Владыка Ледяного Сада. Конец пути Гжендович Ярослав

Пара жрецов с пением кадила над нашим оружием святыми дымами, огонь играл в серебряных ветвях дерева над головами, песня вибрировала под высоким сводом храма.

А потом я смотрел, как они встают – один за другим, – как прячут мечи и кинжалы в ножны, как берут из рук жрецов арбалеты. Из-за звона стали я чувствовал, как снисходит на меня странное спокойствие. Я нес судьбу кирененцев, но я не был уже бессильным изгнанником, не знающим, куда идти и что делать. Теперь я чувствовал за собой силу. Силу города и силу мощных Деющих. Знал, что я должен совершить, и было это куда проще, чем все то, что я пережил раньше.

Потом время текло, словно вино из простреленного бурдюка. Я помнил коридоры под крепостью, эхо шагов и отголоски капель воды, скрип веревок, поспешность, с которой мы носили мешки на борт, топот копыт по сходням, суету, в которой мы привязывали животных и багаж. Ульф стоял у трапа и каждому стискивал предплечье, второй рукой вцепляясь в загривок, как было в обычае Людей Огня. Его люди стояли поблизости рядком, прощаясь с каждым. Сильфана не раздумывая поцеловала меня в губы, а другие, видя это, посмеивались, а то и ржали, словно кони.

Это было немного словно сон, а немного – словно болезненный бред. Время, которое прокатилось, будто груженая повозка по мосту, и закончилось.

Я и глазом не моргнул, а рассвет уже застал меня на палубе с чувством, что я не успел ничего сказать и ни с кем попрощаться. Вокруг осталось только море. Короткая волна, тоскливые крики морских птиц, летающих вокруг бортов, скрип такелажа.

Только небо, море и встающее солнце.

Ночные Странники всегда отплывают ночью, в глубочайшей тьме, бесшумно, изнутри горы. Не было ни минуты, чтобы успеть окинуть взглядом Ледяной Сад.

Не было ни минуты, чтобы попрощаться.

Я вдруг снова оказался в дороге.

Еще ночью Осот приказал поставить оба паруса, потому корабль шел ходко, разрезая волну носом и время от времени фыркая пеной, словно морской конь. Плаванье, с точки зрения обитателей Побережья Парусов, было чем-то, что делаешь мимоходом, не задумываясь и без особого усилия. Они не бегали по палубе, не спешили и не пытались сражаться с морем. Для обслуживания «волчьего» корабля хватит и нескольких человек, и даже большой парус можно поставить без особых проблем, натягивая такелаж, перекинутый через сложную систему блоков.

Эти люди считают море собственной вотчиной и ведут себя на нем соответствующе. Время от времени они что-то делали, но мне, сыну степей и пустынь, это мало о чем говорило. Я видел, например, как Осот нюхает ветер, задравши голову, как волк, ищущий след, а потом приказывал своим людям подтянуть пару тросов, и парус при этом чуть провернулся вокруг мачты, лини заскрипели, ладья накренилась на один борт и поплыла быстрее. Я понятия не имел, что он там вынюхал и почему чуть изменил направление. Вокруг не было ничего – только небо сверху и море внизу, ничего также не пахло, кроме дерева и дегтя с корабля, а легкий запах соли и водорослей везде был неизменен.

Я заметил также, что, когда мы вышли в море, Братья Древа, обычно мрачные и молчаливые, явственно повеселели и даже принялись подпевать.

У нас особо работы не было. Бледный Бенкей сражался с тошнотой, сидя на палубе, и несколько раз его рвало за борт. Н’Деле тоже сидел на досках с барабанчиком между бедрами и напевал монотонно и тоскливо.

Я стоял на носу, опираясь о штевень, переполненный нетерпеливостью и странным чувством силы. Я стоял на борту собственного корабля, что вез мою месть. Его борта были обиты медью, как приказывала Песнь Людей для кораблей, могущих метать огонь; за моей спиной, под пропитанным квасцами полотном, скрывалось тайное и ужасное оружие. Начиналось оно под палубой как машина, составленная из медных цилиндров и рукоятей, а конец ее – сифон, похожий на голову птицы, – мог в любой момент повернуться в сторону опасности и с сорока шагов испепелить все, что оказывалось на его пути. В этих водах любой, кого мы могли бы встретить, прекрасно знал, что значит блестящий медью борт. Хватало одного проблеска солнца, чтобы любой отворачивал румпель и правил как можно дальше от редкого и страшного корабля, с которым не получится сразиться. Встречались такие корабли нечасто, поскольку изготовление его требовало немалого искусства, и не у всякого таковое нашлось бы. Кроме того, мореходы не видели особого интереса в том, чтобы жечь корабли. Они хотели их захватывать, причем с честью, сражаясь борт в борт мечами и топорами. Им нужна была слава и богатство, а не уничтожение. Об огненных кораблях ходило немало легенд, а из этого следовало, что, в зависимости от того, как пойдут дела, Фьольсфинн, который выставил уже несколько огненных кораблей, однажды мог бы стать безраздельным господином этих вод. Я сомневался, что даже имперская галера Морского тимена, могущая засыпать любой корабль дождем стрел со своих трех палуб для лучников, разодрать борта кованым тараном, пробить навылет горящими копьями из двух аркбаллист или заякорить одним из своих абордажных трапов, втыкающихся в корабль врага железными клювами, сумела бы справиться с быстрым и ловким «волчьим» кораблем, плюющимся жидким огнем.

А сейчас это был мой корабль, и когда я думал об этом, то чувствовал, как сводит челюсти.

Знал: сожгу любого, кто встанет у меня на пути. Я искал не славы – только победы.

– Еду за тобой, дочь Ткачихи, – произнес я в горизонт и в соленый ветер, овевавший мое лицо. – Заберу тебя домой.

Веероподобные паруса, хорошо укрепленные длинными жердями, наполнялись ветром и казались распростертыми крыльями. Я чувствовал себя так, словно летел на крыльях дракона. Словно бы я сам был драконом.

Когда мне надоедало смотреть в пустоту водной бескрайности, я пользовался тем, что не чувствовал серьезных проблем и что меня не тошнило, как Бенкея. Я воспользовался советом Ульфа, который утверждал, что стоит есть, спать и ходить по нужде, пока для этого есть возможность.

