Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия
Несколько дней они с Наташей прожили в отеле, а потом отправились в Гатчину, в дом 24 по Николаевской улице. Он стоял заколоченным с 1912 года, с тех самых пор, когда Наташина сестра Ольга вместе с мужем вывезла детей в Канны. Теперь семья опять поселится здесь. Для прислуги и возможных гостей они тут же купили еще один дом – по соседству.
Когда Михаил решил вернуться в Россию, он не знал, чем конкретно придется заниматься. Ему – почти тридцать шесть лет, шестнадцать из которых отдано службе в армии. Еще до войны он стал полковником, командовал двумя полками, и не раз на деле доказывал воинское мастерство. Многие помнили, что во время маневров 1911 года его Черниговских гусаров признали лучшим кавалерийским полком в Русской императорской армии. Видимо, не забыл об этом и император. 23 августа 1914 года он издал Высочайший указ о создании Кавказской туземной конной дивизии. Михаил – вполне заслуженно, стал ее командиром, получил новый чин – генерал-майора. Существует легенда: когда он впервые увидел своих подчиненных – горцев, удивился их виду и сказал с улыбкой адъютанту:
– Дикие они какие-то…
Слова эти запомнились. С тех пор воинское соединение, которым командовал великий князь Михаил Александрович, называли не иначе, как Дикая дивизия.
…Для него же самого, с одной стороны, это было повышение, но с другой, как виделось некоторым, назначением в Кавказскую туземную конную дивизию император давал понять младшему брату, что так до конца его и не простил. Ведь, уйдя из гвардейского полка, великий князь не мог теперь даже надеяться вернуться туда, или получить под свое командование регулярное, причем, крупное воинское соединение.
Но сам Михаил был доволен. Рассказывая жене о новом назначении, он не преминул заметить, что в Дикой дивизии служит цвет военной аристократии. Среди офицеров – воины, по меньшей мере, двух десятков национальностей: русские, шведы, французы, итальянцы, грузины, армяне… А в числе командиров – принц Наполеон Мюрат[106], полковник Бертрен, два итальянских маркиза – братья Альбицци, польский князь Станислав Радзивилл и персидский принц Файзулла Мирза[107]. Такие громкие имена встретишь даже не в каждой гвардейской части, и многие из офицеров в черкесках могли увидеть свои фамилии на страницах знаменитого Готского альманаха[108].
Дивизия, которой предстояло командовать великому князю Михаилу, формировалась на Кавказе, и он отправился в Тифлис, чтобы лично наблюдать за подготовкой к военным действиям и подбором штабных чинов. Она состояла не из восьми, как обычно, а из шести полков. Название каждого из них говорило о том, откуда прибыли воины: Дагестанский, Кабардинский, Татарский, Чеченский, Черкесский и Ингушский. Полки отличались друг от друга цветом башлыков. У всадников Кабардинского полка они были, например, красные, а у Дагестанского – белые. Воины быстро сумели доказать, что они – отчаянные храбрецы, ведь недаром это воинское соединение называли Дикой дивизией.
По существовавшему в ту пору закону эти гордые и смелые воины мобилизации не подлежали. Но они откликнулись на призыв государя – послужить России. Каждый из них пришел со своим конем, шашкой, острым, как бритва, кинжалом, зачастую доставшимся по наследству от предков. Лишь винтовка да погоны у них казенные. И все потому, что война была смыслом их жизни. Конечно, они стремились к чинам и наградам, но все же главным считали защиту Отечества, которому верно служили до конца…
Кстати, большинство туземцев славной Дикой дивизии были или внуками, или даже сыновьями бывших врагов России. Но теперь они сражались за нее по доброй воле, их никто к этому не принуждал. И в истории Дикой дивизии не было ни единого случая дезертирства!
В сентябре 1914 года формирование Кавказской туземной конной дивизии завершилось, и уже в октябре эшелоны с ее полками отправились в Украину, в Подольскую губернию, где в скором времени личному составу предстояло вступить в боевые действия с противником на Юго-Западном фронте.
В дивизии царило уважительное отношение к каждому воину. Рядовых здесь называли не «нижними чинами», как это было принято в Русской императорской армии, а «всадниками». У горцев вообще не существовало обращения на «Вы», поэтому к своим офицерам, генералам и даже к командиру дивизии великому князю Михаилу Александровичу все всадники обращались исключительно на «ты», что нисколько не умаляло значения и авторитета командного состава в их глазах и никак не отражалось на соблюдении ими воинской дисциплины. Она всегда была очень высокой.
Один из офицеров Ингушского полка, Анатолий Марков, вспоминал: «Отношения между офицерами и всадниками сильно отличались от таковых в регулярных частях… В горцах не было никакого раболепства перед офицерами, они всегда сохраняли собственное достоинство и отнюдь не считали своих офицеров за господ – тем более за высшую расу». Подчеркивает это и в очерке «Кавказская Туземная конная дивизия» офицер Кабардинского конного полка Алексей Арсеньев: «Отношения между офицерами и всадниками носили характер совершенно отличный от отношений в полках регулярной конницы, о чем молодые офицеры наставлялись старыми. Например – вестовой, едущий за офицером, иногда начинал петь молитвы или заводил с ним разговоры. В общем, уклад был патриархально-семейный, основанный на взаимном уважении, что отнюдь не мешало дисциплине; брани – вообще не было места… Офицер, не относящийся с уважением к обычаям и религиозным верованиям всадников, терял в их глазах всякий авторитет. Таковых, впрочем, в дивизии не было».
Документы полков и штаба Кавказской туземной конной дивизии донесли до нас имена героев боев, описание их подвигов и связанных с ними боевых эпизодов на всем протяжении войны с 1914-го по 1917 год. В этот период в дивизии служило в целом более 7000 всадников – уроженцев Кавказа (полки, понесшие потери в боях и сокращавшиеся за счет отчисления «вовсе от службы» всадников, в связи с ранениями и болезнями, четырежды пополнялись благодаря приходу с мест их формирования запасных сотен). Около 3500 из них были награждены Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями «За храбрость», а все офицеры – удостоены орденов.
В одном из донесений великому князю Михаилу Александровичу полковник граф И. И. Воронцов-Дашков, восхищенный отвагой всадников Кабардинского и 2-го Дагестанского конных полков, писал: «С чувством особого удовлетворения должен отметить геройскую работу полков вверенной Вашему Императорскому Высочеству дивизии. Промокшие от проливного дождя, идущего всю ночь, ослабевшие от 4-х дневной “уразы”[109], всадники, по вязкой от дождя земле, стойко и стройно шли вперед под градом пуль, почти не залегая, и трепет обнимал противника, не выдержавшего такого стремительного наступления. Некоторые всадники – дагестанцы, чтобы быстрее наступать, снимали сапоги и босиком бежали в атаку. Пленных почти не брали: всадники были озлоблены поведением австрийцев, поднимавших руки, выкидывавших белые флаги и затем расстреливавших наших с близких дистанций; офицерам с трудом удалось вырвать из рук всадников около 20 австрийцев, принадлежащих ко всем четырем батальонам 97-го имперского полка, к 7-му драгунскому и 11-му гусарскому полкам».
По просьбе любимой жены Михаил взял к себе адъютантом князя Владимира Алексеевича Вяземского. Незадолго до этого, в доме Надежды Петровны Ламановой (Каютовой)[110], Наташа познакомилась с его супругой, княгиней Александрой Гастоновной, и сразу же почувствовала к ней расположение. Приняв близко к сердцу стремление княгини Вяземской вырвать мужа «из железных когтей войны», она помогла решить, казалось бы, неразрешимую проблему: чтобы Вяземский был «и на войне и без войны». Как пишет дочь княгини, Татьяна Аксакова-Сиверс[111], в книге «Семейная хроника», «в такой комбинации чести было много, а риску мало, и мама, которая никогда не забывала то хорошее, что делали для нее люди, руководилась этим чувством благодарности в своих дальнейших многолетних отношениях с Брасовой».
Вскоре князь В. А. Вяземский, получив погоны прапорщика, был представлен великому князю. Формально Владимира Алексеевича зачислили в Кабардинский полк, но он постоянно находился при штабе дивизии, точнее, при ее командире, с которым у него «сразу установились прекрасные отношения». Несмотря на очень высокий рост (Вяземский был на полголовы выше большинства воинов), он хорошо сидел на лошади, и этого было вполне достаточно для выполнения его несложных обязанностей.
Князя Вяземского в первые же дни его пребывания в дивизии поразила храбрость многих сослуживцев. И действительно, чего стоил один только Заур-бек Охушев! Служил когда-то эстандарт-юнкером в Ахтырском гусарском полку. Однажды его незаслуженно оскорбил полковник, и он дал тому в ответ пощечину. За это полагалась в ту пору смертная казнь. Но смельчаку удалось бежать в Турцию, и там, как мусульманина, его приняли в личный конвой султана Абдуль-Гамида[112], который произвел его в майоры.
Но как только в России началась война, Заур-бек Охушев вернулся на Родину. Ему удалось получить высочайшее помилование, и вскоре его приняли рядовым всадником в Чеченский полк. За храбрость в боях наградили тремя Георгиевскими крестами. Он получил чин прапорщика, а затем и корнета. Именно о таких смельчаках, как Охушев, князь Вяземский сообщал жене в одном из писем: «Что касается всадников, то война для них – это праздник. Мусульманский фатализм горцев заставляет их забыть о страхе смерти… Своего начальника дивизии, Великого Князя, они обожают…»
И действительно, эти храбрые воины, отчаянно смелые в бою, сразу же приняли как родного и полюбили великого князя Михаила Александровича. Полюбили за то, что он – брат царя, но не только за это. Полюбили за его доступность, простоту и сердечность, за то, что он – прекрасный стрелок и отличный кавалерист. К тому же, командир умел, как надо, носить черкеску. А ведь это – особый шик, очень почитаемый горцами! И они называли его между собой как-то по-домашнему – «наш Михайло».
