Владыка Ледяного Сада. Конец пути Гжендович Ярослав

Глава 11

Невидимый тигр

Невидимый тигр идет —

земля шепчет.

Невидимый тигр мяучет —

траву топчет.

Его глаза – два месяца —

блестят во тьме.

Сердце его – ясный пламень —

горит во мне.

Бойся, враг, бойся, шпион,

тумана над тропой.

Невидимый тигр шагает

вослед за тобой!

«Тигр идет», Киренен

Мы сидели у входа в пещеру, рядом, молча. Вокруг нас вставали странные дома, присыпанные песком: некоторые – похожие на белые шары на столбах, другие – на грибы или плоские миски. Некоторые были погружены в ржавый и золотой песок, другие стояли, накренясь.

Небо там, куда мы смотрели, горело золотом, раскаленной в очаге сталью и полированной медью. А потом земля выплюнула большой красный диск.

Мы молчали.

– Солнце Амитрая, – сказал Сноп сдавленно. – Нигде в мире оно так не выглядит.

– Этого солнца мне будет не хватать больше всего, – вторил ему Бенкей.

У каждой страны есть ее собственный запах. Совершенно особенный. Он почти неуловим, и люди, что сидят на одном месте, совершенно его не ощущают. Но достаточно перебраться на новое место, и каждый вдох говорит человеку, что он не дома. Более того, даже если ты провел долгую ночь в брюхе подземного дракона, воняющего рыбьим жиром и уксусом, а потом выходишь на рассвете в полуразрушенной пещере прямо в тянущуюся в бесконечность пустошь, где не видно ничего, кроме растрескавшейся земли, скал, кустиков травы… Хватит вдохнуть побольше воздуха – и ты уже знаешь, где ты.

Я помнил горьковатый, суровый запах Нахель Зим. Он был словно ветер, пространство и тайна. Как песок и соль. В свою очередь Побережье Парусов пахло смолой, дымом, кислым молоком и мускусом. Тяжелый острый запах дикого зверя.

Я не думал об этом, пока не почувствовал в носу летучей смеси благовоний, цветущего сада, свежего теста и легкого запаха дерьма на самом краю обоняния. Этот запах я узнал сразу.

Амитрай.

Я был дома. Червь выплюнул нас там, где и было сказано. Путешествие под землей казалось бесконечным, и не было в нем ничего, кроме рваного ритма движения, тошноты, кругов света, двигающихся вдоль брюха твари, и медленно утекающего времени. Но мы наконец-то добрались.

Мы смотрели на встающее над Амитраем солнце и молчали. Небо начинало голубеть, изгоняя синеватую черноту пустынной ночи.

Едва лишь мы прибыли, как отыскали засыпанные песком отверстия, где прятались уста здешней горы, которую нам придется накормить перед возвращением. А потом мы присели у входа, чтобы взглянуть в лицо Амитрая.

Мы посидели так вот еще немного, пыхая трубочками, передавая друг другу баклагу с разведенным морским медом, жуя сушеное мясо и сыр. Скоро мы должны стать охотящимися скальными волками. Вечно на бегу, вечно чуткие и хищные. Прячась в тени и скаля стальные клыки. Но пока что у нас осталась эта вот последняя минута передышки.

Багрянец тоже сидел, чуть выше, при входе в пещеру. Он тоже достал еду и жевал мясо без слова сопротивления. Напиток мы подали ему в кубке. Хотя он и был самым покорным пленником, какого только можно себе вообразить, никто не рисковал делить с ним одну баклагу.

Сноп развернул карту, нарисованную на шелковом платке, и прижал ее уголки камнями, а потом положил рядом «глаз севера», следя за вращающимся зрачком.

– Если мы там, где должны были оказаться, – сказал он, – то мы должны направляться на запад, чтобы попасть на тот конец Стервятниковых гор.

– Не прямо на запад, – вдруг отозвался Багрянец. – Чуть к северу. Прямо на запад – кишлак Баракардим. Он небольшой, и на этой карте его нет, но, если в окрестностях стоит армия, они будут там, потому что в селе есть колодец. Есть там и какая-то дорога, а если дорога, то на ней колесницы и всадники. Нужно обойти кишлак, причем лучше всего – ночью.

– С тобой есть проблема, – ответил Сноп, – что неизвестно наверняка, не врешь ли ты и говоришь ли правду, а потому правильным было бы считать, что ты врешь всегда. Я не знаком с тем Странствующим Ночью и не знаю, чего он напился, что решил доверять жрецу Подземной.