На следующий день мы миновали первый из Остроговых островов, что маячили на горизонте, как темные тучи, а потом вплыли между ними, минуя рифы, ныряя в проливы и выбирая дорогу между торчащих из воды скал, с которых то и дело взлетали с тоскливыми криками стаи морских птиц.

Порой острые каменные зубы, выступающие из-под пенных волн, проходили мимо корабля всего в нескольких шагах, а иногда мы входили в воды, кипящие, словно под водопадом, между скалами, между которыми едва было расстояние выстрела из лука.

Осот, который в такие минуты всегда сам стоял у руля, садился повыше, на деревянную балюстраду, чтобы лучше видеть, и опирался о румпель подошвой сапога. Двое из наших людей следили за скалами, выглядывая по оба борта, и криками давали ему знать, что видят. Все казалось не сложнее езды на ослике, но это было не так. Я уже понимал, отчего Земля Мореходов оставалась в безопасности за своим архипелагом. Даже когда бы империя узнала тайны Западного прохода, необходимо было немало умений и знаний, чтобы его преодолеть.

Мы плыли.

Через пару дней мы оказались в водах, которые их мореходы звали Своим морем. До этого мы почти не встречали других кораблей, что всем казалось странным. Весной, как они утверждали, тут должно быть множество парусов. А неподалеку от Западного прохода десятки кораблей должны направляться в страны Юга.

Мы же видели лишь небольшие рыбачьи лодки у островов, несколько раз приметили парус на горизонте, однажды к нам приблизился корабль, но прошел на расстоянии трех-четырех выстрелов из лука, после чего поспешно уплыл, словно заметив заразу.

В водах Своего моря мы начали замечать оторванные от бортов доски, порой плавающие в воде тряпки, бочки и бревна. Несколько раз мимо нас проплыли раздувшиеся трупы со стрелами, торчащими из спин, вокруг них клубились стайки рыбешек, а на сами тела садились птицы.

Мореходы помрачнели, а четверо молчащих людей Фьольсфинна, которые называли себя «наффатунами», что бы оно ни значило, надели свои странные стеганые доспехи из серого полотна, украшенные рисунком древа, которое у них было красно-золотым и выглядело пылающим. Они спустились под палубу, а потом наполнили машину драконьим маслом, сняли с сифона полотно и с этого времени по крайней мере один из них сидел на палубе. Наффатуны носили странные шлемы, похожие на ведра, которые прикрывали всю голову вместе с лицом и были обшиты тем же самым полотном, которое якобы не горело, пусть бы даже его окунали в драконье масло. Эти шлемы и перчатки они тоже постоянно носили с собой.

Назавтра пополудни Осот снова принялся принюхиваться, а потом приказал свернуть все паруса и выбросить с носа нечто, что показалось мне водным парусом в форме миски и было принайтовлено длинными канатами. Я понятия не имел, что оно такое, а потому мне пояснили, что берег уже близок, пусть мы его еще не видим, а в Снагорину мы войдем ночью, чтобы как можно дольше остаться незамеченными.

Когда солнце стало опускаться за горизонт, мы поставили паруса и поплыли.

Ночь была тихой, светила только одна луна, зато – полная. И все же берег я заметил лишь когда тот оказался на расстоянии выстрела из лука. Гривы волн, разбивающихся на пляже, посверкивали белизной, и я слышал их шум. А потом мы вплыли в спокойные воды Снагорины, вдали я увидел светлые заросли камыша, и вот мы уже были на реке, по которой столько раз я проходил летом и зимой, что казалось мне, будто я знаю ее наизусть.

Ветер сменился, а потом Осот снова приказал свернуть паруса и сказал, чтобы все сели на весла. «Волчий» корабль порой может идти на веслах, когда стоит безветрие или когда он плывет по реке: весла высовывают сквозь специальные отверстия в бортах. Нас было только двадцать, не считая Осота, стоящего на руле, да одного наффатуна, стоявшего при сифоне, – держась за специальные ручки, он поводил клювом машины вдоль берегов реки, высматривая опасности. Его коллеги гребли, сидя рядом с помпами, откуда в любой миг они могли бы ухватиться за рычаги и вдохнуть в машину жизнь.

Багрянец, сидевший обычно под палубой, говоривший только по приказу и покорно выполнявший все поручения, тоже послушно сел на весла и делал все не хуже остальных.

Мы гребли всю ночь напролет до самого утра. Я сидел в темноте, слушая тихий звук барабанчика: Н’деле постукивал в него ногой, и на каждый удар я тянул на себя рукоять весла. Звук был настолько тихим, что я не думал, чтобы его слышали где-то за кораблем.

Небо начало сереть, когда Осот позволил нам передохнуть. Он сказал, что теперь снова дует нормально и что можно поставить парус. Потому мы смогли выйти на палубу и свалиться там, уставшие, на доски. Я чувствовал, как все мои мышцы рвутся от боли, особенно на спине и животе, но это была совершенно иная усталость, чем та, которую я познал в неволе. Я был свободен и делал то, что хотел, а остальное не имело значения.

Я съел немного сушеного мяса с хлебом и сыром, запил пивом и раскурил трубку.

А потом сидел, глядя, как из утреннего тумана выползают берега реки, а далеко на горизонте проявляются болезненно знакомые горы, среди которых скрывалась и Долина Скорбной Госпожи.

Бенкей тоже узнал их, и я видел, как он побледнел. Смотрел минуту в молчании, а потом сплюнул за борт, придвинул к себе кувшин с пивом и набил трубку.

– Все нормально, – заявил он, увидев мой взгляд. – С моей головой порядок, хотя я и провел там столько времени, в чаду и тумане, и помню все, как сон в бреду. Н’Деле выпустил мою душу, и теперь я такой, как и раньше. А если случится так, как ты говоришь, что некий червь проглотит меня в одной пещере и выплюнет в другой, в Амитрае, – значит, я увижу еще более странные вещи, чем те, которые я узрел в той долине.

– Мы многое увидим, прежде чем вернемся домой, – ответил я.

– Домой… – повторил он. – Странное слово. Где он у нас теперь?

– Теперь, полагаю, в Ледяном Саду. Там мы станем жить. Когда все закончится.

– Об этом я даже не думаю, – сказал он. – Пока что мне есть дело только до того, что необходимо сделать нынче, самое большее – завтра, если я доживу. «Когда это закончится»?.. Я не слишком-то могу себе такое представить. Все изменится. А ты, Н’Деле? Что станешь делать потом? Вернешься в Кебир?