Правда, кавказцы никак не могли взять в толк, зачем великий князь по утрам усердно… размахивает кулаками, выполняя указания какого-то негра. Им было невдомек, что это – инструктор по боксу, которого Михаил взял с собой на фронт. Он опасался за те месяцы, что продлится война, утратить спортивную форму. Поэтому и тренировался. Командир Татарского полка полковник Петр Половцов[113] впоследствии вспоминал, что американский тренер по боксу не раз говорил ему, что его подопечный – очень способный боксер. Он с легкостью мог бы выигрывать на ринге призы. Как жаль, что Михаил – не простой смертный, а великий князь…
В его характере было природное умение очаровывать людей. Оно прекрасно сочеталось с какой-то особой скромностью, порой даже переходящей в застенчивость. Один из репортеров, посетивший в начале 1915 года Кавказскую туземную конную дивизию, которой командовал великий князь, писал о нем с линии фронта: «Какая-то бодрая, ритмическая четкость движений. Высокая, мускулистая фигура спортсмена в лёгком холщовом кителе с генеральскими погонами. На груди Георгиевский крест. На бледном, бритом, с удлинённым овалом лице сияют приветливо и мягко светлые пытливые глаза. Такая открытая лучистость взгляда – свойство высоких, кристально чистых натур. Изучая этот взгляд, начинаешь понимать обаяние, внушаемое Великим Князем Михаилом всем тем, кто хоть однажды видел его близко. В чём же секрет такого властного очарования? Душа благородная, прекрасная угадывается во всём, в каждой фразе, в каждом взгляде, жесте. Этот человек – сама олицетворённая искренность, так гармонично переплетавшаяся с царственной простотою. Он – не только любимый всеми начальник, покрывший славою и себя самого, и дивизию, но и отважный, не знающий страха солдат…»
Это – взгляд со стороны. А вот как пишет о Михаиле Александровиче его непосредственный начальник, выдающийся полководец Первой мировой войны генерал А. А. Брусилов[114]: «Я очень его любил как человека, безусловно, честного и чистого сердцем, не причастного ни с какой стороны ни к каким интригам и стремившегося лишь к тому, чтобы жить частным человеком, не пользуясь прерогативами императорской фамилии. Он отстранялся, поскольку это было ему возможно, от каких бы то ни было дрязг – и в семействе и в служебной жизни». Самое же удивительное, что воспоминания Брусилова были изданы в «сталинскую эпоху».
Но не только воинская доблесть и дружелюбие отличали командира Дикой дивизии. Один из его сослуживцев писал: «Великий Князь трогателен скромной и простой любовью, он весь в этой чарующей простоте – любить Россию и всё русское. Любить нашу застенчивую деревню, любить озарённую вечерним солнцем равнину, когда гаснут порозовевшие дали, а перепел громко выводит свои смелые трели.
И в религиозности Великого Князя есть что-то напоминающее древнюю Васнецовскую Москву, которая, к слову сказать, всегда так по сердцу Его Высочеству. Он не пропускает ни одной обедни, и храм так гармонирует со всем его обликом. Прихожане – толпа наших серых героев. Впереди – высокий, стройный и гибкий стоит Великий Князь, ушедший целиком в молитву».
Сохранились фотографии Михаила Александровича – в плотном строю «серых героев». Казачий офицер Сергей Курнаков так вспоминает о поступлении под начало своего командира: «Высокая, атлетическая фигура Великого Князя Михаила была облачена в черную черкеску. Генеральские аксельбанты на правом плече и белый крест Святого Георгия раскачивались в ритм с его пружинистой походкой. Мне никогда раньше не приходилось встречаться с Великими Князьями. Этот был – одно обаяние. Чистые голубые глаза излучали доверие. Легкая курносость была вызовом на откровенность. Осанка прямая и стройная, но не высокомерная. И тело римского гладиатора». И далее Курнаков восклицает: «Как было бы хорошо отдать жизнь за такого человека. Не зря кавказцы обожают его!»
Однажды на линии фронта Михаила увидел американский репортер Стэнли Уошбурн[115]. Он был поражен тем, что брат императора – в простой форме, без броских знаков отличия, но с Георгиевским крестом на груди. В репортаже журналист написал: «Более простого и демократичного человека трудно себе представить». Живя «так же просто в грязной деревне на переднем крае русского фронта», великий князь Михаил «излучал тот самый непреклонный оптимизм, которым русская армия отличалась везде».
Американский репортер не ошибся – Михаил действительно был прост в общении со своими сослуживцами. А в кругу близких ему людей очень любил пошутить. Война, тяготы, лишения – все это так. Но в жизни, несмотря на все печали, обязательно должно быть место шутке, веселью! И вот…
Однажды Михаил Александрович, видя, что один из его адъютантов чересчур нервничает из-за происходящего вокруг, незаметно связал его вещи тонкой веревкой, а конец протянул в свою комнату. Ночью все вещи неожиданно задвигались «сами собой». Адъютант, конечно, спросонья испугался, но потом успокоился, и в дальнейшем вообще вел себя более хладнокровно.
Подшутил как-то великий князь и над другим адъютантом – бароном Врангелем. На столе у командира Дикой дивизии всегда стояли бутылки с вином и водкой – для свиты и гостей, среди которых часто бывали командиры полков и молодые офицеры, с которыми ему довелось служить в былые годы. Но сам он алкогольные напитки не употреблял. И вот однажды, шутя, предложил со всех пьющих брать штраф в пользу раненых и завел для этого специальную кружку.
Барон Врангель любил выпить, но был по природе скуповат, и, чтобы не платить штраф, под разными предлогами стал во время обеда выходить из-за стола в свою комнату, и там, пропустив стаканчик-другой, возвращался к столу. Однажды Михаил Александрович застал его на «месте преступления», и… барон должен был опустить в кружку великого князя целых 50 рублей!
Но вскоре эти шуточные «штрафы» были упразднены. Не желая стеснять никого из сослуживцев, Михаил Александрович приказал подавать всем желающим вино, а себе вместо красного вина – клюквенный морс, а вместо белого – жидкий чай.
Однажды из-за этого произошел казус, причем, непроизвольно. В расположение дивизии прибыл по делам какой-то пехотный офицер. Его пригласили к завтраку. И вот он, наслушавшись рассказов о том, что великий князь Михаил, мол, ничего не пьет, тихонько сказал за столом своему соседу:
– Смотрите-ка, говорят, Великий Князь не пьет! Да он уже два стакана хлопнул!
– А не хотите ли попробовать вина из великокняжеской бутылки?
– Отчего же, с удовольствием, если это удобно, – согласился офицер.
Его сосед тут же обратился за разрешением к Михаилу Александровичу. Тот, улыбнувшись, сам наполнил бокал и протянул его смутившемуся гостю. Как же он был разочарован, обнаружив, что это – всего-навсего – кислый клюквенный морс! Но, чтобы не «ударить лицом в грязь», выпил бокал до дна…
…Михаил очень любил музыку, особенно – народную восточную. Однажды на фронте, когда Дикая дивизия стояла в резерве в лесу, бойцы Кабардинского полка пели свои народные песни. Присутствовавший при этом князь Бекович-Черкасский, сам по национальности кабардинец, едва увидев великого князя, приказал пение прекратить. Михаил Александрович удивился, и спросил его:
– Почему вы отдали такой приказ, князь?
– Мне кажется, для европейского уха такое пение может показаться просто ужасным.
Командир дивизии запротестовал:
– Нет, нет, это прекрасные напевы. Я в них чувствую что-то древнее, похожее на индусское, пусть поют…
И он не только с удовольствием прослушал все песни, но даже попросил князя перевести ему слова, чтобы записать их.
Бекович-Черкасский смутился:
– Я могу перевести… но это песни о национальном кабардинском герое князе Кучук-Аджигирееве, сражавшемся в 1830 году против русских.
Михаил Александрович засмеялся и настоял на переводе песен.
Как же было не полюбить воинам Дикой дивизии своего командира? Ведь он всегда хотел быть там, где наиболее опасно. Толкала Михаила в самое пекло личная отвага физически сильного, полного жизни человека, и к тому же простая мысль: как бы кто-нибудь из подчиненных не подумал, что он старается прикрыть собственную трусость высоким положением в обществе. Ведь для настоящего мужчины, тем более, генерала, она непереносима! А подчиненные, если и упрекали его, то именно за то, что он часто – без особой на то нужды, оказывался на передовой, где противник открывал бешеный огонь. А ведь пуля, как известно, дура, она не выбирает, в кого попасть…
Впрочем, польза от его личной храбрости, конечно, была. Кавказцы, видя великого князя Михаила Александровича на передовых позициях, готовы были идти за ним хоть на верную гибель. Они сердцем понимали: у этого храброго джигита такая же открытая, бесхитростная душа, как у них самих.
Однажды начальник конвоя, старый Черниговский гусар ротмистр Пантелеев, не раз ходивший в атаку вместе с командиром дивизии, спросил одного из сослуживцев:
– Знаешь, почему он такой храбрый?
И сам тут же ответил на этот вопрос:
– Он так глубоко порядочен, что не может не быть храбрым.
Слухи о беспримерной отваге младшего сына дошли и до вдовствующей императрицы. Только она-то была не «джигитом», который по достоинству эту храбрость мог оценить, а матерью, чье сердце обливалось кровью при одной лишь мысли о том, что могло произойти с Мишенькой, сделай он лишь один неверный шаг. И Мария Федоровна решила действовать – как могла.