– Он имеет надо мной власть, какой никогда не имел над другим человек, – ответил спокойно амитрай. – Ни отец над сыном, ни любовница над любовником. Не понимаешь этого, но сама мысль, что я мог бы сделать что-то не так, как он пожелал, для меня непереносима. Я страдаю хотя бы потому, что нахожусь вдалеке от него. Его желание таково, чтобы я вам помогал, прежде чем я уйду, чтобы сделать то, что он мне приказал. Потому если бы я должен был умереть здесь лишь для того, чтобы вы сумели сделать очередной шаг, то я умру с радостью. Моя жизнь, которую дал мне Ульф, является раскаянием. Я никогда не откажусь от него, пока не выполню его задание.

– Ты меня пугаешь, – сказал Сноп. – Ты или лжешь, или в голове твоей бардак побольше, чем у него.

– И все же это, пожалуй, правда, – говорит Н’Деле. – Я чувствую, что его душа связана и изменена. Более того, он, пожалуй, сам хочет, чтобы так оставалось.

Солнце уже полностью встало и залило равнину ярким светом, сделалось по-настоящему жарко, и мы начали потеть под одеждами, пошитыми из толстого мягкого полотна. Потому мы оставили их в пещере и вынули из седельных сумок пустынные плащи: легкие, как раз для жары, оливково-бурого цвета здешнего песка. Мы проверили оружие, оседлали лошадей, а потом сели в кругу, и я выставил перед собой кулак, а мои люди накрыли его ладонями, один за другим. Я говорил к Идущему Вверх, чтобы тот взглянул на наши намерения и осветил нам путь. Я вспомнил наше прощание в вырезанной каменной ограде для рабов, там, в стране Медведей, и почувствовал, как сводит мне челюсти. Я сглотнул слюну и наконец сказал:

– Мосу кандо. Нарахо. Икоду, аскари! Сказано. Пусть случится. Вперед, солдаты!

Пока мы сидели, Багрянец пребывал коленопреклоненно, уперевшись кулаками в скалу, и закончил, когда мы поднялись на ноги.

Мы ехали быстро, но не гоня. Чтобы не измучить вьючных животных и наших коней, непривычных к жаре. И чтобы не поднимать пыль. Один разведчик всегда ехал впереди, на добрых сто шагов перед нами, сходя с коня за каждым холмом, барханом или кучкой скал, чтобы взглянуть из укрытия на пустыню впереди.

Мы должны были остерегаться каждого, даже пастухов, которые могли выгнать овец на эти каменистые пастбища.

Когда солнце зашло в зенит, жара сделалась невыносимой. Земля и скалы дышали жаром, словно их вынули из печи, а небо превратилось в море огня. Мы нашли достаточно глубокий разлом, где поместились наши животные и мы сами, а потом накрылись сетями и выбеленными солнцем колючими ветками. Внизу была тень, и хотя все еще стояла адская жара, сияние солнца уже не прошивало нас навылет. Горы на горизонте казались сине-розовыми мазками кисти, а воздух подрагивал, словно вода в горном потоке.

Кони зевали, как псы, и не хотели специального корма из сушеных фруктов и мяса, зато то и дело тянулись к баклагам. Мы наполнили кожаное ведро и дали им пить, отерли с них пену, а потом и сами свалились на дно расщелины, дыша, словно рыбы на пляже. Ньорвин выглядел хуже остальных, был красным и весь потел; пот капал у него даже с носа и ручейками стекал к глазам.

– Смочите тюрбаны водой, – посоветовал Багрянец.

– Жаль воды, – сказал Сноп.

– Смочи тюрбан только Ньорвину, – сказал я. – Мореход слабо-больно. Мало-мало. Не уметь жар Амитрай.

Тот хотел что-то ответить, но казалось, что сил у него не осталось. Вытер лицо мокрой материей, а потом обернул ею голову.

Какое-то время мы сидели молча, тяжело дыша и пытаясь переждать самую жуткую жару. Сноп выполз на край расщелины и наблюдал, но, кроме стервятников в небе, ничего не было видно.

– Если увидишь темные тучи, пусть бы и далеко, дай знать: значит, нам пора убегать, – сказал Бенкей. – Теперь весна, и дождь может пойти, а здесь, где мы сидим, – дно сухого русла. Оно в один миг может наполниться ревущей водой.

– Хотел бы я, чтобы так случилось, – простонал Ньорвин.

– Сперва, – ответил Сноп. – А потом бы ты пожалел, что вообще родился.

Мы подождали, пока солнце не уйдет с небосклона, а потом отправились дальше.

Вошли в земли, где почва прежде была болотом, теперь высохла и растрескалась.