– Не знаю, – ответил Алигенде. – Когда-то хотел. Но теперь меня ждет проклятие.

– Ну, ты всегда можешь снова отправиться в дорогу со мной, – сказал Ньорвин, скребя ложкой по дну миски. – Хороший жизнь. Много гильдинг, много чпоки-чпоки, – добавил на своем ужасном амитрайском. Бенкей фыркнул.

Еще до полудня все, кто должен был сойти на берег, отправились под палубу спать. Благодаря тому, что Осот заставил нас грести почти всю ночь, я заснул безо всякого труда, хотя там, наверху, светило солнце. Еще некоторое время я слышал поскрипывание бортов, плеск воды, отекающей корабль, шаги по доскам и свист ветра в такелаже. А потом не стало ничего.

Только Вода.

Дочь Ткачихи.

Проснулись мы поздно днем и остаток светлого времени провели, подготавливая оружие, животных и припасы. Потом, когда начало смеркаться, горы расступились по обе стороны реки, и над нами встал склон, укрывающий вход в Долину Скорбной Госпожи.

Мы пристали к противоположному берегу, а после, при последнем свете, собрали четыре массивных фургона, которые везли с собой по частям. Были они устроены так ловко, что сложить их могли и два человека, пользуясь только обухом топора, причем за время, короче большой водяной меры.

Мы вывели лошадей и онагров, которых было восемь. Четверо были для фургонов и должны были остаться, а четверо несли наши припасы и оборудование и отправлялись вместе с нами в Амитрай.

Мы нагрузили фургоны бочками, прихватив их веревками, уже в полной темноте.

– Найдите путь, – сказал Осот. – Я буду вас ждать здесь. Пока что выйду в море, но через десять дней буду на этом же месте, несмотря на то, как пойдет с остальными кораблями. Буду здесь, что бы ни случилось.

Последнее, что следовало сделать, это связать Багрянцу руки так, чтобы он мог править конем, после чего Братья Древа, сидящие на повозках, со свистом погнали онагров, и весь караван нырнул в темноту.

Были мы, как говорили обитатели Побережья, Нитй’сефнаар – а потому и странствовали мы ночью. Конские попоны и наши куртки были выворочены на темную, матовую сторону, даже клинки нашего оружия были чернены сажей, прицепленные к шлемам заслоны скрывали лица, оставляя снаружи только глаза. Мы были тенями среди теней.

Ехали мы так быстро, чтобы повозки в строю могли за нами поспевать, окруженные стражей с арбалетами, готовыми к выстрелу, а впереди ехали двое Братьев Древа, те, что были с Ульфом и знали дорогу.

И все же я постоянно был как натянутая тетива, пытался следить за всем вокруг и видел в тенях что-то пугающее. А все потому, что я был за командира. Не было подле меня ни Снопа, ни Ульфа, никто не говорил мне, что делать, хуже того – я знал, что если ошибусь, то кто-то погибнет. Из-за меня.

Убьет его моя глупость, а не стрела или клинок.

Мы ехали сквозь лес, минуя горные луга и лесные поляны, стараясь держаться близко к линии первых деревьев, и всегда позади оставался заслон из листьев и деревьев. Все время приходилось прислушиваться, не раздастся ли крик козодоя, который означал бы, что наши разведчики наткнулись на угрозу.

Но единственное, что мы слышали, – горловое карканье воронов в ветвях деревьев. Было их странно много, даже для этих мест. Порой мы останавливались, поводя вокруг наконечниками стрел и всматриваясь в темноту, однако карканье, похоже, не было чужими сигналами – просто птицы мрачно перекрикивались.

Так мы и ехали, молчаливые и черные, укутанные тьмой. Даже оси наших фургонов, щедро смазанные дегтем, не скрипели, а когда мы выехали на тракт, то не слышен был и перестук копыт или тарахтение колес, поскольку и копыта, и обода были укрыты насадками из войлока и толстой кожи. Мы знали, что они порвутся, но нужны они были только на ночь. Потом мы отсюда исчезнем, а когда вернемся, нам уже не придется беспокоиться о том, чтобы остаться незамеченными.

Прежде чем настал рассвет, мы прошли путь по ущелью вдоль потока, которого я боялся более всего, поскольку именно он представлял самое удобное место для засады, и потом уже оказались в горах, на той самой поляне, на которой Люди Вороны пытались украсть наших лошадей.

Мы расставили повозки в круг, стреножили коней и онагров, окружили их веревками, обозначив место для выпаса, а потом выставили стражу.

Когда небо посерело, мы даже не стали разжигать огонь – просто разложились по кругу в полной готовности, жуя сушеное мясо и попивая из баклаг разведенное пойло. Напиток был достаточно крепок, чтобы не портилась вода, и достаточно слаб, чтобы каждый ушел спать с трезвой головой.

Никому не нравилось это место, хотя оно находилось далеко от путей и было хорошо укрыто. Когда ветер задувал с запада, приносил хорошо слышимый смрад гари и дух падали, к тому же отовсюду продолжало раздаваться карканье, словно кто-то драл в клочья черные тряпки. Когда все стихло, издалека раздался вой не то псов, не то волков.

Примерно на полдень пришлась стража моя и Н’Деле. У нас была мерная свечка, что показывала время, а потому мы знали, когда будить следующих. Проклятые вороны улетели на рассвете, лес был тих, а потому мы чувствовали беспокойство. Мы обходили лагерь, и тут Н’Деле замер, всматриваясь в стену кустов. Я подошел к нему и глянул в ту же сторону, но не увидел ничего, кроме листьев.

– Кто-то за нами следит, – проворчал Н’Деле. – Все время чувствую это, но ничего не вижу. Странно. Я ведь следопыт. Не так-то просто от меня спрятаться. И все же я знаю, что там кто-то есть, но я не замечаю ничего.

– Враг или друг? – спросил я.

– Это Земля Воронов, – ответил он. – Кажется, у нас нет тут друзей, если не считать таковыми Шепчуших-к-Тени. Но этот просто смотрит и ждет. Еще не решил, кто мы ему.

– Может, послать в ту сторону несколько стрел? – спросил я. – Испугается, даже если мы не попадем. И будет знать, что мы о нем знаем.