…Как только полковник Я. Д. Юзефович[116] был назначен начальником штаба Дикой дивизии, его вызвал к себе в Ставку Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич[117]. Едва крепкий, приземистый, широкоплечий Яков Давыдович переступил порог, Верховный отрывисто бросил:
– Немедленно отправляйтесь в Киев. Там Вас ждет вдовствующая императрица Мария Федоровна. Хочет поговорить об одном очень важном деле.
Дело оказалось личного порядка, конфиденциальное, и касалось оно великого князя Михаила. Приветливо встретив Юзефовича, Мария Федоровна сказала:
– Полковник, поймите чувства матери… прошу Вас – берегите Мишу. Вы можете дать мне слово, что будете его охранять?
Неожиданно этот много повидавший на своем веку человек почувствовал, что у него болезненно сжалось сердце. В этот миг перед ним была не императрица, а пожилая женщина, глаза которой молили его о помощи. Отказать ей было невозможно. И он, сдерживая волнение, негромко произнес:
– Даю слово солдата Вашему Величеству, что я буду охранять Великого Князя по мере моих сил…
Полковник Юзефович оставался верен данному вдовствующей императрице слову, хотя сдержать его оказалось нелегко. Ему постоянно нужно было проявлять настойчивость и внимание, а, кроме того, и дипломатические способности. Ведь вести себя необходимо так, чтобы Михаил Александрович не заметил опеки над собой (не дай Бог его обидеть!), и чтобы этой опеки не заметили окружающие. В противном же случае он мог поставить великого князя в очень неловкое положение.
…Свита Михаила Александровича состояла всего из двух-трех адъютантов. Во время походов он ютился вместе с остальными офицерами с тесных крестьянских избах, а зимой спал порой и в землянках, которых в ту пору много было вырыто в Карпатах. В городах, во время длительных стоянок, он занимал обычно две комнаты. Одна служила кабинетом и спальней, другая – столовой.
Питался, чем придется, иногда ограничивая свой рацион консервами и черствым хлебом. Иногда, правда, офицеры получали посылки из дома, от родственников, и угощение выдавалось на славу. Об одном таком эпизоде, связанном с получением гостинцев, рассказывает Роман Гуль[118] в книге «Я унес Россию». Он приводит воспоминания графини Л. Н. Воронцовой-Дашковой, муж которой с детства дружил с Михаилом Александровичем и служил вместе с ним на фронте: «…я посылала мужу посылки на фронт, но из-за переходов дивизии они задерживались, и однажды в местечке Копыченцы в Галиции муж получил сразу множество посылок. Над таким изобилием плодов земных смеялись окружившие мужа друзья. Муж же мой, большой шутник, тут же на воздухе, словно торговец, разложил все продукты и, стоя за импровизированным прилавком в одном бешмете, был сильно похож на “духанщика”.
Михаил Александрович и приближенные стояли здесь же, все без черкесок, без погон, в одних бешметах. Как раз в этот момент мимо проходила воинская часть, от нее отделился военный врач и, приняв “прилавок” моего мужа за полковую лавочку, а Михаила Александровича за приказчика, начал, обращаясь к великому князю на “ты”, необычайно хвалить его за расторопность, за организацию такого прекрасного прилавка.
– Вот это ты молодец! – кричал доктор, хлопая по плечу Михаила Александровича. – Две недели мечтаю выпить чаю с лимоном! Нигде нет, а у тебя, братец, все есть!
Порывистостью военного врача Михаил Александрович был так смущен, что ничего не мог выговорить… Улыбаясь, указывая на мужа, он только говорил: “Да нет, это он не продает… это он для себя…”
Но доктор не унимался, пока князь Вяземский не шепнул ему, кто перед ним. Доктор оторопел, но Михаил Александрович уверил доктора, что ровно ничего не произошло, и в виде подарка завернул ему с “лотка” моего мужа пакет с фруктами».
Михаил Александрович гордился своими воинами с первых же дней боев. Дивизию, после окончания формирования и обучения личного состава, вскоре бросили на австрийский фронт. Еще только двигалась она на Запад – эшелон за эшелоном, а впереди стремительно неслась, как выпущенная из лука стрела, легенда. Неслась через окопы, поля и леса – к Вене и Будапешту. В уютных кофейнях, ресторациях и на улицах двух городов только и разговоров было, что на русском фронте появилась откуда-то с кавказских гор страшная конница. Грозные всадники в длинных одеждах и огромных меховых шапках не знают, мол, пощады, вырезают мирное население и питаются человечиной. И этому верили, причем, не только досужие городские болтуны, но и штабные австрийские офицеры, имевшие смутное представление о России и населявших ее народах.
Эта леденящая кровь в жилах легенда всячески поддерживалась австрийским командованием, желавшим, во что бы то ни стало, поднять боевой дух разноплеменных войск его апостольского величества императора Франца-Иосифа. Но никакие увещевания и призывы к сопротивлению «дикарям» не помогали. Вооруженные шашками и кинжалами, они бросались на противника, внося смятение и ужас в его ряды. Лихие кавказские всадники шли в атаку как на праздник. У них был обычай, который потрясал русских офицеров, в том числе, и великого князя. Бойца, павшего в бою, они не обмывали, как это принято у христиан. Ведь Аллах должен видеть, как сражался с врагом мусульманский воин, какие раны он получил в бою за Отечество и русского императора!
Австрийцы начали массово сдаваться в плен. Тогда их высшее командование стало распространять в войсках слух, что «эти азиатские дикари вырезают поголовно всех пленных». Но ничего не помогало. Увещеваниям никто не верил. Австрийские чехи, хорваты, далматинцы, румыны, русины, сербы целыми воинскими соединениями под звуки полковых маршей, с развернутыми знаменами переходили на сторону русских.
В конце октября великий князь отправился в Ставку, которая находилась тогда под Барановичами, чтобы встретиться со старшим братом. Николай II был наслышан об успехах Михаила, и радовался его душевному подъему. Спустя три дня после этой встречи, 27 октября, он написал императрице Александре Федоровне: «Всю субботу имел удовольствие провести с Мишей, который стал совершенно как прежний, и опять такой милый. Мы вместе ходили к всенощной и расстались после обеда».
После краткого пребывания в Ставке Михаил выехал в Гатчину. Ему не терпелось увидеть семью, решить неотложные дела. Он понимал, что на фронте постоянно рискует жизнью и волновался за близких. Что будет с ними, если его убьют? А ведь от этого никто не застрахован – ни рядовой, ни генерал… и хотя у командира дивизии все-таки больше шансов остаться в живых, чем у других, Михаил – не тот человек, который в случае опасности станет прятаться за спины сослуживцев.
В случае если его все-таки убьют, Наташа не унаследует абсолютно ничего. Манифест 1912 года по-прежнему оставался в силе, и юридически Михаил не имел права пользоваться своими имениями и капиталом. Но почему же должен быть наказан, в случае гибели отца, невинный маленький Георгий, который до сих пор считался незаконнорожденным? Это несправедливо – не по-Божески и не по-человечески. И страдающий отец написал брату-императору: «Мне очень тяжело покидать семью, которая находится в двусмысленном положении. Я хочу, чтобы мой возлюбленный сын был принят в обществе как сын Великого Князя, а не как сын неизвестного отца, как указано в свидетельстве о рождении… В данный момент он не осознает своего положения, но в будущем это может на нем сильно сказаться. Ведь он-то ни в чем не виноват! Пожалей его и меня, как его отца…»
Из тихой, мирной Гатчины Михаил опять отправился на фронт. Опасно ли там было, как об этом писали газеты? Он уверял свою Наташу, что все это – преувеличения, а уж лично для него – опасности и вовсе никакой нет…
Оставшись дома опять в одиночестве, без мужа, Наташа решила отправиться в Москву. Слишком многое в Гатчине наводило ее на грустные мысли, напоминало о былой отверженности обществом. В Москве она поселилась в доме родителей, но очень быстро пришло осознание того, что, приехав в Первопрестольную, она совершила ошибку. Москва оказалась «слишком грязной и запущенной».
Молодая женщина решила вернуться в Гатчину, в дом на Николаевской улице. Она не знала, как долго ей придется здесь жить одной, но понимала: война к Рождеству не закончится. Каждый день она видела проходящие мимо эшелоны с ранеными. На уставших лицах людей не было улыбок, как в самом начале войны.
В 1908 году Михаил унаследовал особняк в Санкт-Петербурге, принадлежавший когда-то его дяде – великому князю Алексею Александровичу[119], умершему холостяком. Михаил никогда не жил в нем с семьей, потому что Наташе в императорские резиденции ход был заказан. Когда же началась война, он решил открыть там госпиталь. Практически все заботы по его организации легли на плечи любимой жены. Но предприимчивости и житейской смекалки ей не занимать! В кратчайшие сроки она нашла оборудование, медицинский персонал, медикаменты – словом, все, что необходимо. В госпитале сто коек предназначались нижним чинам и двадцать пять – офицерам. С первого же дня ни одна из них не пустовала. Кроме того, по примеру других светских дам, она организовала еще один небольшой лазарет, на тридцать коек, в Гатчине, на Багговутовской улице. Это та помощь, которую она была должна и могла оказать своей попавшей в беду Родине.
Жизнь наполнилась новым смыслом. Почти все время и силы уходили на оказание помощи раненым. И Наташа практически перестала замечать косые взгляды, которые ей то и дело бросали вслед многие гатчинцы. К тому же, теперь она – жена великого князя, а не просто его возлюбленная. Это придавало ей уверенности, успокаивало.
Иногда удавалось все же вырваться в Петроград, и тогда она чаще всего отправлялась в гостиницу «Астория». Там, в ресторане под стеклянной крышей, с пальмами в кадках, она встречалась со старыми друзьями, заводила новые знакомства. Среди тех, с кем сблизилась в это непростое время Наташа, оказалась и жена кавалергардского офицера, бывшего сослуживца великого князя Михаила, княгиня Ольга Путятина.