Едущий впереди Бенкей вдруг остановился, спугнув тучу отчаянно кричащих стервятников. Стоял там, остолбенев, пока мы не приблизились. Оказались мы в небольшой долине среди скал, и вся она усеяна костями. На солнце белели ряды ребер, щерились черепа и торчали рога.

– Красные волы, – пояснил Багрянец. – Некогда, до прихода Пророчицы, их разводили на мясо. Теперь в этом нет нужды, потому что Подземная не позволяет потреблять тела детей земли. Можно только то, что растет, а женщинам и девочкам еще молоко и сыр. Оставили только коров, да и то немного. А волов отпустили, а потому они подохли от голода и жажды. Везде есть такие вот кладбища.

– Странно, – отозвался в задумчивости Бенкей. – Я проверил каждый куст калечника. Ни одного плода. Даже зеленого.

– Дети ходят в пустыню и собирают все, что можно съесть, потом относят это в храм, туда, где весь провиант, который разделяют жрицы. В этих местах мало что растет. Калечник, лишайники, песочные корнеплоды. А сейчас голод. Если кто-то во время собирательства съест хоть ягодку, отправят на жертвенный стол.

– Для нас это означает одно, – сказал Сноп. – Тут везде могут скрываться люди.

Багрянец покачал головой.

– Не здесь. Тут все собрано до последнего стебелька. Но чем ближе к горам и дорогам, тем внимательнее стоит быть.

Потом солнце опустилось, а мы ехали дальше, наслаждаясь вечерней прохладой. Делали лишь короткие постои, чтобы напоить лошадей.

А потом небо вдруг покраснело, а солнце стало проваливаться под землю, чтобы взойти над подземным миром Праматери. И тогда я почувствовал, как по спине моей бегут мурашки, потому что услышал мрачный рев умирающего чудовища. Рога Красной Башни. Далеко, но отчетливо. Я не сумел бы забыть этот звук.

– Кишлак Баракардим, – сказал Багрянец. – Как я и говорил. В двух стайе отсюда, прямо на запад, перед нами.

– Хорошо, – сказал Сноп. – Я не глухой.

Вынул «глаз севера», а потом указал рукой параллельно своему плечу.

– Туда. Ровным темпом, строй не растягивать. Н’Деле в авангард.

Так мы и ехали в ночь.

Кишлак мы не видели, разве что на горизонте помаргивал огонек, крохотная искорка среди ночи, которая быстро угасла.

– Масла мало, – пояснил Багрянец. – Потому лампы они зажигают только там, где это необходимо. К тому же в темноте они обязаны спать. Нужно иметь силу для работы на поле. Только работа, молитва и сон. Говорят, что нельзя позволять бездельничать, потому что тогда человеческие овцы начинают злоумышлять.

Рассвет застал нас в следующем ущелье, прикрытыми сетью, а вдали видели мы светлую полосу тракта. В воздух подымалась туча пыли – это по дороге двигались три колесницы. Ехали неторопливо, я видел блеск на доспехах возниц и косах, воткнутых в гнезда на бортах, – походило на стальные крылья. Стрелки сидели сзади, свесив ноги над дорогой и подскакивая на выбоинах.

– Дорога еще на стайе идет на север, а потом сворачивает в сторону гор, – заявил Багрянец. – Нам нужно отступить в пустыню и обойти ее с севера.

– Потеряем день, – рявкнул Сноп. – Лучше подождем, пока она не опустеет, и пересечем ее, а потом прямо в горы. Там будет проще спрятаться, да и чуть срежем дорогу к долине.

– Если так, то прошу у тохимона позволения надеть одежды жреческого существа, которые есть у меня в седельных сумах. Тогда даже если мы наткнемся на войско, возможно, они на какое-то время поверят, что вы – мой эскорт. А даже если не поверят, будут настолько пойманы врасплох, что не потянутся за оружием. Войско сейчас не боится ничего, кроме храмов и жрецов.

– Он прав, – признал я неохотно. – Более того, я не вижу, каким образом эта хитрость может принести нам вред. Сделаем, как он говорит, поскольку если бы он хотел нас предать, то не будет иметь значения, как мы тогда будем одеты.

Бенкей полез во вьюки на одном из онагров и достал сверток с красным одеянием и маской. Багрянец слез с коня и оделся, а мы смотрели на это в мрачном молчании.

Потом мы еще немного подождали, чтобы удостовериться, что на тракте не осталось никого, отбросили ветки и осторожно свернули сеть. А потом Бенкей пополз, держа перед собой взведенный арбалет, укрывшись сетью. Остановился наверху каменистого холма, среди сухих кустов калечника, и принялся осматривать теперь путь в обе стороны. Потом присел, поднял руку, и мы вышли из ущелья, погоняя едущих в середине группы онагров. Я держал коня Бенкея за мундштук, а когда мы приблизились, разведчик свистнул коню и вскочил на ходу в седло, легко и уверенно.