– Вот только я не знаю, там ли он, куда я смотрю, – ответил Н’Деле. Чувствую его внутренностями. Но он может быть там или на другой стороне. Если мы ему покажем, что стреляем вслепую, он почувствует себя сильнее. Он где-то рядом, но где – я не знаю.

До конца нашей стражи больше ничего не случилось. Мы разбудили смену, но сам я не сумел заснуть, сидел с арбалетом на коленях, всматриваясь в переплетение ветвей. Однако не увидел ничего.

С поляны мы выезжали в сумерках, тропинкой настолько узкой, что на ней с трудом помещались наши фургоны. А когда мы взошли на перевал, то заметили на фоне краснеющего неба странный конусообразный массив Прожорливой горы.

Мы снова ехали сквозь лес, когда это случилось. Путь вел чуть вниз, по сторонам был лесистый склон, а между толстенных стволов собирался мрак.

Сперва совершенно внезапно раздался громкий треск и скрип где-то на склоне. Едущий впереди Хвощ крикнул, предупреждая, и ударил Кокорыша в грудь, а потом выехал вперед, почти ложась в седле. Кокорыш поднял коня на дыбы и свалился с ним вместе назад. В этот же миг по тому месту, где они были, прокатился ствол дерева, подвешенный на веревках высоко к кронам деревьев.

Мы сразу же сбили фургоны в тесную шеренгу и встали вокруг с готовыми к выстрелу арбалетами.

Ствол дерева вернулся, словно огромный маятник, с грохотом и треском веревок пролетел поперек дороги, отделяя нас от Хвоща; конь Кокорыша вставал на ноги, тряся головой, сам же Кокорыш поднимался неуверенно, но оперся о луку и одним прыжком оказался в седле, подхватывая свисающий сбоку арбалет.

Бревно пролетело над дорогой еще несколько раз, все медленнее, потом спокойно повисло. Хвощ развернулся на месте, после чего отправился галопом в нашу сторону и проскочил над тараном, добравшись до лагеря сразу же после Кокорыша.

Они без слова заняли свое место в строю и подняли оружие, хотя вокруг не было видно ни единого врага.

– Кто вы и что везете в бочках?! – крик раздался откуда-то спереди, но мы никого не могли заметить, словно бы кричало к нам лесное эхо. В опускающейся тьме мы видели только поросшие плющом стволы, хвойные кусты и листву. Множество листьев.

Один из кустов внезапно разделился, показывая фигуру высокого мужа в капюшоне и плаще из сети, на которую были навязаны листья и ветки.

– Мы те, кто едет своей дорогой и никому не мешает, – крикнул я в ответ. – А кто ты, чтобы сбрасывать на нас стволы?

– Не мудри, странник. Ты разве не знаешь, где ты?

– Я думал, что в Земле Воронов, которых я полагал людьми цивилизованными и разумными.

– Это была Земля Воронов. Теперь это уже земля для вороньей жратвы. Я спрашивал, что у тебя в бочках?

– Это не твое дело, но даю слово чести, что с этого тебе не будет никакого толку.

– Я спрашиваю.

– Я везу гнилую рыбу. Она тебе нужна?

– Хватит, – крикнул он. – Мы можем перестрелять вас, и такое у нас было намерение. Сдержало нас только то, что вы не выглядите как Змеи.

– Двойками, кусты – цель, – рявкнул я своим. – Каждый прикрывает стрелка. Первый из двойки стреляет первым, перезаряжать по очереди. По моему приказу.

А потом я крикнул тому:

– Мы тоже сражаемся со Змеями. Скажи Кунгсбьярну Плачущему Льдом, что у него к нам долг жизни. Вороний Двор стоит только потому, что он вовремя был предупрежден.

– Вороний Двор Змеи сожгли еще в начале весны. А Кунгсбьярна убили мореходы из Земли Огня еще зимой.

– Это ложь! – оскорбленно заорал Ньорвин. – Эту пархатую дворнягу отпустили живьем на моих глазах. В сапогах и верхом!

– Ньорвин!.. – процедил я, судорожно думая, что делать дальше. Дорога вперед была закрыта, оба склона наверняка были полны лучников. – С лошадей, – обронил я. – Н’Деле, если услышишь хотя бы один посвист стрелы, сбей того шутника.

– Агиру кано, – прошипел он, вскидывая арбалет.

– Тохимон, дай меч, – попросил Багрянец. – Это на клинок больше рядом с тобой.

– Молчи, я думаю! – рявкнул я на него.

– Мигом станете как ежи, – крикнул тот в плаще из зелени. – Вы нас не видите, а вот мы вас – хорошо.

Он не закончил еще говорить и вдруг исчез. Словно прыгнул в колодец. Стрела Н’Деле прошила воздух там, где он стоял, и с треском воткнулась в ствол дерева.

А в следующий миг раздалось короткое жужжание, словно прилетела стая пчел, и в земле вокруг нас выросли стрелы.

Ни по кому из нас не попали, зато я услышал щелканье нескольких арбалетов, и стрелы моих людей прошили растущие на обочине кусты. Стрелки присели, потянувшись за новыми стрелами, и с тарахтением начали натягивать арбалеты. Одновременно вторая половина Ночных Странников дала залп, и теперь уже они присели, прячась между повозками, чтобы перезарядить оружие, в то время как первые встали, поднимая арбалеты. Ударила еще одна волна стрел с длинными хвостами, теперь они окружали, теснили нас – лагерь словно оказался в зарослях тростника.

Пока что никто не был ранен – ни люди, ни животные, но и наши стрелы не сопровождались даже криком раненого с той стороны.

– Следующий залп будет по вам! – крикнул тот же самый муж, появляясь на склоне в совершенно другом месте. – Опустите оружие, и наш стирсман решит, что с вами сделать.

Это было худшее решение в моей жизни. Я судорожно прикидывал, но все без толку. Лес шел под серьезным наклоном, а нападавшие были по обе стороны. В какую бы сторону мы ни попытались пробиться: вперед, между двумя рядами стоящих на высоте лучников, обратно или даже пытаясь атаковать их, наверху – под дождем стрел в спины – мы были бы быстро истреблены.

– Конец? – спросил Бенкей.

– Верхом, без фургонов, галопом по дороге? – предложил Ньорвин сдавленно.

– Опустить арбалеты, разрядить, – сказал я глухо, чувствуя, как мое лицо трескается, будто глиняная маска.