Она впервые встретилась с великим князем весной 1912 года, когда ее муж Павел[120], сослуживец Михаила, находился в госпитале после неудачного падения с лошади во время охоты. Михаил тогда сам подошел к Ольге и очень по-доброму спросил о состоянии здоровья ее супруга. А осенью 1914 года княгиня познакомилась и с Наташей. Ольгу поразила ее внешность. Красота, грация, элегантность манер – наряду с тонким умом, по словам Путятиной, восхищали каждого, кто был знаком с этой обаятельной женщиной.
Ольга, дочь которой и Тата были одногодками, стала часто бывать в Гатчине, в доме на Николаевской улице. Ее восхищало отношение Наташи к мужу. Сидя вечерами с гостьей у камина, она рассказывала ей историю своей нелегкой любви, делилась волнениями и страхами за Михаила.
В начале декабря, истосковавшись по любимому человеку, волнуясь о его судьбе, она решила поехать во Львов, чтобы хотя бы ненадолго увидеть Михаила. Его дивизия стояла в это время неподалеку от города, в какой-то деревушке, и он мог добраться до Львова за несколько часов. Несколько счастливых дней, проведенных вместе, пролетели как миг. Мало, до обидного мало… Но… война! Приходилось терпеть и радоваться тому, что им все-таки удалось встретиться.
Кроме постоянно преследовавших ее страхов за жизнь Михаила, Наташу мучила мысль, что брат-император послал его командовать Дикой дивизией в отместку за столь нежелательную для него женитьбу младшего брата. Вернувшись в Гатчину, она с горечью написала мужу: «Здесь все твердят о том, что… на войну ты отправился не по своей воле… тебя отправили на фронт затем, чтобы ты искупил свою вину перед Россией. Так что геройство твое, которым ты захотел изумить весь мир, не нужно никому». Злые, несправедливые слова? Что ж, может, и так. Только Наташе очень хотелось, чтобы муж вернулся с войны живым и здоровым. И она никак не могла отбросить мысли о наказании, которое уготовил им Николай II. Можно ли ее осуждать за это?
Михаил встретил Рождество на фронте. Его очень тронули Наташины подарки: она отправила ему из Петрограда большую продуктовую посылку с деликатесами из Елисеевского магазина. Чего там только не было! Ветчина, масло, дичь… В отдельном ящичке – небольшая елочка, с небьющимися игрушками. Там же – свечи, фонарики, хлопушки… Кто сможет после этого сказать, что эта избалованная вниманием мужчин женщина не любила – нежно и трогательно, своего мужа?
Не забыла Наталия Сергеевна и о раненых, находившихся на излечении в подопечных ей петроградском и гатчинском госпиталях. К Рождеству она подарила каждому из них серебряные часы с вензелем великого князя Михаила Александровича, вместе с кисетами для табака.
…На Рождество к ней пришло множество друзей – старых и новых. В числе гостей был и великий князь Дмитрий Павлович[121] – двадцатитрехлетний красавец-кавалергард, с орденом Святого Георгия на груди. В самом начале войны, во время боя, он увидел лежавшего на земле раненого капрала. Не обращая внимания на обстрел противника, тут же спешился, взвалил раненого на спину и дотащил его до безопасного места. Лишь потом вернулся за своей лошадью. А за два года до этого Дмитрий принимал участие в Олимпийских играх в Стокгольме, защищая честь России, как отличный наездник. Герой, да и только!
Как и многие молодые люди, родившиеся и жившие в роскоши, Дмитрий зачастую вел себя как настоящий повеса. Он был хорошо известен во многих ночных ресторанах Петрограда, и нередко носился в автомобиле в компании пьяных друзей по городу, распевая с ними разухабистые песни. В течение многих лет одним из его ближайших друзей был молодой красавец-князь Феликс Юсупов, один из будущих убийц Григория Распутина. Этой дружбе однажды попытался положить конец возмущенный поведением молодых людей император. Он запретил Дмитрию встречаться с князем Юсуповым. Запрет был нарушен, и это привело к роковым последствиям.
Отец Дмитрия, великий князь Павел Александрович[122], на долгие годы был выслан из России за тот же самый «грех», что совершил и Михаил Александрович. Через некоторое время после смерти жены, греческой принцессы Александры Георгиевны[123], он женился на «разведенке» Ольге Пистолькорс, и его детей от первого брака – Марию и Дмитрия, передали под опеку великому князю Сергею Александровичу и его супруге великой княгине Елизавете Федоровне, сестре императрицы Александры Федоровны. Дмитрию исполнилось четырнадцать, когда в 1905 году Сергея Александровича, бывшего губернатором Москвы, убили. Приемными родителями несчастных брата и сестры стали император и императрица Александра Федоровна. Они относились к ним как к собственным детям. Императрица даже хотела, чтобы в будущем Дмитрий женился на ее старшей дочери Ольге[124].
До декабря 1914 года Наташа знала о Дмитрии очень мало. Он был на тринадцать лет младше своего родственника – Михаила, и до их высылки из России не играл никакой роли в их жизни. Она впервые увидела его на обратном пути из Львова, в привокзальном ресторане в Барановичах. Как всегда, ослепительно-красивая и элегантная, Наташа привлекла к себе множество восхищенных взглядов.
Дмитрий возвращался в столицу в том же поезде, что и она. Они тогда не встретились, но впоследствии Николай Николаевич Джонсон, сопровождавший Наташу домой, рассказал ей, что слышал, как Дмитрий спросил кого-то поблизости:
– Кто та высокая дама в коричневом?
Это был практически тот же вопрос, который Михаил задал семь лет назад генералу Бернову в Гатчине. В первом случае ответ был: «жена поручика», сейчас – «жена Великого Князя Михаила». Глаза Дмитрия расширились от изумления. В тот раз он так смутился, что даже не сделал попытки познакомиться с Наташей.
На следующий день, 5 декабря, она обедала в «Астории». Дмитрий, придя в отель и увидев Наташу, попросил Джонсона представить его ей. Об этой встрече она написала в одном из писем Михаилу. Через несколько дней, опять приехав в Петроград и встретив Дмитрия, пригласила его в гости. Он показался ей милым и симпатичным, человеком с «чистой душой».
Начиная с Рождественских праздников, Дмитрий стал часто приезжать в Гатчину. Тата, которой в ту пору было одиннадцать лет, написала в дневнике, что он «очень высокий, очень стройный». Она сама и две ее закадычные подружки – Таня и Марина Шлиффер, без памяти влюбились в молодого человека, и даже организовали «секретный клуб Дмитрия». Тата все свои сердечные тайны поверяла дневнику, который тщательно прятала под кроватью.
Но однажды мать нашла этот злополучный дневник, и со смехом рассказала Дмитрию, что «ребенок» безумно в него влюблен. Но Тату это вовсе не охладило, ее влюбленность росла день ото дня. Она даже начала писать повесть, героем которой стал Дмитрий, только она назвала его Денисом. А героиней стала она сама, Тата, под именем Нины. Девочка, конечно, была уверена в том, что «Денис безумно влюблен в восхитительную Нину».
Правда же состояла в том, что молодой и прекрасный Дмитрий без памяти влюбился в ее собственную мать.
Глава шестнадцатая
Встречи и расставания
В конце 1914 года дивизия, которой командовал великий князь Михаил, находилась на том участке фронта, где наступило затишье. Он мог позволить себе двухнедельный отпуск. К Новому году домой добраться не удалось, но в Гатчину он приехал ранним утром 2 января. Наташа собиралась в Москву, к сестре, но, узнав о том, что муж едет домой, поездку, конечно, отложила. Принялась радостно хлопотать по дому.
На следующий после приезда день он отправился в «отвратительный Петроград», чтобы посетить новый госпиталь для раненых, пройтись с Наташей по магазинам и поехать на поезде в Царское Село – встретиться с братом-императором. Вопрос, касающийся его отцовства, так и не был решен, несмотря на письмо, которое он написал Николаю два месяца назад. И теперь Михаил хотел поговорить с ним об этом важном вопросе с глазу на глаз.
Николай же избегал разговоров на эту тему, одно лишь упоминание о маленьком племяннике было встречено в Царском Селе болезненно. Дело в том, что императрица Александра Федоровна никак не хотела смириться с женитьбой Михаила, а признание его отцовства стало бы шагом на пути к этому. Поэтому великий князь вернулся домой ни с чем, хотя и надеялся на помощь старшего брата.
Несколько следующих дней Михаил, стараясь успокоиться, бродил вместе с Наташей по Гатчинскому парку, заходил в Большой дворец, чтобы вспомнить счастливые годы детства. В своих старых комнатах в Арсенале он взял на память несколько сувениров. Да, время понимания с родными видимо ушло безвозвратно…
Катался с женой с гор на санях. И тут она рассказала, какие замечательные шведские сани есть у великого князя Дмитрия – легкие, быстрые. На них так замечательно катиться с горы – прямо дух захватывает! Да… об этом она уже писала в письмах. Михаил насторожился. Странная дружба… Ему вспомнились строки одного из ее писем. Наташа сообщала, что они стали с Дмитрием друзьями… едва познакомившись. Так уж случилось. Она чувствовала, что он занял определенное место в ее сердце и в ее жизни, и они всегда будут испытывать глубокую и нежную привязанность друг к другу.
Это совсем не те слова, которые он хотел прочитать на фронте, вдали от дома. Ведь там, в окопах, стоит только дать волю воображению… Но дома сомнения, к счастью, исчезли. Наташа с обожанием смотрела на мужа, нет… ничего в их отношениях не изменилось.