Мы как могли быстро пересекли тракт, а после направились в сторону гор, которые начинали уже подниматься на горизонте, и казалось, будто они на расстоянии вытянутой руки. Местность сделалась холмистой, покрытой возвышенностями и скалами, с сухими, изогнутыми стволами деревьев.

Нам пришлось замедлиться и чаще проверять путь. Мы были прикрыты лучше, чем в плоской степи, но и сами видели меньше.

А потом мы вышли на еще одну дорогу и на абы как очищенную от камней дамбу, окружающую прямоугольную площадку высохшей грязи. Видимо, тут должна была собираться вода во время зимних и весенних дождей, но я и понятия не имел, что такое могло дать, если уж потом вода впитывалась в мертвую, яловую пыль пустыни.

Дальше мы нашли еще такую же емкость, и, когда ветер дул в нашу сторону, чувствовали отвратительную вонь, а кони наши впадали в панику. Когда мы подъехали еще ближе, от грязи взлетела туча мух и стая отвратительно кричащих стервятников.

А потом оказалось, что в грязи между дамбами полно тел. Мы смотрели на клубок вывернутых конечностей, на вздутые животы, погрузившиеся в сухую грязь туловища, ладони с кривыми пальцами, грозящими небу, и головы, похожие на серые камни.

На дамбах трепыхались красные флажки Праматери с надписями: «Все – одно, один – со всеми», «Мать рождает для всех поровну» и всякое такое.

Я вернулся домой.

– Темножители, – сказал Багрянец. – Это Новые Поля. В каждом кишлаке должно быть такое. Пустыня превратится в цветущий сад, нужно только ее удобрить. Подземная в своей башне пожирает сердца врагов, а остальными телами унавоживается ее лоно. Баракардим – малое поселение, но делают что могут.

Бенкей сплюнул с седла.

Мы проехали это место в мрачном молчании, но, даже оставив Новые Поля позади, не могли избавиться от ощущения, что жирная вонь падали липнет к нашим телам и остается на одежде.

Чуть дальше мы наткнулись на другие поля, но на этих работали люди. Мы видели, как они бродят в грязи со склоненными спинами, обтянутыми бурыми куртками карахимов, встав рядами, и как одновременно поднимают мотыги, чтобы сокрушать иссушенную землю.

Там, где она была уже всполота, тянулась длинная цепочка мужчин с коромыслами, которые выливали воду из деревянных ведер. Единственная дорога вела по дамбе, а по ту сторону ее крутилось несколько всадников с длинными пиками и луками в сагайдаках у седла.

– Храмовая стража, судя по знакам, – сказал Бенкей, сползши спиной вперед с холма.

– Мы можем попытаться обойти их, но не понятно, сумеем ли, – сказал я.

– Едем по дамбе, – заявил Сноп. – Горы уже близко.

И мы поехали, сомкнув строй, чтобы поместиться на узкой насыпи. Багрянец же надел сверкающую маску жреца. Мы заблаговременно взвели арбалеты и повесили их у седла на специальный крюк, прикрыв полами пустынных плащей.

Когда мы ехали по пространству между полями, работавшие там откладывали в сторону мотыги и носилки, а потом становились на колени и склоняли голову к самой земле, сплетя руки на затылке. На другом конце поля, где были всадники, на дамбе стоял на коленях еще один человек: руки его были привязаны к положенному на шею коромыслу, во рту его – серый гладкий булыжник; человек этот трясся, словно у него был приступ болотной горячки.

Два всадника остались на лошадях, но еще двое шагом выехали на дамбу и встали, преграждая нам дорогу.

Когда мы подъехали ближе, они увидели маску и плащ Багрянца и отступили на пару шагов, но все еще заграждали нам проезд.

– Дорога должна быть открыта, – властно произнес Багрянец: звук из-за маски казался жестяным.

– Пусть жреческое существо извинит, но дорога в горы закрыта. Там могут скрываться опасные темножители.

– Не свойственно, чтобы оценка принадлежала тем, кому не дано знать. Дорога обязанности была поставлена и ведет туда, куда должна.

– У эскорта нет флажков, – упирался стражник. – И на них нет предписанных одежд. Я должен увидеть подорожные бумаги или глейт.

– Дела храма имеют собственное течение. Затруднения вызывают гнев и наказания.

– Прости, жреческое существо, – сказал всадник и опустил копье. – Глейт.

– Что ж, – вздохнул Сноп. – Если нельзя по уму…

Одной рукой он перехватил копье всадника и дернул его вперед, после чего рубанул горизонтально, через горло. Еще до того, как всадник свалился с коня, мы отбросили плащи и подняли арбалеты. Звон тетив прозвучал почти одновременно, как быстрый ритм барабанчика. Второго, кто блокировал нам проезд, две стрелы буквально смели с седла, я выстрелил в стоящего с моей стороны дамбы, и тяжелая стрела расколола ему череп, что разлетелся, как перезрелый плод, но Ньорвин промазал по стражнику, в которого целился. Солдат сорвался в галоп, а Сноп поднял свой арбалет и попал ему в затылок. Всадник упал на конскую шею, а потом свалился, будто мешок, на землю.

Адептка в желтых одеждах и с бритым черепом убегала через поле, отчаянно крича и шлепая сандалиями по мелкой воде. Сноп оглушительно свистнул сквозь зубы, а Бенкей рванул галопом, догнал и, склонившись в седле, рубанул девушку по голове. Она пробежала еще несколько шагов, а потом упала лицом вниз, подергивая ногами, и в мутной воде вокруг ее тела расползлось красно-коричневое пятно.

Я соскочил с седла, подошел к стоящему на коленях человеку и рассек ремни, которыми его запястья были привязаны к коромыслу. Попытался вынуть у него камень изо рта, но не сумел. Он продолжал трястись и даже не пытался подняться.

– Убегай, – сказал я ему. – Убегай в горы.

Он развернулся ко мне, а после вдруг схватил меня одной рукой за запястье, а второй за пояс и наделся на мой меч. Камень приглушил его крик, а вытаращенные глаза помутнели. Я отскочил, вырывая клинок, а несчастный скатился по дамбе.

Все остальные продолжали стоять на коленях с обращенными к земле лицами, с ладонями, сомкнутыми на затылке, и ни один не сдвинулся с места. Только вокруг бились на ветру храмовые флажки. В остальном стояла тишина.

Мы уехали, и до той поры, пока ни поглотили нас горы, не встретили больше никого.

Единственным следом присутствия человека был воткнутый в середину тракта флажок с надписью «ЗАПРЕЩЕНО».

Мы ехали долиной между горными вершинами, среди карликовых хвойных деревьев. Со всех сторон стояли скалы и осыпи, а над головой было небо. Несколько раз мы смотрели на карту, на которой Ульф обозначил нам, где находится долина кирененцев, но он-то смотрел сверху, а мы снизу и не могли ничего распознать.

Мы кружили между вершинами и скалами уже второй день – и без всякого успеха.

Мы не встретили ни человека, ни зверя, лишь порой над нами кружили орлы. Но вот как-то мы услышали сигналы барабана. Далеко, искаженные эхом, но отчетливые.

– Все патрули вызваны в Баракардим, – перевел Багрянец. – Это может означать, что они нашли убитых стражников. Есть надежда, что вы никого не встретите в горах из ваших врагов.

– «Не встретите»? – спросил я.

– Тохимон…

– Говори, что должен сказать, – ответил я.

– Пришло время мне отправиться своей дорогой. Мне Ульф предназначил кое-что другое. Но я вам кое-что посоветую, потому что меня учили иначе читать образы мира, чем делаете это вы.

– Слушаю, – кивнул я.

Багрянец посмотрел на разложенный шелк.

– Вы должны объехать вот эту гору с плоской вершиной и дальше идти на запад, вдоль потока, который должен там быть, а потом на север. Наверняка ваши люди охраняют свою долину и присматривают за ней. Они узнают о вас раньше, чем вы о них. Достаточно будет просто оказаться поблизости. А это, если тут все правильно обозначено, находится в стайе к северу.

– Мы можем поехать как туда, так и в любое другое место, – гневно бросил Сноп.

– Не знаю, увидимся ли мы когда-либо, – сказал я спокойно. – Но я хочу, чтобы ты знал: несколько раз ты нам помог. Не знаю, начал ли я тебе верить, но я доверяю Ульфу. Поэтому иди своим путем и сделай то, что он тебе приказал. Получишь еду и баклагу.

– Я справлюсь, – заявил он. – Мне бы только добраться до любого из селений. У меня есть слово, которое будет послано языком барабанов в столицу, а потом придет подтверждение. Тогда я со всеми удобствами и с эскортом буду отослан самой быстрой повозкой, потому что пророчица ждет вестей от меня. Прощайте, друзья Ночного Странника. Знайте, что единственное, о чем я жалею, это то, что не сумею еще раз увидеть его перед смертью. Но я радуюсь, что вообще его встретил.

Он уехал, а я смотрел вслед Багрянцу со странным чувством. Когда фигура его исчезла среди скал, мне показалось, что шансы наши уменьшились. Не то чтобы я его полюбил, но он разбирался в мире Праматери, и его советы нам очень пригодились бы.

Мы поехали туда, куда он сказал, а потом переночевали на уступе скалы недалеко от водопада: стало уже настолько темно, что мы быстро закончили бы на дне пропасти.

Но утром мы все еще не понимали, куда нам ехать дальше.

– Может быть, и так, как он сказал, – отозвался Сноп. – Наши люди уже могут за нами следить. Смотрят на нас, только не знают, кто мы такие.

– Бенкей? – появилась у меня идея. – У тебя же есть флейта.

Тот взглянул на меня так, словно я был не в себе.

– Есть, – ответил. – А тебя приперло на песенки?

Я кивнул и глотнул воды с морским медом.

– Сыграем. Сыграем какую-то песню, которая будет настолько кирененской, что узнает ее всякий.

Сноп сморщил лоб, а потом медленно кивнул.

– «Цветущие сливы»? «Воздушные змеи-любовники»? Это знает любой кирененец.

– Но не я, – сказал Бенкей.

– Потому что ты не кирененец, – я протянул руку, а он вынул из сумки флейту и подал мне.

– Звучать будет так себе, – сказал он. – Для вашей музыки нужен другой звук. Более стонущий и печальный.

– Сам ты стонущий и печальный, – ответил я. – Это настоящая музыка, не эти твои пустынные вопли, словно кто тянет шакала за хвост.

Я сел и несколько раз подул, для пробы, во флейту, а потом принялся играть скальным валунам, осыпям и плещущему водопаду. Сперва это и правда звучало странно, но после нескольких попыток я играл попеременно «Цветущую сливу» и «Любовников» так, что всякий, кому были известны эти песенки, должен был бы их узнать.

Продолжалось такое довольно долго, но ведь что нам было делать еще? Я играл, а Н’Деле заваривал отвар, кривясь и ругаясь, поскольку привезенные из Ледяного Сада орехи были старыми и плохого качества.

Наконец у меня разболелись губы, и я отложил флейту. Мелодия, рассказывающая о цветущей сливе, все еще звучала в воздухе, повторяло ее эхо, отразившееся от скал и склонов гор.

– Ну, попытаться стоило, – заявил Сноп.

– Мне кажется, что ты так хорошо играл, что они просто сбежали, – сказал Бенкей.

Песенка продолжала звенеть в воздухе – как-то слишком долго, если для эха.

Мужчина. Он стоял по ту сторону потока, весь в кольчуге, скрывавшей и его лицо тоже, опершись о протазан с чуть искривленным лезвием и с крюками для схватки со всадниками. Он стоял там и свистел – видимо, свистел, поскольку никакого инструмента в его руках не было. Свистел в ответ на мою флейту, а «Цветущие сливы» звучали куда лучше, чем когда их играл я.

– Мрак?! – крикнул я, вскакивая на ноги.

– Мое имя Тень, – крикнул тот в ответ. – Съезжайте оттуда. Я вас ждал. Уже много дней вижу о вас сны.

Он привел нас в долину одной из троп – по «запасной» как он называл ее. С трудом удалось пройти по ней на лошадях, а путь был едва виден, вытоптанный горными козами. Монах шел быстро и уверенно, опираясь на протазан, и нам пришлось изрядно напрячь ноги, чтобы успевать за ним. Дорога вела довольно отвесно вверх, между каменными осыпями: она протискивалась между скалами, потом через едва видный перевал, потом по другую сторону, по уступу в скале, что висела над глубокой, шагов в сто, пропастью, под навесом, с которого падали потоки воды, заслоняя нас легкой водяной тканью, наконец, сквозь пещеру на другую сторону гор.

Когда мы перешли и нашим глазам открылась длинная долина на дне ущелья, сделалось ясно, что сами бы мы сюда ни за что не попали, пусть бы и годы напролет бродили по этим горам.

Монах, назвавшийся Тенью, стал спускаться по вьющейся тропе, а мы за ним.

Бенкей хлопнул меня по плечу, указывая на скалы над нами, что выглядели точно как любые другие.

– Там, там и там, – сказал Бенкей. – И по той стороне тоже. Замаскированные лучники. Когда бы мы пришли не с ним, уже лежали бы со стрелами во все стороны.

– Значит, не тычь в них пальцами, если уж они так хорошо спрятались, – ответил я. – А то еще обидятся.

Когда мы сошли вниз, к ручью, и пошли за Тенью боковой тропинкой, что бежала вдоль берега, отовсюду к нам начали сходиться люди. На них были куртки с клановой оторочкой, ножи и отчего-то знакомые лица, хотя никого из них я не знал. Узнавал я только знаки на рукавах: клан Горы, Волны, Волка, Вола, Скалы, Дерева, Камня.

В руках их не было оружия, они ничего не кричали, просто шли вместе с нами, окружая нашу группку все более многочисленной толпой.

– В чем дело? – спросил я Снопа.

Тот покачал головой.

– Не знаю, но, кажется, нас ждали. Словно полагают, что случится нечто важное.

Я всматривался в окружавшие нас лица, искал Воду, но ее нигде не было. Только сосредоточенные вытянутые кирененские лица, чужие и знакомые одновременно.

Мы дошли до места, где долина несколько расширялась, а замыкающие ее скалы отдалялись одна от другой, и теперь непросто было высмотреть, что там находится. Однако я увидел, что в долине есть луга и небольшие поля, что там растут цветущие деревья и на ветру раскачиваются верхушки пальм – в сравнении с мрачными пустошами за горами, долина напоминала сад.

Мы свернули, оставив за спиной поток, и пошли к скальному клифу слева – и был это длинный и изматывающий путь, что длился добрых три больших водяных меры.

Шатер командира находился в центре лагеря, окруженного валами, насыпанными из камней. Он больше напоминал шалаш, а не шатер, крыт был пальмовыми листьями, а вокруг стояли шалаши поменьше и повозки с расстегнутыми сбоку завесами. Через лагерь вели две пересекающиеся дороги, которые насыпали галькой из ручья; на ветру бились клановые флажки, и все выглядело как пейзаж на кирененской вазе.

Фитиль, сын Кузнеца, сидел на своем седле среди разложенных на земле попон, подле того самого высокого кувшина пальмового вина, а за спиной его была стойка с доспехом тяжелого всадника и с глубоким кирененским шлемом. Перед ним в железной миске пылал небольшой огонь, а все было устроено точно так же, как под куполом в урочище, и я почувствовал себя так, словно никуда и не уезжал.

– Прошло немало времени после того, как я отослал Носителя Судьбы, – сказал он. – Ярого, слишком рано повзрослевшего подростка, которому я дал четырех своих бесценных разведчиков – и все они пропали в пустошах Нахель Зим. Я уж и позабыл о тебе, парень, но мои монахи в последнее время начали мне об этом напоминать. Теперь я смотрю на тебя, вижу мужа со шрамами, вижу своих людей. За исключением одного: Крюка, сына Бондаря. До сих пор Тень рассказывал мне свои пророческие сны: словно бы он накурился хархаша, а я кричал на него и высмеивал. Кричал, что мир – не сказка и что единственная тропа судьбы, что нам осталась, это странствие из одной пустоши к другой. Голод, беда и проклятый тимен-басаардей Ашигдей Хуртайган, командир Огненного тимена пехоты, идущего по нашему следу. И что тропа эта кончается в этой долине, поскольку вокруг лишь пустоши. Хуртайган загнал нас сюда, теперь обнюхивает горы, бегает вокруг, словно пес вокруг дерева, рыщет на горных трактах, но пока что нас не нашел. Нам же некуда идти. До этого я дал ему несколько сражений и разбил – то есть отогнал, купив нам время на бегство. Даже не знаю, сколько раз я обманывал его, внушая, что мы идем не туда, куда шли мы на самом деле, но даже этому приходит конец. И самый хитрый лис в конце концов может быть загнан в угол, откуда не сбежать. Осталось ждать последней битвы. Это единственная возможность, чтобы все мы не попали в одно из тех Сел Заботы-и-Воспитания, чтобы унавозить собой храмовые поля. Это будет бой, когда я раздам мечи всем, даже малым детям. Последний. Как в долине Черных Слез. Так я думал до сегодняшнего дня. А теперь смотрю на тебя, и все так, как говорили мои монахи, читающие правду по текущей воде и в дыму. Что можешь мне сказать, Филар, сын Копейщика, тохимон выбитого клана Журавля? Нашел ты тропу судьбы кирененцев?

Я уселся, налил себе его пальмового вина и отпил несколько глотков. Тень зазвенел своей кольчугой, и мне показалось, что легонько кивнул.

– То, что люди моего клана пали в схватке с врагом, не порочит нас, сын Кузнеца. Я – кай-тохимон точно так же, как и ты, и никто из нас двоих не знает, выжил ли кто из них. Клан был велик, и не все жили в столице. Возможно, некоторые из них есть и в твоем лагере. И – да, твои монахи были правы. Есть другой путь, чем смерть в последней битве. В мире есть множество вещей, которые влияют на нашу судьбу, и к ним принадлежат и те, которые ты не желаешь видеть и которые зовешь сказками. За морем есть город, который выстроил сильный Деющий и в котором живут люди. Дома этого города ждут нас, как и земли острова, и ее достаточно, чтобы место это сделалось Новым Кирененом. Есть и способ путешествия, который оставили предвечные и который позволит нам добраться за одну ночь до побережья, где уже будут ждать сотни кораблей. Все, что нужно сделать, это прибыть в урочище на краю Нахель Зим в трех днях дороги отсюда.

– Тень? – неуверенно спросил Фитиль.

– Все время говорит правду, – ответил монах, крутя молитвенный цилиндр и двигая по нему плашки. – Не соврал ни словом, и он не безумен, что бы ты себе ни думал.

– Сноп, сын Корабела?

– Город я не видел, тохимон, потому что нас разделили. Но я долго странствовал рядом с Филаром и видел достаточно, чтобы ему верить. А вот огромного подземного змея, который вечером проглатывает человека без урона его здоровью, и выплевывает утром в тысячах стайе дальше, я видел собственными глазами, путешествовал в его пасти и именно таким-то образом прибыл четыре дня назад в Амитрай.

– Н’Деле Алигенде?

– Есть город за морем, и находится он под властью двух Деющих, которые нам дружественны. Сильная крепость из базальта, за стенами ее – сады, торжища, дома и улицы. Там есть тепло, идущее от пола, и источник воды в каждом доме.

– Бенкей Хебзагал?

– Все, что сказал окунин Филар, истинная правда. Нас ждет остров и город. Я жил в нем, ходил его улицами, пил в его тавернах и спал с его шлюхами, прекрасными, как ярмакандские принцессы. Некоторые, впрочем, и были из Ярмаканда.

Фитиль вздохнул и некоторое время молчал, глядя на огонь.

– Тень?

– Да, тохимон?

– Прикажи принести нам несколько кувшинов пальмового вина и амбрии, хлеба и бакхуна. Пусть зажгут свет на треногах. А потом вызови кай-тохимонов. И пусть на этот раз каждый принесет с собой что-то, чтобы усесться. Время совещаться.

– Тохимон? – отозвался и я.

Фитиль глянул на меня и вскинул брови.

– Да, Филар?

– Прежде чем мы начнем повторять здесь все по пять раз, ссориться и делить каждое слово на четыре, я хочу спросить тебя о судьбе Воды, дочери Ткачихи.

– Ее нет в лагере, – ответил он, и мое сердце замерло. – И не знаю, жива ли она, хотя и надеюсь, что это так. Мы были в северной провинции, в болотистых низинах вблизи Ченджобада. Захватили мы тогда три корабля. Маловато, но мы посадили на них, сколько сумели, главным образом женщин и детей. Они отплыли в море, чтобы поискать удачи на востоке. Потом нам снова пришлось убегать на юг, и я не знаю, что с ними случилось. С ними отправился и мой друг Мрак, которого ты знаешь. Тень утверждает, что если бы они погибли, то Мрак погиб бы тоже, а он сразу бы о таком узнал, а потому я полагаю, что они все еще живут на диких островах, что отделяют нашу страну от Страны Медведей, и что живет там и Вода, дочь Ткачихи.

* * *

На следующий день меня разбудило солнце. Я спал на мате, брошенном у скального навеса, где сидел еще долго после совета, который прошел чуть лучше, чем я мог предполагать, но не намного.

Я сидел, смотрел в ночь и думал о Воде. Знал ее лишь немного, хотя и было правдой, что мы провели друг с другом ночь. Но я мало что о ней знал. Однако на короткий миг в ту ночь на плоскогорье наши сердца соприкоснулись, и мы сделались единой душой. Это было воспоминание, которое я нес по всему миру, и я к нему привязался. Мне легче было верить, что я делаю это для нее, чем для тысяч неизвестных мне кирененцев. Затем, чтобы она однажды перешла через тот свой мостик.

Бенкей принес мне тыкву свежего молока, кусок сыра и хлеб.

– У них есть скот, – пояснил. – А еще плоды и красные волы. Захватили их, когда жрецы принялись освобождать подневольных животных. У них есть и хлопотуны, а значит, есть и яйца. Нашли они множество бакхуна, пальмового вина и пряного пива. Все, что выбрасывали купцы, чтобы не попасть на жертвенный стол. Хуже всего с дуррой. Они несколько раз захватывали храмовые амбары, засеяли здесь поля и раз уже собрали урожай, но надолго этого не хватит.

Он сел рядом, пока я ел в молчании, глядя на поток внизу.

– Так лучше, – сказал он.

Я взглянул на него.