Кто-то сказал «агиру», стрелы ушли в колчаны, раздался хор металлических щелчков освобождаемых тетив.

Мы стояли безоружные, и я все время пытался что-то придумать.

Вокруг нас пока что ничего не происходило, только веревка, удерживающая бревно, перегораживающее тракт, натянулась и поволокла колоду вверх, куда-то между огромными стволами.

Лучники появились внезапно, с обоих склонов. В опускающихся сумерках казалось, что их выплюнула земля, кусты и деревья. Тут раздвоилась тень, освобождая фигуру человека, там подлесок приподнялся, отращивая руки и ноги, в другом месте часть куста оказалась присевшим стрелком. Я осмотрелся и насчитал по меньшей мере двадцать человек. Когда бы они ударили в любой другой точке пути, у нас было бы хотя бы какое-то прикрытие, пусть бы и наши фургоны, и мы бы управились с ними за одну короткую водяную меру. Но в этом-то и состояло хорошее командование. Это они выбрали место и теперь смели бы нас во мгновение ока, хотя оружие у нас было лучше и мы лучше умели им пользоваться; к тому же их было всего-то двое-трое на одного. Но это мы стояли, скученные, в ущелье, растянутой цепью, а они целились из укрытия прямо нам в лица.

Я чувствовал точки на своем теле, куда метили стрелы. Отовсюду. Они все еще стояли там с натянутыми луками, совершенно неподвижно, оплетенные плющом или ощетинившись хвоей, словно живые деревья.

Несколько их появилось сзади, а несколько спереди. У этих не было луков в руках, они достали только мечи. Носили маскировку из сети вместе с капюшонами и муслином на лицах, совершенно как кирененские следопыты, но их кафтаны были не грязно-желтыми, но зеленоватыми.

– Сложить оружие на плащ, – потребовал один, бросив на дорогу шерстяную ткань.

– Выполнять, – вздохнул я, отстегивая меч и нож от пояса. Никто из моих не отозвался, но все сделали то же самое. Воины окружили нас, кто-то чуть выдвинул клинок из ножен и причмокнул с пониманием, а потом уложил оружие, словно дрова на растопку, и связал плащ узлом, а потом вбросил на один из наших фургонов.

– Открыть лица, – рявкнул тот же муж, поднимая кончик клинка к моим глазам.

– Выполнять, – сказал я снова, распуская ремни и позволяя кожаной, укрепленной кольчугой маске упасть мне на грудь.

– Снять шлемы и на повозку, – раздался следующий приказ. Мы сняли, со звоном стали отправили их куда-то между бортами и содержимым. Потом туда же отправились наши арбалеты и наполненные стрелами подсумки.

– Это не Змеи, – сказал кто-то.

– Я знал, – отозвался снова тот же самый муж. – Потому они еще живы. Руки вперед! Вы идете перед лицо Санпара Идущего-за-Звездой, стирсмана Недобитых, и он решит, что с вами делать. Мы забираем ваших животных, бочки, фургоны и оружие. Осталось решить, что будет с вашей жизнью.

Ульф вкладывал нам в голову, чтобы мы не сдавались. Никогда. Он не имел в виду, чтобы мы никогда не складывали оружие, но чтобы не сдавались внутри, в душе. Утверждал, что можно сбежать из любого плена и сражаться всем, что находится под рукой. Главное – не переставать думать.

Вели нас связанными вслед за нашим обозом, и были мы совершенно бессильны. И, если верить Нитй’сефни, теперь надлежало спокойно выждать подходящего момента.

Обычно руки человеку связывают спереди или сзади. На поле битвы мало кому хочется носить с собой цепи или дыбу. А связанными руками можно расстегнуть кафтан спереди и добраться до пояса, который на случай, если тот, что сверху, заберут. И тогда можно нащупать железную пряжку, приподнять ее и вынуть крохотный клинок, достаточно острый для любых веревок. Если руки сзади, то можно добраться до разреза в куртке и вынуть плоский нож, всунутый в пояс горизонтально. Пока не отберут куртки, остается цепь, спрятанная в ее поле, и звездочки для метания в карманах за пазухой, которыми также можно разрезать путы. Всегда у человека есть руки, которыми можно много чего сделать. Но ничего не поможет, если в сердце человека нет уже воли, если осталось там лишь отчаяние.

В моем же обитал гнев. Я чувствовал, что это конец моей миссии. Добился я лишь того, что мы немного проехали по землям Воронов и попали в плен. Теперь мы идем, связанные, горной тропой среди молчаливых, замаскированных воинов, а Вода впустую станет ждать меня где-то среди гор Стервятников, окруженная колесницами Пламенного тимена.

Разрезать веревки и сбежать – этого мало. Нам нужно было оружие, но прежде всего – нам нужны бочки. Без них мы не могли покинуть Земли Мореходов.

Нас вели крутым и узким, полным камней путем, что поднимался наверх зигзагом. Вскоре пришлось толкать фургоны, потому что онагры, хоть и сильные, словно волы, и не менее выносливые, начинали останавливаться и громко реветь. Те, кто нас поймал, не зажигали факелов, и мы шли в густеющей темноте, потому что небо затянуло тучами. Вокруг вставали только скалы и склон горы.

– Я могу освободиться от этих уз, тохимон, – услышал я тихий шепот Багрянца. Говорил он по-амитрайски.

– Жди приказа, – прошипел я на том же языке. И мы пошли дальше в сопении и скрежете камешков под подошвами. Начал падать мелкий дождик.

Через длинную водяную меру мы остановились, выбравшись на плоский участок горного луга у самой вершины.

Стояли и ждали, окруженные лучниками, поставленные под каменной стеной безо всякого прикрытия. Лучники стояли на таком расстоянии, что мы не успели бы до них добежать, пусть бы даже в руках наших были мечи, а они не промахнулись бы даже с завязанными глазами. Мы могли лишь ждать, что случиться, и ждали.

Через некоторое время из ниоткуда появился человек с факелом, потом второй и третий. В моргающем свете мы увидели, как стоящие перед нами сняли стрелы с оружия, а потом достали мечи, появились и копья.

– Плохо дело, – сказал Н’Деле. – Что прикажешь?

– Пока что ждем, – ответил я. – Они бы могли нас убить уже сто раз.

Копейщики подошли ближе, а потом нас провели вдоль скалы.

– Внутрь! – крикнул кто-то. Я понятия не имел, внутрь чего: мы ведь стояли на площадке под скалой, но оказалось, что то, что я принял за склон, было каменной стеной, валом, сложенным из скальных обломков, заслонявших вход в пещеру.

Та оказалась довольно большой, дальняя ее часть скрывалась в темноте, но тут светился очаг, обложенный камнями, где на железном вертеле пеклась туша горного козла, а вокруг на шкурах и кожах сидели люди. Под стеной навалены были мешки и баклаги, там же стояло и оружие. Людей в пещере было десятка полтора, разве что в темноте был скрыт выход в другие коридоры, где могли быть новые пещеры. От рядов мечей, луков и копий нас отделяло всего несколько человек, удобно сидящих на скале с мисками, рогами или кусками мяса в руках. А перед нами, на складном стуле из скрещенных досок и куска кожи, сидел муж, укрытый зеленым плащом, с наброшенным капюшоном – но лицо его оставалось в тени.

– Готовность, – проворчал Спалле.

– Я беру того впереди, вы – оружие, и становитесь в «бриллиант» вокруг меня. Потом посмотрим. По моему приказу.

– Зачем ты их привел? – отозвался человек на стульчике, произнося слова языка Побережья как-то гортанно, со странно-знакомым хриплым звучанием. – Я же говорил: ударять и отскакивать. Не оставлять живых.

– Это не Змеи, Санпар, – ответил муж, который нас поймал. – Ты приказал говорить тебе, когда случается нечто странное, а особенно – о странных путниках. Я же думаю, что они могут оказаться Мореходами, которые освободили нас от этого пса, Плачущего Льдом. Тогда они тоже не имели знаков, но носили белое. Не трогать их я не мог, они шли прямиком к Прожорливой Горе, а то, что они везут в бочках, должно быть драконьим маслом. Оно же не может попасть в руки Змеев, не говоря о самострелах. Я таких еще не видел – их можно очень быстро взводить.

– Понимаю, это разумно, – ответил тот со странно хриплым «р», словно звук не помещался у него в горле. – Тогда пусть сами скажут, кто они и что намеревались делать.

Я выступил вперед и вошел в свет очага.

– Значит, Мореходы так произносят твое имя? «Санпар»? – сказал, ибо уже понял.

Он на миг замер, а потом встал, отбрасывая плащ.

– Опустить оружие, – рявкнул проржавевшим голосом, что я так хорошо знал.

А потом перепрыгнул через очаг и схватил меня в объятия.

– Я не узнал тебя, тохимон. Время сделало из тебя мужчину и украсило шрамами.

– Зато я узнал тебя, сын Плотника. – Я не закончил, поскольку в этот миг подскочили к нам Н’Деле и Бенкей, и мы сплели руки – все четверо. Я несколько раз изо всех сил сжал зубы, чувствуя, как печет глаза, а у Бенкея слезы текли по щекам, и он совершенно не обращал на это внимания.

Мы обнимались долго, а в пещере все уже стояли на ногах, перекрикивая один другого, и никто не понимал, что происходит. Никто, кроме нас.

– Хьорварди! – крикнул наконец Сноп, сын Плотника. – Дружище, ты наимудрейший из моих людей. Знаешь ли ты, кого привел ко мне? Если бы утром я узнал, кто лежит на камнях, нашпигованный стрелами, я бы не захотел жить дальше. Благодаря твоему разуму, я встретил тех, кого давным-давно ищу. Отдайте им оружие и все, что у них было. Это наши братья.

Хьорварди, оказавшийся высоким блондином с темными бровями и чуть кривоватым носом, сперва стоял, потрясенный, потом пожал плечами и кивнул стирсману, ударив ладонью в нагрудник.

– Так выпьем же меда и послушаем рассказы, – спокойно сказал Сноп.

– Брат, – сказал я. – Прежде чем дойдет до пира и рассказов, пусть твои люди позволят нам поговорить наедине. Случилось многое и многое разъяснилось. Вы остановили нас, когда мы шли с судьбой кирененцев на плечах, и судьба эта должна решиться в ближайшие дни. Я нашел ответ, и ты должен его выслушать.

Он сделался серьезен, положил мне руку на плечо, а потом кивнул в сторону одного из темных коридоров, ведущих вглубь горы.

* * *

– Если бы я не знал тебя, тохимон, так хорошо, наверняка решил бы, что у тебя в голове все смешалось, – сказал, делая глоток. – Корабли изо льда? Люди, упавшие со звезд? Драконы, роющие подземные коридоры? Деющая, превращающая людей в козлов и серн? Вулкан, породивший замок?

– Однажды я расскажу тебе в подробностях. Но сейчас ты должен мне просто верить, особенно имея в виду, что многие из этих вещей ты увидишь собственными глазами. Я Носитель Судьбы, и эта судьба именно так и выглядит. И верный вопрос: что ты сделаешь теперь.

– Я принес агиру. Иду с тобой. Пусть и меня проглотит дракон, и будь что будет.

– Твои люди не обрадуются. А взять их с собой ты, полагаю, не сможешь. Их слишком много. Они, как говорят, считают тебя стирсманом. Ты стал главой клана?

Он покачал головой.

– Это длинная история. Я сбежал весной, едва только научившись говорить на местном наречии, и делал много вещей, чтобы меня не схватили, а потом еще много других. Убил пару людей, но, когда покинул Землю Медведей, никто об этом не знал, и мне необходимо было лишь следить, чтобы они не увидели клейма на моем плече. Важно и то, что я шел по следу Н’Деле и его хозяина, того, что так славно говорил по-амитрайски.

– Он со мной, – прервал я его.

Он кивнул.

– Если у нас так мало времени, не стану разглагольствовать о своих приключениях. Я шел за ними, потому что ни тебя, ни Бенкея выследить не сумел. Они же странствовали от двора ко двору и оставляли за собой след, люди о них говорили, и несложно было за ними идти. Я охотился, иной раз нанимался плотником, играл в плашки на деньги и даже пел, играя на этой их как бы синтаре. Таким-то образом я получил свои имя, поскольку никто не мог задержать меня дольше, чем на миг в одном месте. Однажды под конец лета я увидел, как с неба падает звезда, и тогда уже знал, что иду в правильном направлении. До Земли Воронов я добрался зимой, когда вы уже ушли отсюда. Остался в Вороновом Доме, потому что нужно было где-то перезимовать. А потом пришли Змеи. Едва только ослабли морозы. Буквально накануне моего ухода. Возникли из ниоткуда. Мы сражались два месяца, но двор все же пал. Не был готов к обороне, а после того как вы забрали Кунгсбьярна, Вороны ругались между собой и не могли выбрать стирсмана. Раз предводительствовал один, раз – другой, и каждый был дурнем. Наконец стало понятно, что двор падет, потому я собрал вокруг себя тех, кто поразумней, чтобы вывести их в горы через секретный проход. Мы пробились, но это была резня, а те, кто уперся, что их стены никто не возьмет, были вырезаны либо пошли в рабство. Нам удалось вырваться, и мы спрятались в горах. Потом я научил их сражаться, как следопыты. Здесь, в горах, есть место для женщин и детей, тех, кто спасся; мы охраняем их, а я с этими воинами устраиваю налеты на Змеев и захватываю, что удастся. Атакуем ниоткуда и исчезаем, оставляя трупы. Но это все впустую. Из всех Воронов уцелела едва ли сотня. Они потеряли двор, потеряли жрецов. Женщин всего десяток, причем четверо – старухи, детей пятеро. Я пытался увести их к морю и поискать счастья в другом месте, но они хотят сидеть здесь, поскольку, говорят, это их земля. Их! Не выстроят здесь и сарая, не выйдут в поле, а Змеи ездят по этой их земле как хотят. Появляются тут и там. Я давно уже хотел отправиться к морю и искать вас, но меня поглотила война. Маленькая глупая война Мореходов.

– Не такая уж она и маленькая, – ответил я. – Все Побережье выглядит точно так же. Но ты можешь сказать своим, что если мы сделаем, что должны сделать, то Змеи уйдут с их земли. Отправятся отовсюду к морю, на призыв своего короля и отплывут. Если удастся нам и Ульфу.

– Благодаря тебе мы теперь знаем, откуда здесь берутся Змеи, и это я тоже им скажу. Мы знаем тайные тропы и проходы к Каменным Клыкам, о которых никто не слышал. Мы не заходим туда, потому что Прожорливая Гора приманивает неосторожных путников, но если Змеи появляются оттуда, мы сумеем поставить на них засаду.

Он встал с бочки, на которой сидел, а я встал со своей.

– Пойдем на пир, Филар. Позволь мне говорить. Пусть думают, что это я отдаю приказы и что все будет так, как я решил. Иначе они не поймут. Я научил их сражаться, как следопыты, но они остались дикими Мореходами, которые все немного как дети, и их легко убедить, что дела идут ровно так, как им думается.

* * *

Лагерь у перевала, называемого Каменными Клыками, был устроен хорошо. Имел хороший обзор на идущий вверх тракт, сами охранники оставались невидимыми под прикрытием встающих всюду скал, а когда бы они заметили того, кто направляется в сторону перевала, достаточно было подождать, пока тот не окажется между двумя высокими скалами, означенными желто-зелеными порослями лишайников, – и выбить пару бревен, удерживающих кучи камней. Валуны величественно сдвинулись бы, покатились по склону, поднимая тучи пыли и превращая склон в ад рушащихся скал, что смели бы все до самой линии карликовых хвойных кустов. Но если бы этого не хватило, достаточно было взяться за луки и перестрелять пришельцев, словно куропаток, пока тем приходилось бы ползать на брюхах, безуспешно пытаясь найти хотя бы какое-то прикрытие от сыплющейся сверху смерти.

Если бы случилось так, что кто-то каким-то чудом это пережил и приблизился к перевалу, между усыпанными валунами склонами сидели, прикованные за ноги один к другому, четыре «краба». Сейчас скорченные, с клинками, спрятанными под мышками, и накрытые плоским доспехом, они напоминали кряжистые камни, слабо отличающиеся от окружающих их скал, и тупо поглядывали вокруг черными щелями визоров. По двое с каждой стороны тракта. Сидели в засаде неподвижно, только время от времени шевелясь и издавая тихие, жалобные звуки.

У них были припасы, была вода, принесенная с собой в баклагах, был прекрасный вид на все, что происходит внизу.

И никакого прикрытия сверху.

Змеи держали стражу всю ночь, тихую, спокойную, точно такую же, как и все остальные, проведенные у подножия мрачного, увенчанного каменными клыками перевала, оберегающего доступ к тайнам Прожорливой горы.

Небольшой, прикрытый камнями костерок потрескивал тихонько, отбрасывая дрожащий свет только на лежащие рядком шары, сплетенные из веревок и тряпок, наполненные горючим. К каждому шару присоединялась цепь, и достаточно было одного лишь крика, чтобы поджечь снаряд и метнуть вниз, чтобы он горел там, освещая склон.

Но они еще ни разу не понадобились.

Один охранник сидел у костра на смене и время от времени обходил лагерь, второй – таращил глаза на тракт внизу, хотя видел лишь темноту и мог только вслушиваться в ночь. За много дней они привыкли к тому, что ночи в горах не бывают тихими. Время от времени слышен падающий камешек, сброшенный горным сусликом, свист ветра в скалах, далекий шум деревьев или крик ночной птицы.

В эту ночь было точно так же. Раз-другой осыпались камешки, отчаянно заскрипела птаха, высоко залетевшая в горы, потом ответила ей другая – с противоположной стороны. Заскрежетал щебень под пробегающим сусликом. Ничего подозрительного.

Ночь была тиха, темна и спокойна.

Небо начало медленно сереть, как оно бывает на севере, где ночь отходит трудно и неохотно, а первого проблеска встающего солнца приходится ждать невыносимо долго.

Но рассвет наступал – сперва несмело, словно снимая новые и новые слои темноты, будто муслиновые покровы с тела танцовщицы. Ночь сперва отдала рассвету очертания скал, выписанных серым, бледный проблеск угольев в костре, потом обернутые в бурые одеяла ряды спящих людей, превращенные в посапывающие и похрапывающие свертки, опертые о стены луки и копья, сложенные «шалашиком» топоры.

А потом тьма постепенно отступила, и рассвет незаметно освободился от власти ночи. Пока что он состоял из всех оттенков серого, был плоским, словно нарисованным на полотне разведенной тушью, но уже хорошо заметным.

Снова раздался одинокий, протяжный писк охотящегося сокола, и сверху донесся звук, напоминающий тихий скрип; стражник вскочил на ноги, осматривая скалы, темнеющие на заднике серого неба, а через один удар сердца воздух завыл, словно его разрубил десяток кебирийских сабель. Одновременно весь кусочек плоскогорья, на котором расположился лагерь, покрылся сломанными, расщепленными на концах прутьями стрел: вертикально вверх торчали только те, которые воткнулись между камнями или в бурые шерстяные свертки, втиснувшиеся между скалами, в мешки и баклаги. Воздух взорвался перепуганным хором воплей.

Стражник стоял, напрягшись и выгнувшись назад, пытаясь дотянуться до деревянного луча, торчащего из его спины. Вторая стрела, украшенная цветным оперением, прошила шею навылет. Он крутанулся с раскинутыми руками на носочках сапог, и до того, как он упал, казалось, что делает танцевальное па. Его сотоварищ не успел даже подняться – сломался в молитвенном поклоне да так и остался, тыча в небо оперением воткнувшихся стрел. Среди спящих большая часть осталась неподвижными, словно они и правда превратились в мешки, вот только теперь – нашпигованные стрелами. Несколько вилось на земле, воя, сминая в горсти окровавленные одеяла и скребя пятками по гравию. Едва лишь несколько сумело вскочить на ноги: один, припадая на раненую ногу, подскочил к луку, развернулся ко склону и выпустил стрелу вслепую, хотя тогда уже две торчали из его груди; второй помчался вперед, не обращая внимания на проткнувшие его стрелы. Когда добрался до крабов, уже на четвереньках, из его загривка, бока и середины спины торчали три оперения, раскачиваясь с каждым вздохом. Наконец он свернулся, как червяк, а раскрытый замок выпал из его скользких от крови пальцев. Цепь с грохотом скользнула из кованого кольца, воткнутого в скалу, словно змея.

Тут же воздух снова завыл, словно стая стальных ласточек, и на скалы упал еще один дождь стрел с жутким стуком наконечников, бьющих в скалы и живые тела. Три краба с воплями метались вокруг, рубя клинками прилетающие стрелы и высекая искры из камней, а стрелы отскакивали от их брони, и только четвертый будто запал в самого себя, как растоптанный, а в дырах, выбитых в стали, торчали две стрелы куда короче, но и куда массивней, с оперением, вырезанным из кожи, – они почти не выступали наружу.

Раздался мерный, повторяющийся стрекот храповиков, и еще одно создание остановилось под ударами арбалетных стрел, втыкавшихся в броню, вбивая ее внутрь с силой, от которой вздрагивало все бронированное тело. В третьего попал якорек, – но улетел в скалы, – потом еще один, на этот раз он зацепился за плиты брони; сбоку в пропасть канул валун, оплетенный цепью, та натянулась и увлекла за собой яростно пищащую и секущую клинками тварь за край пропасти, а потом и дальше вниз – слышался оглушительный лязг доспехов.

Последний «краб» безнадежно бросился в атаку вверх по склону, но тогда о его грудную пластину разбился глиняный горшочек, через пару ударов сердца превратив его в ослепительный шар огня, покатившийся вниз по склону. Краб внезапно распахнулся, выбрасывая в воздух безвольное, бледное и худое тело, а потом канул в пропасть, потянув за собой хвост огня и искр.

Посреди поля боя, которое еще минуту назад было лагерем, стоял на коленях последний из Змеев, облаченный в черненый доспех. Доспех оказался крепок, однако несколько стрел из целого пучка, что в него попали, нашли дорогу между пластинами брони. Змей стоял на коленях и издавал жуткий рык гнева и отчаяния. Стоял с раскинутыми в стороны руками, а потом уперся одной ногой в землю и попытался встать. Три арбалетных стрелы ударили в него одна за другой, с грохотом пробитого доспеха сотрясая его тело, но Змей все пытался подняться. Наконец он встал и перестал рычать, зато в ладонях его вдруг затанцевали огоньки пламени. Он открыл рот, но вместо заклинания только выкашлял сгусток крови и с железным грохотом упал навзничь. Огоньки на его ладонях погасли.

Установилась тишина.

А потом раздалось хоровое, оглушительное карканье, словно бойня притянула сюда всех воронов окрест. Недобитые выкрикивали горам о своей мести и своей победе.

Я опустил арбалет и встал, чтобы оглядеться с горы. Дорога на перевал была открыта. Мне не хотелось кричать. Хотелось выпить воды.

Звук рога отразился от мрачных скал, завязнув между испарениями вонючего тумана и шепотов, а потом вернулся, усиленный эхом.

Мы стояли и ждали в тишине с колотящимися сердцами. Я сыграл еще раз и не имел другого выхода, как только зашагать в туман и к духам, в край торчащих скал и озерец, в которых побулькивает вонючая вода.

Я шел и шел, и каждое мгновение струящиеся вокруг облака могли дотянуться до меня тысячью кошмаров, от которых я бы ошалел и бросился в пасть горы. Я шел и молил Создателя, Идущего Вверх, а также Ульфа и его надаку. Но ничего не случилось, и наконец я добрался до круглой площадки, укрытой скальными выступами. А потом встал посредине и ждал, пока ко мне повернутся похожие на личинок существа, глядящие в меня темнотой своих туннелеобразных капюшонов.

– Кто ты, что беспокоишь Шепчущих-к-Тени? – спросил кто-то из них.

– Я тот, кого прислало Крылатое Око, – ответил я, как приказал Ульф, и стал ждать.

– Тот, кто хочет начать войну Песенников. Тот, кто ведет погибель. Тот, кто бродит во снах в виде головы с крыльями. Ты получишь Червя, но условия те же: ты должен накормить гору.

– Накормлю. Сейчас я вернусь с моими людьми. Отодвиньте кошмары и откройте проход сквозь Каменные Клыки.

Один из них без слова приподнял руку и указал длинным кривым пальцем. Туманы тотчас расступились и сбежали к скалам, окружавшим плоскогорье, словно корона.

Фургоны, которые мы с рассвета вталкивали наверх, упорно, шаг за шагом, сражаясь за каждый поворот колеса, уже ждали. Я кивнул.

Тут мы разделились – Странствующие Ночью и Недобитые.

Сноп пожал каждому руку и загривок, а потом произнес несколько слов. Наконец встал перед Хьорвардином.