Дом все дни был полон гостей – Вяземские, Ольга Путятина, Кока и Маргарита Абаканович, Шлифферы… Нередко захаживали и знаменитости – жившие по соседству писатель Александр Куприн[125], художник-карикатурист Павел Щербов[126], поэт Саша Черный[127]. Хозяйка славилась не только своей красотой, но и радушием, хлебосольством.
Вместе с Наташей Михаил отправлялся в поход по магазинам в Петрограде, а в Гатчине с удовольствием охотился. Но время отпуска пролетело очень быстро, и вскоре великий князь опять уехал на фронт, в свою дивизию.
Наташа настояла на том, чтобы проводить его до Львова. Ведь так они могли побыть еще полтора дня вместе. Но прощание оказалось неожиданно поспешным: австрийцы перешли в наступление, и русским войскам пришлось отступить. За день до прибытия командира дивизии в часть один из полковников был убит, а три офицера серьезно ранены. Один из них, адъютант Татарского полка, скончается от ран спустя два дня. Велики были потери и среди рядового состава – в последнем бою полегло шестьдесят всадников.
Наташа, уехав домой, все никак не могла успокоиться. Слезы застилали глаза. Она писала Михаилу с дороги о своих волнениях, просила попусту не рисковать. Вернулась уже в Гатчину, но душу по-прежнему сковывал страх. От переживаний даже заболела.
Переживала она не напрасно. Войска несколько дней беспорядочно отступали, и несли большие потери. К тому же, почва промерзла, и копать окопы стало очень трудно. Часто всадники дрались теперь, спешившись, и отрывали траншеи в снегу, чтобы хоть как-то спрятаться от австрийских снайперов. В одном из писем великого князя были такие строки: «Потери среди пехотинцев, приданных нам, были велики. Неприятель переносил такие же, а подчас и большие тяготы. Один австрийский полк, выдвинутый на передовые позиции, чтобы утром начать наступление, замерз за ночь насмерть – все 1800 бойцов».
Несчастные люди были деморализованы – и с той, и с другой стороны. Такого ужаса история человечества прежде не знала. После шести месяцев беспрерывных боев Русская императорская армия потеряла миллион человек – убитыми, ранеными, захваченными в плен. В значительной степени это было связано с тем, что нашим войскам не хватало снарядов. Доставляли их на линию фронта с неимоверными трудностями. Об огромных потерях писал супруге и император, находившийся в Ставке: «…Во время сражений нашим войскам приходится соблюдать осторожность и экономию, а это значит, что вся тяжесть боев падает на пехоту… Некоторые армейские корпуса превратились в дивизии, бригады растаяли в полки…»
Великого князя Михаила кровопролитие пугало, он воспринимал войну как настоящую катастрофу, в которую ввергли страну люди, не понимавшие, что творят. В те дни он писал Наташе: «Война и тот ужас, который с нею связан, не может не вызвать печаль в каждой разумной личности; к примеру, я испытываю большое озлобление к людям вообще, а в особенности к тем, кто находится наверху, в чьих руках власть, и кто допускает весь этот ужас… Никто не спрашивает мнения народа, всей страны, какой путь им хотелось бы избрать. Иногда мне стыдно смотреть в глаза людям, солдатам и офицерам, в особенности при посещении полевых госпиталей, где видишь столько страданий. Ведь они могут подумать, что я тоже несу ответственность, потому что занимаю столь высокое положение, однако, я не сумел предотвратить все это и защитить страну от подобного бедствия… Я знаю, что ты меня поймешь…»
Она, конечно, все понимала, но боялась, что слишком смелые высказывания мужа могут ему навредить. Прошлый опыт подсказывал, что за их перепиской внимательно следят. Сам же Михаил, казалось, об этом не думал. Он так истосковался по семье… Забыв об осторожности, писал, что хочет лишь одного: чтобы эта «отвратительная и ужасная война окончилась в нашу пользу с тем, чтобы я смог вернуться к тебе и никогда не расставаться…» Скучал он и по маленькому сыну. В одном из писем напомнил Наташе о ее давнишней мечте – рождении голубоглазой дочери. И с горечью добавил: вряд ли у них будет еще один ребенок…
И еще одно горькое чувство не давало ему покоя – ревность… Дома, в Гатчине, мысли о великом князе Дмитрии отошли на задний план, но здесь, на фронте, они то и дело возвращались. Сердце подсказывало, что все не такто просто. И опасения Михаила не были беспочвенными. В Москве Дмитрий открыто сказал Наташе о своей любви. Она поняла, что дело принимает опасный оборот. И решила: Михаил об этом признании знать не должен.
В Москву Наташа выехала 21 января 1915 года из-за трагических обстоятельств – от воспаления легких скончалась ее любимая сестра Ольга. Остановилась убитая горем женщина в гостинице «Националь». Туда приходили многие старые друзья – чтобы сказать слова сочувствия. В те дни эта поддержка ей была просто необходима.
Дмитрий тоже приехал в Москву, и в один из вечеров пришел к Наташе. Она, печальная, заплаканная, сидела за письменным столом. Он хотел утешить ее, сказать какие-то добрые слова, но… вместо этого признался в безумной, поглотившей его целиком, любви. В первую минуту Наташа испугалась. Что делать? Он ей нравился, и с презрением оттолкнуть Дмитрия она не могла. Но и надежду ему дать невозможно. Нужно как-то выйти из этого сложного положения. Не унизить молодого человека, и, что самое главное, не предать Михаила.
С трудом, но все же она нашла нужные слова. Помогли такт и жизненный опыт – ведь она старше Дмитрия на одиннадцать лет. Попросила проводить ее к старшей сестре Вере, и там – тихо, спокойно, закончился этот вечер, который начинался совершенно необычно.
Наташа решила серьезно поговорить с Дмитрием, объяснить ему, что встречаться им больше нельзя. Но он заговорил первым: объявил ей, что возвращается на фронт. Она знала: Дмитрий серьезно болен, у него туберкулез. Сам он отшучивался, не придавал, казалось, этому значения. Но онато слышала, как сильно он кашляет, и видела пятна крови на носовом платке. Тут явно не до смеха…
С тяжелым сердцем она села за письмо мужу. Сообщила, что дважды виделась с Дмитрием в Москве, и ласково назвала его «ландышем». Но ни словом не обмолвилась о встрече в гостинице, и о его признании в любви. Однако это не рассеяло страхов Михаила, и он продолжал ревновать. Чувство глубокой печали усиливало то обстоятельство, что они с Наташей оказались в вынужденной разлуке. А Дмитрий… что ж, великого князя Дмитрия Павловича он теперь называл не иначе, как «господин ландыш». Иногда даже ловил себя на мысли, что произносит эти слова сквозь зубы, отнюдь не по-родственному.
Наташа хотела ехать прямо из Москвы во Львов, чтобы встретиться с Михаилом хотя бы на несколько дней. Но 3 февраля он написал, что ситуация обострилась, и он не знает, сможет ли освободиться даже на короткий срок. Бои не прекращались с тех самых пор, как он три недели назад вернулся в дивизию. По признанию самого Михаила Александровича, это был ужас, который трудно описать словами. И тут же, спохватившись, что может напугать любимую, постарался уверить ее в том, что для него лично опасности нет никакой. Но все это было далеко от действительности. Великий князь постоянно рисковал собственной жизнью. Стараясь поднять боевой дух подчиненных, он то и дело находился на передовой, под обстрелом противника. По его собственному признанию, лишь один полк «потерял 300 солдат». Конечно, командир дивизии знал: сам он может погибнуть в любую минуту. Но чувство долга русского генерала было сильнее страха за свою жизнь.
Наташа абсолютно не верила его «правдивым письмам». Ведь даже курьер, привозивший их, признавался, что великий князь почти все время находился «под огнем». И сколько бы Михаил ни уверял ее в обратном, молодая женщина не находила себе места от гнетущей душу тревоги за его жизнь.
Муж же продолжал настаивать, что опасности нет никакой, и он всего лишь… скучает на фронте. Для большей убедительности Михаил просил Наташу выполнить два его пожелания: прислать несколько «пикантных книг» и ее фотографию в вечернем платье с… большим декольте. Для этого ей, мол, надо специально съездить в Петроград и сходить в фотоателье Боассонас и Эглер. В ответ на первое его пожелание она с неодобрением заметила, что даже не представляет, какие «пикантные книги» можно послать на фронт. А второе попросту проигнорировала. Стоит ли обращать внимание на подобные прихоти?
Но Михаил не принял ее молчаливого отказа, и продолжал настаивать: он хочет получить фотографию Наташи – именно такую, как просит. В июне он опять напомнил жене: ему нужен ее снимок, и непременно – с большим декольте. И так – почти целый год. Наташино нежелание фотографироваться, будучи полуодетой, легко понять: она очень любила мужа, но… всему есть предел. «Пикантные книги» – одно дело, а такого же рода фотографии – совсем другое.
Впрочем, позволим себе усомниться в том, что он действительно читал такие уж легкомысленные книги. Как следует из дальнейших писем Михаила Александровича, он все-таки отдавал предпочтение серьезной литературе: роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», «Историю Французской революции», биографию Робеспьера[128] вряд ли кто-нибудь осмелится назвать «пикантной» литературой.
…Как бы муж ни старался успокоить ее страхи, Наташа понимала: она должна, во что бы то ни стало, увидеть Михаила. И как можно быстрее! Тревожные сообщения газет о непрекращающихся боях в Карпатах укрепили ее решение отправиться на фронт. 10 февраля 1915 года она пустилась в долгий, опасный путь. Конечный пункт назначения – Львов. Это уже ее третья поездка туда за несколько последних месяцев.
Встрече Наташи и Михаила на этот раз невольно способствовали австрийцы. Они заняли к этому времени два города – Черновцы и Станиславов[129], и командир Восьмой армии генерал Алексей Брусилов приказал Дикой дивизии отступить. Штаб великого князя Михаила Александровича оказался в местечке Стрый, недалеко от Львова. Когда Наташа выходила из вагона поезда, Михаил уже ждал ее на перроне. Но встреча оказалась до обидного краткой. Лишь тридцать шесть часов они провели вместе, а потом опять – разлука. И кто знает – как надолго… не навсегда ли? Она не смогла сдержать слез. Михаил молчал… сердце его разрывалось от душевной боли. Но оба понимали: он должен ехать на фронт.
Вернувшись в расположение своей части, он тут же написал Наташе записку. Убеждал ее: неизвестно, сколько еще дней продлятся бои, поэтому ей нельзя оставаться во Львове, нужно ехать домой. И тут же добавил, противореча самому себе: сам он в безопасности, о нем не стоит беспокоиться.
Какая уж тут безопасность? Михаил Александрович – человек мужественный, и он всегда в гуще событий. В один из ближайших после Наташиного отъезда дней бойцы Татарского и Чеченского полков сошлись в рукопашной схватке с австрийцами прямо в лесу. У противника было значительное численное превосходство, но в ход пошли штыки и кинжалы кавказцев, и враг дрогнул.
Но победа далась нелегко. Половина смельчаков полегла в том лесу в Карпатах. Великий князь Михаил был потрясен и глубоко опечален представшей перед его глазами картиной. Как заметил в дальнейшем один из его сослуживцев, доброе сердце командира дивизии страдало от всего увиденного.
Расставание во Львове было тяжелым не только потому, что Михаил всегда с трудом переносил разлуку с любимой женщиной. Теперь он не был до конца уверен в ее любви к нему. Уж слишком часто она писала и рассказывала о Дмитрии… Видимо, и сама Наташа поняла, что допустила ошибку. Она написала мужу полное нежности письмо, в котором уверяла его: волноваться не о чем.
Но этого было мало. Она решила, что должна произнести слова любви, глядя ему в глаза! На сборы ушли считанные часы, и, спустя буквально неделю после возвращения в Гатчину, она опять отправилась в долгое, утомительное путешествие во Львов. Ведь Миша написал ей в ответ, что они смогут пробыть вместе целую неделю! Так стоит ли отказываться от своего, пусть и краткого, счастья?
Наташа приехала к мужу 1 марта 1915 года. Они с Михаилом, конечно, не знали, что командующий Восьмой армией генерал Брусилов буквально на следующий день отправил в Ставку донесение об успехах кавказцев в недавних боях, которых тогда атаковали две австрийские дивизии. И вскоре газета военного ведомства «Русский инвалид» опубликовала следующее сообщение:
«Государь Император, в 5-й день сего марта [1915 г.]
Всемилостивейше соизволил пожаловать орден святого великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени:
Командующему кавказскою дивизиею, свиты Его Величества генерал-майору Его Императорскому Высочеству Великому Князю Михаилу Александровичу за то, что, командуя отрядом в период январских боев за обладание проходами в Карпатах, подвергая Свою жизнь опасности и будучи под шрапнельным огнем противника, примером личной храбрости и мужества воодушевил и ободрял войска, причем выдержал с 11 по 25 января натиск превосходных сил противника, прикрыв весьма важное направление на Ломна-Старое место, а затем, при переходе в наступление, активными действиями содействовал успешному его развитию».
Это была, конечно, совсем не та картина, которую рисовал Михаил в письмах Наташе – скука вдали от поля боя и чтение французских романов, чтобы как-то скоротать время. Она же, узнав о награждении мужа, стала еще больше гордиться Михаилом. Новость, напечатанная в газетах, произвела впечатление и в Петрограде. Военный корреспондент Николай Брешко-Брешковский[130] писал в одной из своих корреспонденций с театра боевых действий, что великий князь Михаил всегда находится на линии огня, и кавказцы готовы идти за своим командиром на смерть… Вслед за ним смело бросаются горцы в атаки на пехоту неприятеля, на пулеметы и даже артиллерию: «Стихийной, бешеной лавиной кидаются они, артистически работая острым, как бритва, кинжалом против штыков и прикладов… И об этих атаках рассказывают чудеса. Австрийцы давно прозвали кавказских орлов “дьяволами в мохнатых шапках”. И действительно, одним своим видом, таким далеким от какой бы то ни было общеевропейской военной формы, кавказцы наводят на неприятеля панику…»
Гордился младшим братом и сам император. За несколько дней до подписания Указа о награждении Михаила, он сообщал домой, в Царское Село: «Кавказцы не только отразили неприятеля, но и атаковали его и первыми вошли в Станиславов, причем сам Миша все время находился на линии огня. Все они просят меня дать ему Георгиевский крест, что я и сделаю» (Впоследствии имя великого князя, кавалера ордена Святого Георгия, как национального героя России, было выбито золотом на мраморной доске Георгиевского зала Большого Кремлевского дворца).
А какова же была реакция императрицы Александры Федоровны? Она вроде бы радовалась за Михаила, что следует из письма мужу: «Насчет Миши я так счастлива, непременно напиши об этом матушке, ей будет очень приятно об этом узнать…» Но тут же у нее прорвалась ненависть к Наташе, которая давно уже стала самым родным и близким для Михаила человеком. Однако Александра Федоровна не хотела этого понять: «Если бы только можно было устранить от него ее! Ее деспотическое влияние так вредно!»
В этих словах кроется горькая ирония. Россия в ту пору лишь начинала осознавать «деспотическое влияние» на Николая II самой Александры Федоровны и его страшные последствия. Что же касается Наташи, она, конечно, была непростым человеком и могла вызывать опасения у монаршей семьи. Впрочем, окажись она другой, не выжила бы в предыдущие годы. Но ее всегда отличало здравомыслие. А вот можно ли это сказать о самой императрице? Многие люди, в том числе, и некоторые из Романовых, в этом вполне справедливо сомневались.
…Во Львове им суждено было провести вместе девять дней. Затем у Наташи возникла срочная необходимость выехать в Москву. Там, спустя лишь восемь недель после смерти Ольги, тяжело заболела ее старшая сестра Вера. Ей удалили аппендицит, началось осложнение. Казалось, переживаниям не будет конца…
Но в больнице, куда Наташа попала 12 марта, она немного успокоилась. Вера выглядела не так уж и плохо. Решив, что жизнь ее вне опасности, Наташа отправилась вечером вместе со своим старым другом Сергеем Рахманиновым и его женой Натальей в Большой зал дворянского собрания.
На следующий день, перед возвращением в Гатчину, она опять навестила Веру. Вид у нее был ужасный, совсем не такой, как за день до этого. Она чувствовала, что умирает, и просила отвезти ее домой. Доктора, однако, не хотели выписывать ее сразу же после операции. Они уверяли родных, что больная вскоре поправится. Наташа, поверив им и несколько успокоившись, выехала в Петроград.
На вокзале ее встретили друзья – Кока и Маргарита Абаканович. Пройдясь вместе по магазинам, они решили пообедать в «Астории». Там оказался и великий князь Дмитрий, который тут же присоединился к компании. Он был в тот день в хорошем расположении духа, много шутил. Наташа не преминула написать об этой встрече в письме Михаилу. Ведь она не была влюблена в молодого человека, просто очень хорошо к нему относилась – что же ей скрывать?
Вскоре от Михаила пришло письмо, в котором он сообщал, что не сможет приехать домой на Пасху. На фронте шли ожесточенные бои, и он не вправе покинуть войска в столь трудный момент. И тут же добавил: всеми помыслами он вместе с Наташей, и сожалеет о том, что не сможет пойти вместе с ней в дворцовую церковь в светлый праздник…
Что же делать? Ей очень хотелось пойти в Пасхальную неделю в храм, но Наташа опасалась, что некоторые из бывших знакомых могут, как и встарь, отнестись к ней с предубеждением. Поразмыслив, она решила пойти не в главную церковь, а в другую, расположенную недалеко от города. И в то же время обратилась за разрешением посетить – одной, без Михаила, церковную службу к управляющему Гатчинского дворца Крестьянинову.
Но вскоре выяснилось, что разрешение ей не потребуется. Великий князь Дмитрий, которого она встретила 17 марта и пригласила в гости, с радостью выразил готовность приехать в Гатчину на Пасху. А вместе с ним она могла спокойно идти молиться в придворный храм, впрочем, как и в любой другой. Слухи, сплетни, домыслы – какое ей до них дело? Наташу давно уже перестали волновать людские пересуды.
В Гатчине оставалось немало тех, кто притих после Наташиного замужества, и надеялся, что прошлые выпады против нее, благодаря лести и заискиванию, будут забыты. Но оставалась и «старая гвардия» – те, кто не мог переносить молодую женщину, независимо от того, замужем она за великим князем или нет. Однажды у Варшавского вокзала один из таких Синих кирасир плюнул вслед автомобилю, в который она садилась. Все люди, находившиеся на привокзальной площади, видели это. А однажды вечером, когда Наташа пришла в кинотеатр вместе с Николаем Джонсоном, тот же офицер громко засвистел, едва она появилась в зале. Бороться с такими выпадами она могла, лишь надев маску холодного безразличия.
Михаила подобные инциденты выводили из себя. В одном из писем Наташе он с грустью заметил, что стал теперь смотреть на людей другими глазами. Раньше все они казались ему милыми и добрыми, теперь же он осознал, что действительно порядочных и честных людей не так уж и много. Что же касается Наташиного обидчика… Михаил тут же порвал с ним отношения, и заметил, что если встретится случайно, то руки не подаст, и обращаться с ним станет так же, как тот – с Наташей.
Оскорбления, унижения со стороны окружающих – все это продолжалось очень долго. Но судьба готовила удар, по сравнению с которым все прошлые неприятности и обиды меркли. 26 марта 1915 года, через четыре дня после Пасхи, пришло сообщение о том, что в Москве скончалась Вера. В течение двух месяцев Наташа потеряла обеих сестер.
Глава семнадцатая
Любовь или долг?
Узнав о смерти Веры, Михаил решил хотя бы на несколько дней вырваться в Москву, чтобы морально поддержать жену. Он встретил Наташу в доме Алексея Матвеева, откуда они все вместе отправились на кладбище, где была отслужена панихида по Ольге и Вере.
Из Москвы супруги выехали в Гатчину. Михаилу очень хотелось повидаться с сыном. Маленький Георгий болел, в обоих ушах у него образовались абсцессы. Началось это еще до приезда отца, Наташа очень волновалась, и писала Михаилу на фронт, что «бедный малыш» очень исхудал и побледнел, ручки у него стали словно ниточки, а косточки выпирают и торчат в разные стороны. Но мальчик такой спокойный, послушный, ничего не требует. Мать боялась, что он не задержится надолго в этом мире…
Для Михаила сообщение жены стало настоящим ударом, и он рвался к сыну. Успокоился немного, лишь увидев его. Георгий, хоть и был истощен болезнью, все-таки явно шел на поправку. Перед обедом Михаил немного поиграл с ним и с Татой в детской. И все же ему было очень грустно.
Приехав домой с фронта, пусть и на короткий срок, Михаил решил пригласить «господина ландыша» в Гатчину. Намерения Михаила были вполне дружелюбными. Он хотел показать Дмитрию, что не придает особого значения его увлечению Наташей. Но перепуганный Дмитрий ждал подвоха. Он не подошел к телефону, хотя Михаил звонил ему несколько раз домой. После этого муж в сердцах сказал Наташе:
– Это его вина, что мы так и не встретились.
Пришло в их дом и радостное известие. Спустя полгода после письменной просьбы Михаила узаконить положение Георгия, император, наконец, сделал это. Правда, ему пришлось напоминать, писать еще одно письмо – с фронта. Но… лучше все же поздно, чем никогда. 26 марта император подтвердил, что Георгию дарован титул графа Брасова. Однако имение самого Михаила по-прежнему оставалось под опекой. Если его убьют на фронте, вопрос о наследстве сына будет решен в соответствии с волей Николая II. Гарантий – никаких. А уж что касается возможной вдовы, она точно ничего не получит.
С тяжелым сердцем возвращался Михаил на фронт. Наташа проводила его до Брасова. А потом вернулась в Гатчину, чтобы продолжить переустройство и ремонт дома на Николаевской улице. Сделать это оказалось нелегко, дом был старый, постепенно рушился, и для его ремонта требовались большие средства, которых не хватало. У нее в душе боролись два чувства: с одной стороны, она хотела сделать их «семейное гнездо» уютным, элегантным, а с другой – Наташа не любила Гатчину. Все ей казалось здесь каким-то безжизненным, и она соглашалась с Джонсоном: городок следовало бы переименовать в «Помпеи».
Михаил, который по-прежнему зависел в финансовом отношении от воли монаршего брата, не мог оказать ей очень большую помощь. У него достаточно средств на достойную для семьи жизнь, но не более того. Когда ему нужны на что-то дополнительные средства, он должен обращаться непосредственно к Николаю. А ведь вскоре придется платить за аренду поместья Паддохерст. Только вот, доведется ли там когда-нибудь жить? Вряд ли…
Михаил писал старшему брату, что основная часть его средств уходит на содержание трех госпиталей для раненых. Вот и приходится выступать в роли просителя. А что делать? Выхода-то нет. Он хоть – и герой войны, но по закону все еще остается бесправным, по сути, человеком.
…Дом 24 на Николаевской улице требовал все новых и новых вложений. Наташа объясняла это тем, что круг ее знакомых постоянно расширялся, ее часто приглашали в гости, и она не могла отклонить многие приглашения. Вот ей и не хотелось, чтобы их дом в чем-то уступал жилищу новых друзей. Среди них был и депутат Государственной Думы от партии октябристов граф Д. П. Капнист[131] с супругой. Этим знакомством Наташа очень дорожила: ведь как-то граф сказал Джонсону, что ради такой женщины, как она, мужчина может забыть абсолютно обо всем. Конечно, она написала об этом Михаилу. Что на это скажешь? Ее можно упрекнуть во многих недостатках, но чрезмерная скромность к ним явно не относится.
С раннего детства ближе всех родных Михаилу была его младшая сестра Ольга, но несколько лет назад между ними пролегла пропасть: она, испугавшись неприятностей, которые мог принести ему роман с Наташей, перестала общаться с братом. А ведь он с пониманием отнесся к ее любви с Николаем Куликовским, и ждал такого же понимания с ее стороны. Но… ошибся в своих надеждах. С тех пор они не виделись. А сейчас были совсем близко друг от друга – великая княгиня Ольга работала сестрой милосердия во Львове.
Михаил Александрович был по натуре очень спокойным человеком, и эта его черта порой могла ввести в заблуждение: многим казалось, что он никогда не будет протестовать, что бы ни случилось. Но это совсем не так. С теми, кто обманывал его ожидания, наносил душевную травму, он порывал всякие отношения. Именно так случилось с его бывшим адъютантом А. А. Мордвиновым. И так могло произойти с любым, кто стал бы плохо отзываться о его Наташе. Он не впадал в ярость, просто возводил стену отчуждения между собой и обидчиком. В отличие от самой Наташи, которая всегда была готова ринуться в бой.
Она упрекала мужа, и как-то сказала: стоит кому-нибудь написать ему покаянное письмо, и он тут же этого человека простит. Михаил возразил: такое может быть только в том случае, если вина человека невелика. Такому же человеку, как Мордвинов, прощения не будет никогда. Возможно, он мог бы добавить – «и Ольге».
Сама великая княгиня хотела примирения, но не сделала ничего, чтобы оно состоялось. Хотя и знала прекрасно, что штаб Михаила находится всего в нескольких часах езды, он не раз бывал вместе с Наташей рядом, во Львове, включая девять дней в начале марта. Возможность встретиться с братом появилась у Ольги и месяц спустя, когда Наташа уехала домой, в Гатчину. Вскоре во Львов приехал и Николай II, который хотел посетить расположенную неподалеку и захваченную у австрийцев крепость Перемышль. Он думал увидеть там Михаила и организовать встречу родных. Ведь кроме него во Львов приехала великая княгиня Ксения – навестить сестру. Но, странное дело, в итоге Михаила на эту встречу не пригласили. Он прочитал сообщение о посещении императором Львова в какой-то местной газете. В чем же причина такой «забывчивости»? Вывод напрашивался сам собой: в дело вмешалась Александра Федоровна. Ведь если бы Михаил встретился с родными, это могло означать, что он окончательно прощен. А этого она допустить не могла.
Высокий боевой дух воинов Дикой дивизии во многом был основан на беззаветной преданности командиру, вере в его справедливость к любому бойцу. «Мы все были преданы ему», писал впоследствии полковник Половцов. А простые воины с любовью называли великого князя «джигитом Мишей». Это – комплимент высшей пробы, которым за все годы войны не был больше удостоен ни один русский офицер и генерал. Люди верили Михаилу Александровичу безоговорочно, и считали, что, обратившись к нему с любой просьбой, всегда найдут помощь и понимание.
Однажды произошло недоразумение в Ингушском полку. Один из бойцов взял в плен двух офицеров противника. За пленение одного офицера полагалась медаль, и ингуш решил, что ему должны дать две медали. Полковые офицеры пытались его разубедить, но он настаивал на разговоре с командиром дивизии. Его привели к великому князю и тот, выслушав бойца, рассмеялся:
– Что же я могу для него сделать?
Сослуживцы Михаила Александровича сказали в один голос:
– Вы должны сказать ему, что он неправ, Ваше Высочество.
– Я прекрасно знаю, что этот человек неправ, но он обижен. Он возлагает на меня надежды, а я не могу ему помочь.
Ингуш, слышавший этот разговор, обратился к великому князю:
– Не надо мне помогать. Я думал, они меня обманывают, но если ты говоришь то же самое, то это – правда. Не сердись на меня.
Михаил Александрович вручил бойцу медаль, и, чтобы смягчить ситуацию, подарил отважному воину двадцать рублей.
…Дикая дивизия пробыла на фронте уже полгода, и людям требовалась передышка. В конце апреля личный состав отозвали в тыл для переформирования и отдыха. Получил месячный отпуск и Михаил.
Он дважды виделся с братом в Царском Селе, пил чай вместе с матерью в Аничковом дворце. Но все остальное время проводил с любимой Наташей. Они ездили в компании друзей в Петергоф, гуляли по Гатчинскому парку, ходили в театр. Он, как обычно это бывало на отдыхе, много фотографировал, а потом, вновь оказавшись на фронте, с тоской и любовью рассматривал снимки, вспоминал дни, проведенные с семьей. Особенно ему нравилась одна из Наташиных карточек – та, где она была изображена в Петергофском парке, возле вишневого дерева. Изящный поворот головы, улыбка – сама нежность и красота.
На фронт Михаил вернулся 23 мая. Наташа провожала его до Брест-Литовска. Едва расставшись на станции, она отправила ему письмо, заканчивавшееся словами: «Ты знаешь, что у меня нет никого, кроме тебя, и моя жизнь принадлежит одному лишь тебе».
Дмитрий, которого Наташа не видела после Пасхи, хоть и надеялся, но так и не попал на фронт. Вместо этого он получил направление в Барановичи, и служил в Ставке. 24 мая поезд, в котором Наташа возвращалась в Гатчину, почти целый день простоял в Барановичах. Дмитрий четыре раза приходил повидать ее за десять часов вынужденной стоянки.
Приехав домой, Наташа написала ему письмо – доброе, нежное, но… ничего не обещающее. Оно явно обидело Дмитрия. Кому же приятно узнать, что надежды, пусть и дерзкие, как в данном случае, рухнули? Через несколько дней, в Петрограде, Наташа случайно увидела Дмитрия, ехавшего в машине по Большой Морской улице. Странно, но он даже не позвонил ей, никак не дал знать, что приехал в столицу. На этот раз обиделась Наташа, и написала об этом случае Михаилу.
В ответном письме он даже не пытался скрыть свою радость. Уверял жену, что вскоре ее дружбе с Дмитрием придет конец.
Дела на фронте складывались все хуже и хуже. Несмотря на стойкость и мужество наших воинов, шквальный огонь неприятельской артиллерии вынуждал русских к отступлению. 21 мая пал Перемышль, а 9 июня после кровопролитных боев враг захватил Львов.
Великий князь Михаил понимал, что одна из главных причин поражения – недостаток вооружения. 10 июня он писал с фронта жене: «…Мораль войск на фронте высока, меня беспокоит отношение русской общественности… В этом смысле нам следует брать пример с англичан. Они более упорны в достижении своей цели, чем мы, и никогда не бросают дело на полпути».
Наташа соглашалась с мужем, что плохо вооруженные воины под огнем противника – это ужасно! Причина ряда российских бед лежала на поверхности, только, к несчастью, многие старались закрыть на них глаза: «Как я уже говорила, наше отступление будет продолжаться не до самой границы, а до тех пор, пока немцы сами не остановятся…»
Отступление на фронте все продолжалось. Дикая дивизия вынужденно отступила за Днестр, неся чудовищные потери. Лишь за два дня в начале июня было убито и ранено более тысячи человек.
Но есть в письмах Михаила этого периода и оптимистичные ноты. В одном из них он прислал Наташе фотографии нового самолета и пилотов, писал о воздушных боях, в которых отважные летчики громили противника. Он так восторгался их мастерством и отвагой, что Наташа догадывалась: Михаил и сам мечтал подняться в небо. Только не писал об этом прямо, чтобы не волновать лишний раз жену.
В разгар самых ожесточенных боев в Павловске умер в возрасте пятидесяти семи лет великий князь Константин Константинович. 6 июня 1915 года его похоронили в великокняжеской усыпальнице Петропавловской крепости. На торжественной церемонии прощания присутствовали все члены императорской семьи, кроме… Михаила Александровича.
Наташу его отсутствие на похоронах очень расстроило – ведь там были абсолютно все! Она написала об этом «дорогому Мише», мягко укоряя его в том, что он зачастую вредит себе. Впрочем, нужны ли тут оправдания со стороны Михаила? Ведь он – командир дивизии, русский генерал, и находился в самом пекле войны, не зная, будет жив в следующую минуту или нет.
Была и другая причина, почему он не мог покинуть поле боя. Возглавляемая им дивизия – не регулярное воинское соединение, и командовать им совсем непросто. Когда великий князь находился с личным составом, взаимоотношения между полками были вполне мирными, дружелюбными, но стоило ему покинуть расположение войск… и контролировать их становилось очень трудно. Словом, Михаил – «настоящий джигит», и кавказцы ему повиновались – по велению сердца – беспрекословно!
Выражая сожаление по поводу его отсутствия на похоронах великого князя Константина Константиновича, Наташа укоряла Михаила и в том, что он недостаточно внимания уделяет своему внешнему виду. Офицеры, которых она видела в Ставке и в Петрограде, всегда аккуратно одеты, очень элегантны. А вот Михаил, хоть и боевой генерал, почти на всех фотографиях, которые присылал ей, выглядел неопрятно. Раньше это было не так, а сейчас он очень изменился…
Наташа послала в подарок мужу фигурку святого Георгия, выполненную в мастерской знаменитого ювелира Карла Фаберже[132]. Она не отдавала себе отчет, что блеск драгоценного металла мог стать хорошей приманкой для вражеского снайпера. Что и говорить, даме из «общества», даже самой любящей, имеющей благие порывы, вряд ли понять обстановку, которая ежедневно царит на передовой. Недаром муж написал ей, что хорошо понимает, почему «господин ландыш» намного более привлекателен и интересен для Наташи, чем он сам. Конечно, штабисту гораздо проще быть аккуратным и элегантным, чем боевому генералу.
Но все эти претензии и упреки были несущественными. Они оба очень скучали и боялись потерять друг друга. Боль другого каждый воспринимал как собственную. Как-то Михаил узнал, что Наташа порвала на ноге связки. Его переживаниям не было конца – словно с ней действительно произошло большое несчастье. Жалел, что не мог все время быть рядом с ней! Если бы не эта ужасная война…
В начале июня Наташа собралась в Москву, но из-за начавшихся там беспорядков поездку пришлось отложить. Следовавшие одна за другой неудачи на фронте взбудоражили жителей Первопрестольной, которые решили выместить гнев на живших по соседству немцах. Многие из них жили здесь из поколения в поколение, давно имели собственное дело и считали себя русскими. Лишь фамилии у них, по наследству от предков, оставались немецкими. Но сейчас это не принималось в расчет, и 10 июня в Москве начался анти-германский бунт.
Несколько дней древний город находился во власти разъяренной толпы. Все магазины, частные дома, предприятия, принадлежавшие обрусевшим немцам, были разгромлены и разграблены. Особенно пострадали винные магазины. Пьяная толпа, ошалевшая от дармовой выпивки, крушила все подряд без разбора и пощады. «Имение Кнопа, русско-немецкого миллионера, который более чем кто-либо помогал создать русскую хлопковую промышленность, сравняли с землей, – писал британский консул Брюс Локкарт. – Полиция или не могла, или не хотела ничего сделать… Я стоял и смотрел, как хулиганы грабили главный музыкальный магазин Москвы. Огромные рояли и пианино Бехштейна и Блютнера выбрасывали с разных этажей на землю».
В Николаевском дворце, где жила великая княгиня Елизавета Федоровна, которую родные называли Эллой, были выбиты все стекла. Зачинщики беспорядков требовали выдать им великого герцога Гессенского Эрнста, который якобы прятался здесь у хозяйки – своей сестры. Великая княгиня вышла к толпе и пригласила главарей обыскать дом и убедиться, что ее брата здесь нет. Когда она говорила, к ее ногам упал камень. Из толпы послышались злобные выкрики: «Убирайся, немка!»
В разных концах города полыхали пожары, были жертвы. Среди них оказались, прежде всего, те, кто, не зная ни единого немецкого слова, носил «проклятые» фамилии.
Спустя три недели Наташа все-таки оказалась в Москве, и увидела, какой огромный ущерб нанесли городу бунтовщики. Она не сомневалась: это была кем-то хорошо спланированная акция. По словам одного из знакомых Наташи, чей дом тоже разграбили, в числе зачинщиков были и знатоки искусства. Они указывали бандитам, какие предметы имеют особую художественную ценность, и что следует отнимать у хозяев в первую очередь. Таким образом, множество бесценных произведений искусства было утеряно безвозвратно…
Михаил, узнав о бунте, потрясшем Москву, испытал чувство горечи и обжигающего душу стыда. Конечно, погромщикам нет оправдания, но ведь простые люди доведены до крайности. Вот и вылилась долго сдерживаемая ненависть на живущих в России иностранцев: «…Как бы я хотел, чтобы у моей дорогой России было мудрое правительство… Боюсь, это будет не скоро! Я знаю, ты поймешь, что я имею в виду, и прочтешь это между строк…» и дальше он добавлял: «Многие полагают, что я был прав, женившись на русской, а не на немке…» Конечно, «прочитать между строк» Наташе было совсем несложно: Михаил имел в виду императрицу Александру Федоровну и ее ближайшее окружение.
Вернувшись домой из Москвы, Наташа отметила свое тридцатипятилетие. Михаила не было рядом с ней на Новый год, Рождество, Пасху и вот теперь… тоже. Он очень тосковал в разлуке с любимой женой, желал ей счастья «из глубины сердца» и молил Бога, чтобы они опять оказались вместе.
Но рядом с прекрасной Наташей оказался другой великий князь – Дмитрий. Она написала мужу, что они мило болтали о пустяках минут 35 по телефону, а потом дорогой «ландыш» выразил желание приехать ее навестить. Ведь он так дорожит Наташиной дружбой!
Она была уверена, что поступает правильно, рассказывая мужу об увлечении Дмитрия ею. Но для Михаила это – вовсе не пустяки, и смеяться ему не хотелось. Напротив, в душе поднималась новая волна ревности, которая заглушала голос рассудка, лишь обостряя чувства.
Французский посол Морис Палеолог, много лет живший в России, не раз пытался понять природу русских женщин, которые неизменно производили на него глубокое впечатление. Он считал, что одним из самых серьезных их недостатков является неумение лгать… и это часто приводит к жестокости. Возможно, он во многом прав.
А Наташа, рассказывая Михаилу о своих встречах с Дмитрием, словно брала реванш за старые, пусть и невольно нанесенные ей, обиды. Она вспоминала, что в первые годы их совместной жизни у Михаила была совершенно отдельная от нее жизнь, в которой самой Наташе не оказалось места. Друзья, удовольствия, служба, балы, пикники с дамами – все это доставляло ему радость. Она же коротала дни в одиночестве, гадая, вернется он к ней или нет.
Что побудило написать ее это письмо, очень напоминающее то, которое Наташа послала Михаилу из Киссингена в 1911 году? Сладкая – запоздалая – месть или нежелание пощадить чувства мужа? Действительно, даже самые любящие люди бывают порой очень жестоки по отношению к близким…
Читать бесплатно другие книги:
