим детям наркотики?
Да, конечно, она ни в коем случае не хотела, чтобы хоть крошка наркотика попала на их драгоценные губы.
– У меня маленькие дети. Маша, конечно, никогда бы…
– Вы хоть представляете, какие сильные долгосрочные последствия для нашего здоровья это будет иметь? – оборвала ее Хизер.
– Я так плохо еще никогда в жизни себя не чувствовала, – сказала Джессика.
– Вот вам пожалуйста, – удовлетворенно произнесла Хизер.
– А я никогда в жизни еще не чувствовала себя так хорошо, – заявила Кармел.
Это было бы абсолютной правдой, если бы не зубы, но она и в самом деле чувствовала себя неплохо. Перед ее мысленным взором мелькали образы, которые она пока не могла истолковать, словно она провела день перед каким-то невероятным захватывающим произведением искусства.
– Я себя тоже чувствую довольно неплохо, – сообщила Фрэнсис.
– У меня ужасно болит голова, – пожаловался Ларс.
– Да и у меня тоже, – сказал Тони.
– Такое ощущение, что я стала на размер тоньше. – Кармел засунула палец под пояс своих легинсов.
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить важные откровения о своем теле, которые были даны ей прошлой ночью. Это не имело значения… Это имело значение… Это было единственное, что у нее осталось? Почему-то это откровение не казалось таким содержательным и необыкновенным, когда она попыталась облечь его в обычные слова. Хотя я не пытаюсь полностью изменить мое тело. Я здесь, чтобы стать здоровой.
– Здоровой?! – Хизер шлепнула себя по лбу. – Да в этом заведении пустились во все тяжкие, не ограничились вопросами диеты!
– Мама… – Зои положила руку на колено матери. – Никто не умер. Мы все еще здесь. Прошу тебя, пожалуйста, расслабься.
– Расслабиться?! – Хизер взяла Зои за руку, потрясла ее. – Ты могла умереть! Любой из нас мог умереть! А если бы среди нас оказался кто-нибудь с душевной болезнью, которая могла бы усилиться, или с проблемами сердца! У твоего отца повышенное давление! Ему наркотики категорически противопоказаны.
– Возможно, тут думают, что твой случай как раз и есть душевная болезнь, – пробормотала Зои.
Читать бесплатно другие книги:
