Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия
Наталию Сергеевну можно обвинить в противоречии. Ведь еще недавно, всего несколько месяцев назад, она сама требовала от мужа, чтобы он обратился к императору с просьбой о новом назначении. Все так. Но разве нельзя по-человечески понять ее обиду и посочувствовать женщине, которая непрестанно волнуется за мужа-фронтовика?
…После того, как русские войска оставили Львов, великая княгиня Ольга прибыла в Киев, где решила основать госпиталь. Незадолго до этого, в мае, туда же прибыла вдовствующая императрица Мария Федоровна, чтобы находиться рядом с младшей дочерью. Великий князь Михаил, оказавшись в городе, встретился с материю, и никак не мог избежать свидания с сестрой. Они не виделись четыре года, и разлука эта была очень горькой. Ольга осудила брата за его связь с Наташей, а потом и за женитьбу на дважды разведенной женщине «из простых», но теперь… все оказалось иначе. Именно Ольга собиралась повторить путь, пройденный братом: ее брак с Петром Ольденбургским распался, и она планировала обвенчаться с давним возлюбленным, человеком «из простых» – Николаем Куликовским.
На этот раз именно она подверглась жесткой критике, исходившей из Царского Села. Александра Федоровна возмущалась поведением Ольги: как же так, ведь она – дочь и сестра императора! Попраны все моральные принципы правящей династии! До добра это явно не доведет…
Но все протесты и причитания оказались проигнорированы Ольгой. Многие годы ее брак был лишь фарсом, и даже ее мать, казалось, теперь радовалась, что он расторгнут. Пусть уж лучше Куликовский… Впрочем, его Мария Федоровна никогда не воспринимала всерьез, как члена семьи.
Что мог в данном случае сказать Михаил? Он поцеловал сестру и пожелал ей счастья. Она заплакала, а вслед за ней – и мать. Мария Федоровна надеялась, что все уладилось, и младшие ее дети будут теперь по-прежнему дружны, как в детстве. Из Киева она написала Николаю: «Миша провел здесь день. Наконец-то они помирились с бедной Ольгой. Я так обрадовалась, что даже всплакнула от радости! Слава Богу, все у них образовалось, и я смогу спокойно умереть». Но это было иллюзией. Короткая встреча Михаила и Ольги оказалась последней, они так больше никогда и не встретились.
Узнав о том, что Мария Федоровна отправилась в Киев, Наташа стала подталкивать Михаила к серьезному разговору с матерью. Ведь к нему предвзято относились не только Александра и Николай, но и сама вдовствующая императрица. Наташа считала: Мария Федоровна стыдится брака младшего сына, и всячески поощряет плохое отношение к его жене со стороны императорской четы. В письмах Наташи Михаилу, датированных летом 1916 года, красной нитью проходит мысль: он обязательно должен серьезно поговорить с матерью, не уходить от «острых» вопросов, касающихся положения его семьи, объяснить, что ее долг – уважать жену сына. Если же Михаил этого не сделает, писала она, их дальнейшая совместная жизнь… будет невозможна.
Ее раздражение, направленное против свекрови, усилилось после того, как умер их любимый с Михаилом пес Джек. Он давно стал членом семьи, к нему относились как к ребенку. А несколько недель спустя не стало еще одной собаки, жившей в их доме. Наташа похолодела от страха: уж не отравлены ли их питомцы по указке свыше? И не она ли сама теперь на очереди – неугодная невестка?
Впрочем, Марии Федоровне было в ту пору вовсе не до нее. Влияние вдовствующей императрицы на старшего сына и его жену оказалось вовсе не таким всесильным, как это казалось оскорбленной в своих лучших чувствах Наташе. Одной из важных причин отъезда Марии Федоровны из Петрограда стало то, что она не могла больше выносить Александру и того, как влиял на нее Распутин. Не раз пыталась мать втолковать старшему сыну, как пагубно влияние «сибирского старца» на его жену, какой урон наносила ее вера в Распутина семье и всему обществу, но – тщетно. Николай не желал ее слушать. Однажды спор достиг критической точки, и мать с сыном, негодуя друг на друга, расстались.
…Наташа похоронила Джека, как и просил Михаил, в гатчинском парке. Бедного милого пса так будет не хватать им обоим! С его смертью из их жизни ушло что-то светлое, доброе. К тому же, постоянно тревожила мысль: а какой она станет в будущем – их общая жизнь в России?
Летом 1916 года 2-й Кавалерийский корпус, которым командовал великий князь Михаил, принимал участие в боях на передовой линии фронта. В июне началась наступательная операция русских армий Юго-Западного фронта под командованием генерала Алексея Брусилова. В дальнейшем она получила название «Брусиловский прорыв». Австрийский фронт в Галиции дрогнул и был прорван. Противник понес небывалые до сих пор потери: примерно миллион человек было убито, четыреста тысяч взято в плен. Но России это далось тяжкой ценой – наши потери составили миллион двести тысяч убитыми на полях сражений.
Великий князь Михаил ненавидел насилие, с какой бы стороны оно ни началось. Ему было жаль любого раненого или погибшего – независимо от того, враг это или свой. В одном из писем жене он писал, что был потрясен, увидев умирающего пленного чеха – вдали от родной земли, близких людей. Эта картина долго стояла у него перед глазами, не отпускала, не давала успокоиться.
Тяжелое впечатление усиливалось из-за постоянно возраставших потерь русских, особенно в гвардейских частях, которыми командовал великий князь Павел Александрович. Он плохо разбирался в военных делах, к тому же, страдал от желчнокаменной болезни. После неудачного проведения нескольких военных операций его, наконец, сместили с занимаемого поста.
В отличие от неудачливого родственника великий князь Михаил Александрович был удостоен второй высокой награды Родины – Георгиевского оружия: «за отличие в действиях против врага». Командуя корпусом, он не подвергался, конечно, такой опасности, как другие фронтовики, но бывали порой и непредвиденные обстоятельства, при которых Михаил не раз оказывался на передовой. Один из таких случаев произошел 23 августа, когда великий князь возвращался в штаб после совещания, проводившегося в Дикой дивизии. Личный шофер командующего, видимо, плохо ориентировался на местности, и вскоре машина выехала прямо в расположение австрийских войск. Началась стрельба, и несколько пуль просвистело совсем близко. Михаил, хорошо знавший дорогу, тут же выхватил руль у шофера, рванул в сторону, и… спас обоих. Он не стал рассказывать об этом случае Наташе. Зачем ее лишний раз волновать? Не писать же о каждой переделке, в которой он мог погибнуть…
К счастью в секторе, где находился 2-й Кавалерийский корпус, наступило, наконец, временное затишье. 31 августа Михаил Александрович прибыл в Ставку, находившуюся в Могилеве. Встреча с Николаем стала первой после их холодного расставания в апреле, и Михаил был полон решимости вновь поднять вопрос о назначении его в Ставку. Наташа возражала против этого, но он настаивал, пообещав ей, что поговорит на эту тему с братом в последний раз. Если же и сейчас получит отказ, то полностью изменит к нему отношение…
Но на этот раз все вышло совсем не так, как прежде. Никаких наставлений, нравоучений о долге. Император сам предложил ему штабную должность, в назначении на которую отказал младшему брату несколько месяцев назад. Получил также Михаил, хоть и с опозданием, чин генерал-адъютанта.
Но эти уступки не изменили по большому счету отношений между семьями двух венценосных братьев. Михаил даже не стал говорить Николаю, что к нему приехала жена, которую он не видел уже три месяца. В течение четырех дней она оставалась в Могилеве, но держалась вдали от губернаторского особняка, где располагалась Ставка. В то время, когда император общался с ее мужем, она бродила по городу, обедала в ресторане гостиницы «Бристоль».
Николай узнал о ее приезде лишь после того, как Михаил покинул Ставку. Об этом сообщил императрице великий князь Георгий Михайлович[157], который сидел во время одного из сеансов в кинотеатре рядом с «мадам Брасовой», и разгневанная Александра Федоровна сообщила 13 сентября в письме мужу: «Знаешь, Мишина жена была в Могилеве!!.. Разузнай, где она жила (быть может, в вагоне), сколько времени, и строго прикажи, чтоб это больше не повторялось».
Но это никогда больше и не повторилось. Михаил так и не занял пост, предложенный ему в штабе. И в следующий раз они встретились с Николаем при столь чрезвычайных обстоятельствах, что вспоминать о прошлых обидах и недомолвках не было нужды. Повод для волнений оказался гораздо более серьезным.
К началу осени война на два фронта настолько утомила Михаила, что у него опять начались проблемы со здоровьем. Наташа тоже была на грани нервного истощения – травля ее семьи по капельке забирала последние силы. Напряжение нарастало, и это прорывалось у обоих в письмах. Молодая женщина чувствовала себя заложницей во вражеском лагере, и обвиняла в этом Михаила. Ведь он, как она считала, безропотно воспринимал это как часть своего «наказания». Сам же великий князь разрывался между чувством долга и любовью к жене. Он прекрасно понимал: если перевесит одно, пострадает другое.
Наташа не могла скрыть от мужа тяжкое предчувствие: его родственники изо всех сил пытаются разрушить их брак, а, возможно, попросту устранить ее. В особенности эти настроения усилились после смерти ее второй сестры, Веры. Молодой женщине казалось, что теперь на очереди – она. В одном из ее писем мужу есть такие горькие слова: «Последнее время все сделалось только в тягость и ничего не радует… У меня опять такое беспокойство на душе, что я ни днем, ни ночью не знаю покоя… мысли о смерти меня больше не покидают ни на одну минуту…» и если ее не станет, писала она Михаилу, никто и ничто не будет стоять между ним и его воинским долгом…
Жизнь в Гатчине не скрашивала ее одиночество. То и дело Наташе вспоминались насмешки, кривотолки, оскорбления, которые ей не раз доводилось слышать в свой адрес на улицах. А однажды, войдя в дворцовую церковь, она увидела там своего злейшего врага – Мордвинова. Он молился – но как! Почти бил головой об пол, как вспоминала она впоследствии. Наташу в тот момент пронзила мысль: он, видимо, так же истово просит Господа наказать ее, как германцы просят Бога наказать Англию.
Вскоре до Наташи дошли тревожные слухи, будто вдовствующая императрица собирается освободить от должности коменданта дворца Крестьянинова. Она боялась: если это действительно случится, «они съедят нас живьем». Но самым худшим будет то, считала она, если это место займет ненавистный Мордвинов.
Она просила Михаила защитить ее от подобных людей, и в каждом письме напоминала ему о своей тоске, одиночестве. Когда же они, наконец, опять будут вместе?..
Эти письма тяжело читать. Порой они полны несправедливых упреков. Но Михаил понимал: это – от одиночества, страха за его жизнь. Что ж, любовь бывает эгоистичной. Наташе были нужны все новые доказательства его преданности, нежность, забота. И, пусть и краткие, встречи. И вот такая возможность вскоре, возможно, появится! 4 сентября он надеялся оказаться в Брасово…
Смиренно ждать приезда мужа, считая дни до встречи? Нет, это выше ее сил! Наташа отправилась в Ставку, чтобы встретиться с Михаилом хоть на несколько часов, раньше ожидаемого срока. В Брасово же они приехали вместе, как он и планировал, 4 сентября. Это их убежище, тихая гавань, в которой всегда царили мир, покой и любовь. Единственное для них место в России, ставшее заветной мечтой, куда Михаил и Наташа всегда стремились вернуться, когда жили за границей.
Михаил чуть ли не ежедневно отправлялся на пруд рыбачить, и как-то однажды ему посчастливилось выудить большую сеть, в которой барахтались полторы сотни рыбешек. Вместе с родными и друзьями он отправлялся на прогулки по окрестностям, а как-то вечером забрался на чердак, чтобы полюбоваться закатом, полыхавшим багрянцем. Для него это были счастливые дни…
А Наташу тревога, зародившаяся в сердце еще весной, так и не отпускала. Незадолго до приезда Михаила она пригласила в Брасово известного художника-пейзажиста Станислава Жуковского[158], с которым познакомилась еще в 1913 году и творчеством которого восхищалась. Как же – талантливый ученик самого И. Левитана[159]! Наташе хотелось, чтобы художник запечатлел на своих полотнах интерьеры любимого ею Брасова. На память… Всегда ли она сможет их видеть – как сейчас?..
Она издали, стараясь не мешать, наблюдала за работой живописца. Его кисть, делая уверенные мазки, создавала, один за другим, образы. Вот на одном из полотен появилась одинокая и бесприютная среди великолепного убранства молодая женщина в белом платье. Это она, Наташа… Что-то трагическое в ее взгляде подметил художник. Неужели тревога, сжимающая стальным кольцом сердце, не напрасна? Что ждет впереди ее, Михаила, детей… Россию? Что?..
Из Брасова они выехали в Москву, а 17 октября были уже в Гатчине. Там Михаила ждал сюрприз: из Америки неожиданно доставили новый автомобиль – 12-ти цилиндрический Packard. Великий князь заказал его еще до войны в Париже, переправить машину планировали в Англию, где тогда жила семья, а потом, когда началась война, о ней попросту забыли. И вот теперь, проделав долгий путь по объятой пламенем войны Европе, этот красавец автомобиль стоял возле их дома на Николаевской улице. Конечно, Михаил тут же сел за руль и вместе с домочадцами отправился на прогулку.
Но радость заядлого автолюбителя была недолгой. Буквально на следующий день у великого князя начался жар, а вслед за этим обострилась язва. Прошла неделя, но состояние его не улучшилось. Из врачей, прибывших из Петрограда, собрали консилиум. Их рекомендации сводились к следующему: Михаилу Александровичу нужен длительный отдых, лучше всего – в Крыму. Если пробудет там, ни о чем не заботясь, месяц, почувствует себя другим человеком. Если же проигнорирует этот совет и отправится на фронт, пусть пеняет на себя.
Михаил чувствовал: ему действительно нужен полноценный отдых. Но перед поездкой в Крым нужно сделать одно очень важное дело – написать старшему брату. Во время личных встреч он не раз высказывал Николаю личное мнение относительно политической ситуации в стране, но письменно сделал это впервые: «Год тому назад, по поводу одного разговора о нашем внутреннем положении, ты разрешил мне высказать тебе откровенно мои мысли, когда я найду это необходимым. Такая минута настала теперь, я и надеюсь, что ты верно поймешь мои побуждения и простишь мне кажущееся вмешательство в то, что до меня, в сущности, не касается. Поверь, что в этом случае мною руководит только чувство брата и долг совести.
Я глубоко встревожен и взволнован всем тем, что происходит вокруг нас. Перемена в настроении самых благонамеренных людей – поразительная; решительно со всех сторон я замечаю образ мысли, внушающий мне самые серьезные опасения не только за тебя и за судьбу нашей семьи, но даже за целость государственного строя.
Всеобщая ненависть к некоторым людям, будто бы стоящим близко к тебе, а также входящим в состав теперешнего правительства, объединила, к моему изумлению, правых и левых с умеренными, и эта ненависть, это требование перемены уже открыто высказывается при всяком случае.
Не думай, прошу тебя, что я пишу под чьим-либо влиянием: эти впечатления я старался проверить в разговорах с людьми разных кругов, уравновешенными, благонамеренность и преданность которых выше всякого сомнения, и, увы – мои опасения только подтверждаются.
Я пришел к убеждению, что мы стоим на вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу для тебя, для нас всех и для России.
При моей неопытности, я не смею давать тебе советов, я не хочу никого критиковать. Но мне кажется, что, решив удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у общества, а теперь это вся Россия, явного недоверия, ты найдешь верный выход из положения, в котором мы находимся, и в таком решении ты, конечно, получишь опору как в Государственном совете, так и в Думе, которые в этом увидят не уступку, а единственный выход из создавшегося положения во имя общей победы.
Мне кажется, что люди, толкающие тебя на противоположный путь, то есть на конфликт с представительством страны, более заботятся о сохранении собственного положения, чем о судьбе Твоей и России.
Полумеры в данном случае только продлят кризис и этим обострят его. Я глубоко уверен, что все изложенное подтвердят тебе и все те из наших родственников, кто хоть немного знаком с настроениями страны и общества. Боюсь, что эти настроения не так сильно ощущаются и сознаются у тебя в Ставке, что вполне понятно, большинство же приезжающих с докладами, оберегая свои личные интересы, не скажут резкую правду.
Еще раз прости за откровенное слово; но я не могу отделаться от мысли, что всякое потрясение внутри России может отозваться катастрофой на войне. Вот почему, как мне ни тяжело, но любя тебя так, как я тебя люблю, я все же решаюсь высказать тебе без утайки то, что меня волнует»[160].
Запечатав конверт, Михаил подумал: он-то написал это письмо, исходя из собственного опыта, после долгих мучительных раздумий. А вот свободен ли в помыслах и поступках сам Николай? Ответит ли он на это послание – крик исстрадавшейся души честного, здравомыслящего человека? Его собственного брата и, что немаловажно, гражданина.
Как и следовало ожидать, ответа Михаил не получил.
Кстати, осенью 1916 года тревожные письма о политической обстановке в стране посылали императору и другие Романовы. Великий князь Георгий Михайлович, человек по природе своей очень скромный, всегда старавшийся держаться в стороне от политики, вынужден был написать 11(24) ноября 1916 года Николаю Александровичу: «Положительно, у всех заметно беспокойство за тыл, т. е. за внутреннее состояние в России. Прямо говорят, что, если внутри России дела будут итти так, как теперь, то нам никогда не удастся окончить войну победоносно, а если это действительно не удастся, то тогда конец всему. Ненависть к Штюрмеру чрезвычайная.
Тогда я старался выяснить, а какие же меры могли бы излечить это состояние? На это могу ответить, что общий голос – удаление Штюрмера и установление ответственного министерства для ограждения тебя от обмана различных министров.
Эта мера считается единственною, которая может предотвратить общую катастрофу. Если бы я это слышал от левых и разных либералов, то я не обратил бы на это никакого внимания. Но это мне говорили и здесь говорят люди, глубоко преданные тебе и желающие от всей души блага только тебе и России нераздельно; вот почему я решился написать это тебе.
Признаюсь, что я не ожидал, что я услышу здесь, в армии то же, что я слышал всюду в тылу. Значит это желание всеобщее – глас народа, глас Божий, и я уверен, что Господь тебе поможет пойти навстречу всеобщему желанию и предупредить надвигающуюся грозу из нутра России».
…Спустя шесть дней после того, как великий князь отправил письмо старшему брату, 17 ноября, он вместе с Наташей и Алексеем Матвеевым, служившим управляющим делами Михаила Александровича, отправились в Ай-Тодор, прекрасное имение великой княгини Ксении, все увитое глициниями, находящееся на Черноморском побережье, недалеко от Ялты. В течение следующих трех недель Михаил отдыхал, и никто не смел нарушить его покой. За этим строго следила Наташа.
Возможно, лечение следовало продолжить, ведь климат в Крыму – благодатный, он мог принести несомненную пользу. Но… приближалось Рождество, и Михаил с Наташей решили ехать в Брасово. Им давно хотелось провести там Рождество – вместе с детьми и друзьями. Они выехали из Ай-Тодора 18 декабря, и уже через два дня были в своем имении. Приехали туда незадолго до появления детей и слуг, которые выехали в Брасово из Петрограда. Как раз хватило времени, чтобы как следует подготовиться к празднику.
Вот и гости стали съезжаться. Знакомые, дорогие, улыбающиеся лица… Только нет среди них почему-то преданного «господина ландыша». Что же произошло? Не мог же он забыть о приглашении… Но вскоре все прояснилось. Новость ошеломила всех – великий князь Дмитрий… арестован.
Глава двадцать первая
Грех или освобождение?
Политический кризис, наступивший в России осенью 1916 года, послужил толчком к закату императорской власти. Это стало началом конца и лично для Николая II и Александры Федоровны. Летом наступление русских войск захлебнулось в крови – они несли огромные потери. Если в первые месяцы войны в стране практически ничего не было слышно о забастовках, то к концу года по России прокатилась целая волна народного недовольства, которую можно сравнить с грозным девятым валом: число бастующих составило около миллиона человек. Повсеместно велись разговоры о государственной измене, и многие были убеждены, что источник ее – императрица Александра Федоровна, бывшая немецкая принцесса, и правительство, которое в значительной степени создано по ее указанию.
Императрица не была, конечно, изменницей или шпионкой. Но горькая для России правда состояла в том, что она вместе с Распутиным диктовала политическую волю практически без препятствий со стороны императора, находившегося в Ставке. Два лучших министра, до недавнего времени остававшиеся на своих постах – Поливанов и Сазонов, теперь оказались смещены. Посты ключевых министров русского правительства вместо них занимали ненавистные, презираемые очень многими Штюрмер и Протопопов – во многом благодаря стараниям «нашего Друга».
Недавнее смещение Сазонова вызвало негодование в обществе. Наташа писала мужу, что она и ее окружение по этому поводу в шоке… это нечто немыслимое. Михаил соглашался: «Я не был хорошо знаком с Сазоновым, но было ясно, что ему доверяют. А что касается Штюрмера, то, опасаюсь, ничего хорошего из этого не получится…»
К концу года политическая обстановка в России настолько накалилась, что перемены наверху казались неизбежными. Многие все еще надеялись, что их можно осуществить без насилия, видоизменить монархию, создав совершенно другое правительство, которое возьмет на себя всю полноту ответственности перед народом.
Но раздавались и другие голоса: для сохранения династии, мол, нужно прибегнуть к крайним мерам. Группа офицеров-заговорщиков составила план, согласно которому они собирались «сбросить с аэроплана бомбу на автомобиль царя в определенном месте его пути». Знаменитый авиатор капитан Костенко составил даже план тарана своим аэропланом царской машины. Но на этот раз судьба уберегла Николая II.
Михаил не раз предупреждал старшего брата о фатальном влиянии на него жены. Пытались поговорить с Николаем II на эту тему и великие князья Александр и Дмитрий, но – безуспешно.
Очевидным это было и для других членов императорской фамилии. В ноябре, после возвращения из Киева в Ставку, Николай принял там двоюродного дядю, великого князя Николая Михайловича[161]. Известный историк, председатель императорского исторического общества, он был откровенным либералом, и не раз писал императору письма, в которых подчеркивалась важность усиления поддержки правительства в Думе. В Могилеве у них состоялся долгий разговор, и, прощаясь, великий князь вручил Николаю Александровичу письмо.
Тот, считая, что уже ознакомлен со взглядами родственника, отправил его, не читая, императрице. Александра Федоровна, прочитав его, ужаснулась. В письме содержались прямые обвинения в ее адрес: «Ты веришь ей, и это вполне естественно. Тем не менее, то, что она говорит тебе – неправда; она только повторяет то, что ей ловко внушено. Если ты не в состоянии устранить это влияние на нее, то, по крайней мере, берегись сам». Императрица тут же с негодованием написала мужу: «Я читала письмо Николая и чувствовала полное отвращение… это можно расценить как государственную измену».
И все же, несмотря на неудачные попытки диалога с Николаем Александровичем, родственники решили не отступать. На встрече членов семьи они выбрали парламентарием великого князя Павла – единственного здравствовавшего в то время родного дядю императора. Ему поручили обратиться к тому с просьбой о даровании Конституции. 16 декабря великий князь Павел беседовал с Николаем и Александрой и изложил общее требование. Но император отказал ему, мотивируя это тем, что он присягал во время коронации передать самодержавную власть сыну. Тогда великий князь открыто заговорил о пагубном влиянии Распутина. Но и это не принесло никакой пользы. Николай промолчал, а императрица стала горячо защищать «сибирского старца». Это было очередное поражение здравого смысла…
Но самым горьким из всех стал визит великой княгини Елизаветы Федоровны. Она специально приехала из Москвы, чтобы поговорить с младшей сестрой о Григории Распутине. Но лишь упомянула его имя, как лицо императрицы словно окаменело. Она сказала:
– Очень жаль, что ты благосклонно воспринимаешь ложь, которую рассказывают об этом святом человеке…
И тут же дала понять: если это все, что сестра хотела обсудить, то визит лучше всего тотчас же завершить.
Великая княгиня была в отчаянии. Она стала настаивать, что-то пыталась доказать сестре. Но та поднялась и приказала слугам приготовить экипаж для отъезда Елизаветы Федоровны на вокзал.
Та, с грустью посмотрев на Александру, сказала:
– Видимо, было бы лучше, если бы я не приезжала.
Императрица холодно кивнула головой и процедила сквозь зубы:
– Да.
На этом сестры расстались. Это была их последняя встреча.
Приехав из Царского Села в Петроград, расстроенная Елизавета Федоровна тут же отправилась к Юсуповым, в их роскошный особняк на Мойке. Там ее с нетерпением ждали. Но что могла сказать собравшимся в гостиной родственникам заплаканная женщина, оскорбленная в своих лучших чувствах?
– Она меня вышвырнула как собаку! Бедный Ники, бедная Россия!
Теперь всем окончательно стало ясно: любые разговоры бесполезны. Император никогда не согласится низвергнуть Распутина, он просто беспомощен под напором жены. В некоторой степени этому, видимо, способствовали и травы, которыми его потчевал известный доктор П. А. Бадмаев[162]. Великий князь Дмитрий, видевший все это собственными глазами в Ставке, сказал князю Феликсу Юсупову:
– Эти травы, которые заваривают вместо чая, подавляют его волю…
Молодые люди многозначительно переглянулись. Им и так все было ясно – без слов. Они обязательно должны сделать нечто очень важное.
О том, что влияние Распутина на императорскую чету подрывает основы монархии, князь Юсупов понял еще за год до трагической развязки. Часто встречаясь с «сибирским старцем», он слышал, как тот рассказывал о своих высоких покровителях: «Царица очень мудрая правительница. Она вторая Екатерина, но что до него, он не Государь-Император, он только дитя Божье». По словам князя, Распутин советовал Николаю II отречься от престола в пользу цесаревича Алексея, а императрица при этом стала бы регентшей.
В начале декабря Феликс, дрожа от волнения, рассказал о своем плане убить «старца» депутату Государственной Думы Владимиру Пуришкевичу. Признался, что нуждается в помощи, и с надеждой посмотрел на собеседника.
Тот, со свойственной ему горячностью, воскликнул:
– Это моя давнишняя мечта. Я всей душой готов помочь Вам…
В план покушения были посвящены еще трое заговорщиков: друзья Юсупова великий князь Дмитрий Павлович, капитан Сергей Сухотин и армейский доктор Станислав Лазоверт. Как вспоминал князь Феликс Юсупов, «после долгих обсуждений и споров все пришли к следующему заключению:
Нужно покончить с Распутиным при помощи яда, как средства наиболее удобного для сокрытия всяких следов убийства.
Мои друзья были вполне согласны с тем, что уничтожение Распутина должно носить характер внезапного исчезновения и содержаться в строжайшей тайне».
Назначена была и дата – 17 декабря.
Для предполагаемого убийства избрали дворец Юсуповых на Мойке. Это тихое и спокойное место, к тому же, жена Феликса княгиня Ирина в то время уехала на лечение в Крым. Юсупов решил привезти к себе Распутина в автомобиле, в роли шофера должен выступить доктор Лазоверт. В винном погребе накроют стол с угощением, и там же хозяин даст Распутину сильнодействующий яд, а остальные участники заговора, ожидающие развязки на лестнице, позаботятся об исчезновении тела…
Но как завлечь «сибирского старца» в особняк на Мойке? Феликс знал, что Распутин пока не знаком с его женой Ириной, признанной в столице красавицей. Но встретиться с ней не отказался бы. И он стал умышленно поощрять надежду Григория, что княгиня должна присутствовать на вечере, устраиваемом в его честь. Конечно, то, что на самом деле хозяйка отсутствовала, от него скрывалось.
В день последнего совещания заговорщиков к Юсупову приехал великий князь Дмитрий. Несколько часов он искал подходящее место на берегу Невы, где можно было бы сбросить в воду труп, и очень устал. В воспоминаниях Ф. Юсупов уточняет: «Мы долго с ним сидели и разговаривали в этот вечер. Он рассказывал мне о своем последнем пребывании в Ставке. Государь произвел на него удручающее впечатление. По словам Великого Князя, Государь осунулся, постарел, впал в состояние апатии и совершенно инертно относился ко всем событиям.
Слушая Великого Князя, я невольно вспомнил и все слышанное мною от Распутина. Казалось, какая-то бездна открывалась и готовилась поглотить Россию.
И, думая обо всем этом, мы не сомневались в правоте нашего решения уничтожить того, кто еще усугублял и без того великие бедствия нашей несчастной Родины».
В тот день, когда Распутин собирался в гости к Юсуповым, к нему на квартиру приехала фрейлина императрицы Анна Вырубова. Она привезла ему в подарок от Александры Федоровны икону. Вечером Анна рассказала государыне, что Распутин собирался в гости к Юсуповым – знакомиться с княгиней Ириной.
Александра очень удивилась, и, пожав плечами, сказала:
– Это, должно быть, какая-то ошибка, ведь Ирина в Крыму.
Помолчала немного, и задумчиво повторила:
– Здесь, должно быть, ошибка.
…Когда Юсупов с Распутиным приехали во дворец, они сразу же прошли в погреб, где все уже было подготовлено к приему гостя. Феликс уверил «старца», что хозяйка занята с гостями, но скоро спустится вниз. Сверху доносились звуки граммофона, игравшего «Янки Дудль»[163]. Он был заведен заговорщиками, которые изображали гостей Ирины – что-то громко кричали и смеялись.
Феликс старательно изображал радушного хозяина, и предложил гостю попробовать пирожные, в которые доктор Лазоверт собирался всыпать яд. Распутин отказался, но, потом, передумав, съел два из них. Юсупов замер… сейчас «старец» рухнет на пол, скорчившись от страшной боли. Но – ничего. Выпил залпом два бокала вина, в котором тоже должен быть яд, и опять… все безрезультатно.
Князь оцепенел, он не ожидал такого поворота событий. А его гость, вполне освоившись и прихлебывая чай, попросил хозяина спеть для него под гитару. Слушая пение, кивал головой и улыбался.
Так прошло больше двух часов. Феликс, потеряв самообладание, бросился наверх, чтобы спросить у друзей, что ему делать. Из всех только Пуришкевич остался тверд духом и сказал, что Распутину нельзя дать уйти. Феликс, переборов себя, взял браунинг Дмитрия и, спрятав его за спиной, вернулся в погреб. Там он подвел гостя к зеркальному шкафу, показал на богато украшенное распятие и сказал:
– Григорий Ефимович, посмотрите на него и помолитесь…
Тот пристально посмотрел на князя, потом – на распятие. И в этот момент Юсупов выстрелил. С пронзительным криком «старец» повалился навзничь – на лежавшую на полу белую медвежью шкуру.
Услышав выстрел, в погреб вбежали остальные заговорщики. Следов крови на теле Распутина они не увидели, но доктор Лазоверт, пощупав пульс, тут же объявил о его смерти. Но это заключение оказалось преждевременным: спустя несколько секунд лицо Распутина дернулось, и он медленно приоткрыл левый глаз. Затем открылся и правый. Юсупов остолбенел от неожиданности. И тут Распутин вскочил на ноги и с диким воплем бросился на своего убийцу. Тот вырвался, помчался с криком вверх по лестнице:
– Пуришкевич! Стреляйте, стреляйте! Он жив! Он убегает!
Пуришкевич тут же бросился во двор. В первое мгновение он не мог поверить глазам: ведь еще полчаса назад Распутин, казалось, был при последнем издыхании, и вот – воскрес! На бегу Григорий Ефимович громко кричал: «Феликс! Феликс! Все скажу Царице!» Вот уж поистине – феноменальная живучесть… Пуришкевич выстрелил – раз, другой… и все мимо. Тогда он остановился и изо всех сил укусил себя за руку, чтобы сосредоточиться. Опять выстрел – на этот раз пуля попала Распутину в спину. Он остановился… Четвертая пуля попала в голову… и вот беглец упал… Он лежал, распростертый на снегу, и только скрежетал зубами.
Когда Распутин, наконец, затих, его завернули в синюю штору, обмотали веревкой и отвезли к Неве, где Пуришкевич и Лазоверт сбросили тело в прорубь. Но через три дня, когда поднятая на ноги полиция нашла труп, оказалось, что его легкие полны водой. Всем стало ясно: отравленный ли, убитый или утопленный, Григорий Распутин – мертв. Перед обществом встала дилемма, как оценить случившееся: взяли убийцы «сибирского старца» на себя грех или принесли народу, стране освобождение. Каждый рассуждал на этот счет по-своему…
Скрыть имена тех, кто совершил преступление, не удалось. Ночью полицейский, стоявший на посту возле особняка Юсуповых, услышал выстрел. Он позвонил в ворота и вскоре к нему выбежал пьяный Пуришкевич. Забыв от возбуждения о предосторожности, он обнял стража порядка и радостно крикнул:
– Я убил Гришку Распутина, врага России и Царя!
Полицейский написал рапорт, и вскоре о драме, разыгравшейся прошедшей ночью, стало известно министру внутренних дел Протопопову, а вслед за этим – императрице. Утром следующего дня эту историю, приукрашенную множеством волнующих деталей, из уст в уста повторял весь Петроград.
Газеты вышли с пламенными статьями о том, что в России грядут перемены, не стало «злого духа». Перед Сергиевским дворцом[164] на Невском проспекте, где жил великий князь Дмитрий Павлович, люди, стоя на коленях, молились за него. В храмах по всей стране перед иконами святого Дмитрия прихожане ставили зажженные свечи. А в Михайловском театре, стоило там лишь появиться великому князю Дмитрию, публика устроила ему такую овацию, что он, смутившись, вынужден был покинуть театр, не дожидаясь конца представления.
Феликс Юсупов собирался срочно выехать в Крым, и остановиться как раз там, где недавно отдыхали великий князь Михаил и Наташа. Но ему было строго приказано оставаться в столице. Дмитрия Павловича же взяли под «домашний арест». Арестовать великого князя мог только император, но в данном случае распоряжение – относительно обоих, исходило от Александры Федоровны.
Николай II прислал из Ставки письмо, в котором было сказано: «Отменить домашний арест Дмитрию не могу до окончания следствия. Молю Бога, чтобы Дмитрий вышел из этой истории, куда завлекла его горячность, чист». И все же, для безопасности великого князя, которому угрожали расправой фанатики – приверженцы Григория Распутина, у подъезда великокняжеского дворца поставили охрану.
Когда по городу разнесся слух, что его, возможно, расстреляют, питерские рабочие предложили Дмитрию Павловичу защиту. В Пскове, где размещался штаб Северного фронта, весть об убийстве «сибирского старца» встретили с ликованием. Некоторые предлагали выступить походом на Царское Село и убедить государя отречься от престола в пользу цесаревича Алексея, а регентом назначить великого князя Николая Николаевича. Дмитрия Павловича даже просили возглавить этот поход, но он холодно отказался, мотивируя это тем, что не может «нарушить присягу».
Великий князь Павел, потрясенный слухами об участии сына в убийстве Распутина, приехал к Дмитрию с иконой и портретом его матери. Он потребовал, чтобы тот поклялся на этих двух реликвиях, что он – не убийца. И Дмитрий торжественно сказал, глядя отцу в глаза:
– Я клянусь.
В определенном смысле он не кривил душой. Ведь стрелял в Распутина и сбрасывал его тело в Неву не он.
Распутина похоронили 23 декабря в Царском Селе, в углу императорского парка, где Анна Вырубова строила убежище для инвалидов. После этого государь определил наказание для Дмитрия Павловича – немедленно отбыть в расположение русских войск, сражающихся на фронте в Персии. Князя Феликса Юсупова он сослал в одно из его имений в центральной России. Пуришкевичу удалось избежать наказания.
…В том, что великий князь не мог себе позволить убить мужика, были убеждены многие, в том числе, и члены семейства Романовых. Поэтому те из них, которые находились в то время в Петрограде, написали 29 декабря коллективное письмо Николаю II:
«Ваше Императорское Величество! Мы все, чьи подписи Вы прочтете в конце этого письма, горячо и усиленно просим Вас смягчить Ваше суровое решение относительно судьбы Великого Князя Дмитрия Павловича. Мы знаем, что Вы – бывший его опекун и духовный попечитель, знаете, какой горячей любовью было полно его сердце к Вам, Государь, и к нашей Родине. Мы умоляем Ваше Императорское Величество, ввиду молодости и действительно слабого здоровья Великого Князя Дмитрия Павловича, разрешить ему пребывание в Усове или Ильинском. Вашему Императорскому Величеству должно быть известно, в каких тяжких условиях находятся наши войска в Персии ввиду отсутствия жилищ, и эпидемий, и других бичей человечества… Да внушит Господь Бог Вашему Императорскому Величеству переменить свое решени, положить гнев на милость».
31 декабря письмо вернулось с резолюцией Николая II: «Никому не дано право убивать. Знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне».
Попытки как-то повлиять на решение императора, порой окольными путями, еще некоторое время продолжались. Князь императорской крови Гавриил Константинович[165] пишет в книге «В Мраморном дворце»: «Я ездил к новому министру юстиции Добровольскому[166], просить его смягчить участь Дмитрия. Я надеялся, что он исполнит мою просьбу, так как мы были с ним знакомы – он бывал у А. Р.[167] Добровольский принял меня на своей частной квартире. Он не откликнулся на мою просьбу, и я понял, что помогать Дмитрию он не желает. Говорили, что он принадлежал к Рас-путинской клике и что, благодаря этому, он был назначен министром юстиции». Помочь великому князю сочувствовавшие ему родственники так и не смогли.
…Перед тем, как отправиться в ссылку, Дмитрий Павлович вошел в свой кабинет, чтобы собрать и увезти в Персию самые важные бумаги. Ему предстояло сделать нелегкий выбор – ведь разрешено взять лишь один чемодан. Сестра его, великая княгиня Мария Павловна (Младшая), находившаяся рядом, видела, как он достал из ящика стола несколько фотографий «очень красивой женщины». Дмитрий долго – с нежностью и печалью во взгляде, рассматривал их. Но фотографии оказались слишком большого размера, в чемодан, не помяв, уложить такие трудно. И он со вздохом положил их обратно.
Наташины портреты так и остались в Петрограде.
19 декабря, когда в Брасово из Гатчины приехали, наконец, гости, дети с гувернерами, слуги, ситуация стала постепенно проясняться. Из рассказов, порой неточных и противоречивых, княгини Путятиной, Вяземских и Джонсона Михаил и Наташа узнали, что же произошло в столице.
Все еще влюбленная по-детски в Дмитрия Тата очень опечалилась тем, что он арестован и не будет вместе с ними отмечать Рождество. Конечно, очень расстроилась и Наташа. Неизвестно, знала ли она заранее о заговоре и об участии в нем «господина ландыша», но она никогда не делала секрета из того, с каким презрением относилась к Распутину. Молодая женщина задумалась: возможно, она, сама того не подозревая, в какой-то степени повлияла на решение Дмитрия?
А вот Александра Федоровна ничуть не сомневалась в виновности Наташи, в ее пагубном влиянии на великого князя Дмитрия. Недаром за пять месяцев до убийства Распутина она писала мужу в Ставку: «Не разрешай Дмитрию так часто ездить к этой особе – такое общество для него погибель – ничего, кроме лести, и ему это нравится… и не позволяй ему слишком распускать язык». Теперь же, после смерти Распутина, уверенность императрицы лишь окрепла.
В Брасово Дмитрий занимал умы не меньше, чем в Царском Селе. Но большая удаленность поместья от столицы, покрытые снегом ели, атмосфера праздника – все это несколько затушевывало драму, разыгравшуюся в Петрограде. И даже, несмотря на отсутствие «господина ландыша», и хозяева, и гости, как вспоминает Тата, чудесно провели время.
Накануне Рождества Михаил вместе с князем Вяземским срубили большую ель и установили ее в детской. Украшали лесную красавицу все вместе, дарили друг другу подарки, играли в разные игры. А когда наступило Рождество, катались на санях с близлежащих холмов – к большому удовольствию детей.
Княгиня Ольга Путятина с первого же взгляда была очарована Брасово. Она восхищалась тонким художественным вкусом хозяйки, которая сумела сделать дом очень уютным. Отмечала, как счастлив и умиротворен здесь Михаил Александрович. Прекрасна и окружающая природа. Куда ни кинь взглядом – везде высокие мохнатые ели, покрытые снегом, который блестит на солнце, словно россыпь драгоценных камней.
Но закончился праздник в Брасово трагически. Вместе с другими гостями сюда приехала, взяв с собой двух дочерей, Наташина школьная подруга Мария Лебедева. Ее старшая девочка, тринадцатилетняя Ирина, сразу же после праздника заболела ангиной. На следующий день ей стало хуже, и доктор Котон, бывший среди гостей, поставил диагноз: дифтерия. Через два дня девочка умерла.
В имении оставались Тата и Георгий, дочь княгини Путятиной и младшая девочка Марии Лебедевой. Для того чтобы пока не заболевших детей не подвергать опасности, их решили немедленно увезти из Брасова. Когда запряженные лошадьми сани тронулись в путь, хозяева с грустью смотрели на исчезающий из виду дом, окружающие его поля и леса, и вспоминали, как были здесь счастливы.
Но вернуться сюда им уже было не суждено.
Возможно, к лучшему, что Михаил Александрович и Наталия Сергеевна так и не узнали о дальнейшей печальной судьбе своего любимого Брасова. Весной 1918 года местные большевики задумали поменять через народный Комиссариат имуществ вагон сокровищ, принадлежавших семье великого князя Михаила, на десять вагонов хлеба. Однако, комиссары, используя тяжелую ситуацию с продовольствием в стране, дали за «серебряный вагон» всего один хлебный. В Москву же доставили семнадцать ящиков с награбленным добром. В одном из них оказались тяжелые серебряные оклады и церковная утварь с драгоценными камнями. Скорее всего, эти ценности оказались в музеях, но документального подтверждения этому нет. Слишком лихое было время, на отчетность тогда не очень-то обращали внимание. Вот так революция и поглотила бесследно ценнейший «серебряный вагон». А во время Великой Отечественной войны сгорел и сам дворец…
Глава двадцать вторая
Кто возьмет на себя ответственность?
Приехав в столицу, Михаил и Наташа вскоре поняли, что смерть Распутина ничуть не уменьшила напряжение, царившее в обществе. Разыгравшаяся здесь драма никоим образом не улучшила политическую обстановку в стране. Правительство оставалось все то же, и ненавистный Протопопов по-прежнему был министром внутренних дел. Понимая, что полностью зависит от расположения императрицы, он поторопился облечься в духовные наряды Распутина. Не раз Протопопов рассказывал Александре Федоровне, что дух «сибирского старца» часто приходит к нему по ночам, он чувствует его близкое присутствие и слышит знакомый голос, который то и дело дает советы. В Петрограде в те дни даже ходил анекдот, в котором рассказывалось, что во время одной из аудиенций министр внезапно упал на колени перед Александрой и простонал: «О, Ваше Величество, я вижу Христа позади Вас».
Сама же Александра Федоровна, хоть и убитая горем, по-прежнему фактически исполняла роль регента. Убийцы Распутина стремились, устранив могущественную силу за спиной императрицы, уменьшить влияние и самой Александры в правительстве России. Но этого не произошло. И вот ненависть к «проклятой немке» вылилась в покушение на ее жизнь. 28 декабря, когда она направлялась из дворца в госпиталь, на Александру Федоровну напал какой-то офицер. Вот как об этом пишет М. Палеолог: «Меня уверяют с разных сторон, что позавчера было совершено покушение на императрицу во время обхода госпиталя в Царском Селе и что виновник покушения – офицер – был вчера утром повешен. О мотивах и обстоятельствах этого акта – абсолютная тайна».
Однако во многих великосветских гостиных поговаривали о дворцовом перевороте, который произошел незадолго до Рождества. На обеде, данном князем императорской крови Гавриилом Константиновичем, среди гостей, по упоминанию М. Палеолога, «был Великий Князь Борис… несколько офицеров и группа элегантных куртизанок. В течение вечера единственной темой был заговор, гвардейские полки, на которые можно положиться, благоприятный момент для переворота и т. п. И все это при слугах… поющих цыганах и целой компании, купающейся в аромате Моэта и Шандона-брют, которые лились рекой».
Николай II волновался. Он чувствовал, что опасность для его семьи может исходить из ближайшего окружения. Ведь убийство Распутина отнюдь не улучшило отношения с родственниками, напротив, углубило разрыв с некоторыми из них. Вот и вдовствующая императрица прислала ему письмо, полное укоризны: «Я уверена, что ты отдаешь себе отчет, как глубоко ты возмутил всю семью своим резким ответом, бросив им ужасное и полностью необоснованное обвинение. Я надеюсь, что ты смягчишь участь бедного Дмитрия, не отсылая его в Персию… Бедный дядя Павел написал мне в отчаянии, что он не имел возможности даже попрощаться с сыном… Не подобает тебе вести себя таким образом… Это меня очень расстраивает».
В эти же дни спешил в Царское село из Киева великий князь Александр Михайлович – друг юности Николая, «Сандро». Он попросил императрицу отойти от политики, а Николая II – сформировать правительство, приемлемое для Государственной Думы. Но разговор не дал результатов, и позже великий князь написал: «Мы являемся свидетелями того, как само правительство поощряет революцию… его преступные действия, его равнодушие к стремлениям народа, и беспрестанная ложь вызовут народное возмущение… Впервые в современной истории революция будет произведена не снизу, а сверху, не народом против правительства, но правительством против народа…»
А представители одной из ветвей императорской фамилии, «Владимировичи», и вовсе открыто говорили о дворцовом перевороте, который силой сметет с трона Николая II. Это были великая княгиня Мария Павловна (Старшая)[168] и великие князья Борис, Кирилл[169] и Андрей – вдова и сыновья старшего дяди императора, великого князя Владимира Александровича[170].
Его вдова по положению была третьей дамой Российской империи, следуя по рангу непосредственно за обеими императрицами. Немка по происхождению, как и Александра, она была полной противоположностью последней. Умная, энергичная, начитанная, она мечтала о возвышении своих сыновей, и никогда не забывала, что после больного цесаревича Алексея и великого князя Михаила, женатого морганатическим браком, следующим в роду Романовых претендентом на престол был ее старший сын, Кирилл.
Великая княгиня Мария Павловна (Старшая) превратила свой роскошный дворец в блестящий малый двор, затмивший тот, который находился в Царском Селе. Нередко во время приемов здесь звучали насмешки и колкости в адрес царствующей четы. Недаром через несколько недель после ссылки в Персию великого князя Дмитрия император потребовал у Марии Павловны, чтобы двое из ее сыновей – Кирилл и Андрей, покинули на некоторое время столицу.
Неприязнь, которую великая княгиня Мария Павловна испытывала к императрице, почувствовал Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко[171], когда в январе 1917 года она пригласила его во Владимирский дворец. Мария Павловна заговорила о тяжелом положении в стране, о бездарности правительства, Протопопова и об императрице. «При упоминании ее имени она стала более волноваться, находила вредным ее влияние и вмешательство во все дела, говорила, что она губит страну, что, благодаря ей, создается угроза царю и всей царской фамилии, что такое положение дольше терпеть невозможно, что надо изменить, устранить, уничтожить…
– То есть, как устранить?
– Дума должна что-нибудь сделать… надо ее уничтожить…
– Кого?
– Императрицу».
На это Родзянко сказал: «Ваше Высочество, позвольте мне считать этот наш разговор как бы не бывшим, потому что если Вы обращаетесь ко мне как к Председателю Думы, то я по долгу присяги должен сейчас же явиться к Государю-Императору и доложить ему, что Великая Княгиня Мария Павловна заявила, что надо уничтожить Императрицу».
Михаила Родзянко покоробила мысль о том, что императрица должна быть «уничтожена», но он считал: ее необходимо лишить политической власти. Еще осенью, когда Протопопов намекнул ему, что император может назначить его премьер-министром, Родзянко выдвинул следующее требование: «Императрица должна прекратить всякое вмешательство в дела государства и оставаться в Ливадии до конца войны».
Сейчас же обстановка в стране накалилась еще больше. Повсюду слышались голоса, требовавшие отречения Николая II и отстранения Александры от политической жизни. Новым императором должен стать двенадцатилетний Алексей, а регентом при нем – великий князь Михаил Александрович. В январе 1917 года вопрос состоял не в том, может ли это в принципе быть, а когда и как именно это произойдет.
Михаил вернулся из Брасово только 30 декабря, поэтому подписать вместе с другими родственниками письмо в защиту великого князя Дмитрия не мог. Но сомнений в том, на чьей стороне симпатии его семьи, ни у кого не было. Наташа о ссылке Дмитрия услышала одной из первых, и очень его жалела. Впоследствии он написал ей несколько писем – о том счастливом времени, когда бывал в гостях в ее доме.
Разговоры о политическом кризисе велись на Николаевской улице постоянно, но Михаил старался, чтобы жизнь семьи протекала спокойно, невзирая на трудности, которые переживала страна. 31 декабря, вечером, семья собралась за праздничным столом. В этот раз Тате впервые позволили встречать Новый год вместе со взрослыми. В гостиной красовалась, украшенная игрушками и огоньками, большая елка. А через несколько дней на пороге дома появились члены команды императорской яхты «Зарница». Они принесли в подарок шестилетнему Георгию макет парусника, который сделали своими руками боцман Кузьменко и еще четверо умельцев. Макет получился превосходным, на нем можно было поднять 14 парусов. Мальчик сиял от счастья.
Но маленькие семейные радости не могли заслонить семью от надвигавшихся грозных событий. Практически каждый день приходили тревожные новости из столицы, в том числе, и о семейных интригах, направленных против обитателей Царского Села. Михаил не принимал участия ни в каких действиях, направленных против брата, но, тем не менее, был убежден, что Александра не должна влиять на государственные дела. Но мнение это держал при себе, никому его не навязывая.
В первых числах января он встретился с Николаем в Царском Селе, и тот рассказал Михаилу о неприятной встрече с Британским послом сэром Джорджем Бьюкененом[172]. Этот дипломат оказался в щекотливом положении. Он был аккредитован при императоре, и не имел права говорить на темы внутренней политики России. Но зимой 1917 года его начальство в Лондоне умоляло сэра Бьюкенена просить Николая II о назначении кабинета министров, приемлемого для Думы.
Сэр Бьюкенен, довольно часто встречавшийся с императором и заслуживший его доверие, удивился, что на этот раз Николай II принял его не в рабочем кабинете, а в официальной комнате приемов. И все же он спросил, может ли говорить искренне. Император кивнул утвердительно, и дипломат высказал свое мнение: России нужно правительство, пользующееся доверием народа.
Пристально посмотрев на англичанина, Николай Александрович спросил:
– Вы полагаете, что я должен вновь приобрести доверие народа, или что он должен заслужить мое?
– И то, и другое, сир, ибо без такого взаимного доверия Россия никогда не победит в этой войне.
Посол стал критиковать Протопопова, заметив, что он «толкает Россию на край пропасти».
Николай недовольно перебил его:
– Я выбрал Протопопова из рядов Думы для того, чтобы угодить им, и вот награда.
Бьюкенен, всегда осторожный и предупредительный, на этот раз явно разволновался. Он предостерег императора, что революционные речи звучат уже не только в Петрограде, но и по всей России, «и что, в случае революции, только небольшая часть армии может встать на защиту династии». И после этого закончил речь с большим чувством:
– Как посол я полностью отдаю себе отчет, что не имею права высказывать то, что я высказал Вашему Величеству, и я должен был собрать всю свою смелость перед этим разговором… Но если бы я увидел друга, идущего через лес темной ночью по тропе, которая ведет в пропасть, неужели не было бы моим долгом предупредить его об опасности, сир? И разве не тот же долг велит мне предупредить Ваше Величество о бездне, которая лежит перед Вами?
Императора тронули слова старого дипломата, и перед расставанием, пожав ему руку, он сказал:
– Благодарю Вас, сэр Джордж.
Эта встреча потрясла Николая, и когда к нему после визита посла вошел с докладом один из министров, он нашел императора дрожащим и каким-то рассеянным. Когда Михаил приехал в Царское Село, старший брат в деталях пересказал ему разговор с Британским дипломатом.
Этот рассказ оставил глубокий след в душе Михаила Александровича. Ему хотелось, с одной стороны, помочь Николаю, а с другой, детально разобраться во всем самому. И он принял решение – необходимо обстоятельно поговорить с Председателем Государственной Думы Михаилом Родзянко. Вскоре он позвонил в его квартиру, расположенную в доме № 20 по Фурштадтской улице, недалеко от Таврического сада. Хозяин был явно изумлен неожиданным визитом великого князя, и Михаил Александрович, улыбнувшись, сказал ему успокаивающе:
– Я хотел бы поговорить с Вами, Михаил Владимирович о том, что происходит, и посоветоваться, что следует предпринять. Мы оба прекрасно понимаем ситуацию.
Ответ Родзянко был столь же откровенным, как и вопрос великого князя.
– Вся политика правительства должна измениться коренным образом. На министерские посты необходимо назначать лица, пользующиеся доверием страны, а не людей, одно присутствие которых в составе правительства является вызовом общественному мнению. Я должен сообщить Вам, что, как ни жаль, это можно сделать лишь при условии отстранения императрицы от власти. Она оказывает вредоносное влияние даже на назначение чинов в армии… Александру Федоровну яростно и повсеместно ненавидят, и все круги требуют ее удаления в монастырь. Пока она остается у власти, мы будем и дальше идти к гибели.
Великий князь задумчиво сказал:
– То же самое сказал моему брату и Бьюкенен. Вся семья знает о ее вредном влиянии на него. Она и мой брат окружены предателями. Все порядочные люди оставили их. Что же в таком случае предпринять?
– Ваше Высочество, Вы, как единственный брат Государя, должны рассказать ему всю правду и указать на негативную роль императрицы…
– Вы полагаете, необходимо ответственное министерство?
– Все требуют лишь сильного правительства… Желание страны заключается в том, чтобы видеть во главе кабинета лицо, пользующееся доверием всего населения. Такой человек смог бы образовать министерство, ответственное перед Государем… Ради Бога, Ваше Высочество, используйте Ваше влияние на Его Величество для того, чтобы Дума была созвана, а Александра Федоровна и ее окружение – отстранены.
Судя по воспоминаниям Родзянко, этот нелегкий разговор длился более часа. Великий князь согласился со всеми его доводами и обещал помочь…
Свое слово Михаил Александрович сдержал. 7 января император принял председателя Государственной Думы в Царском Селе. Понимая всю меру ответственности, которую берет на себя, Родзянко сказал: «Ваше Величество, я считаю положение в государстве более опасным и критическим, чем когда-либо. Настроение во всей стране такое, что можно ожидать самых серьезных потрясений… вся Россия в один голос требует перемены правительства и назначения ответственного премьера, облеченного доверием народа… Вокруг Вас, Государь, не осталось ни одного надежного и честного человека: все лучшие удалены или ушли… Ни для кого не секрет, что императрица помимо Вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом… В стране растет негодование на Императрицу и ненависть к ней… Для спасения Вашей семьи Вам надо, Ваше Величество, найти способ отстранить Императрицу от влияния на политические дела… Не заставляйте, Ваше Величество, чтобы народ выбирал между Вами и благом Родины».
Это были практически те же слова, которые Николай слышал от Британского посла и своего брата Михаила. Как же после этого не поверить в ужас происходящего?
Он в отчаянии сжал обеими руками голову, и простонал:
– Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?
Это был тягостный момент. Но откровенный вопрос требовал честного ответа. И Родзянко, собрав все свое мужество, произнес:
– Да, Ваше Величество, двадцать два года Вы следовали ошибочным курсом.
После этого, как вспоминает Родзянко, никто из них не произнес ни слова. Михаил Владимирович поклонился и вышел из зала. О чем он думал, возвращаясь в столицу? О том, что смог убедить государя в своей правоте, очевидной для всех думающих людей? Если это так, то – напрасно. Николай продолжал идти тем же курсом, что и раньше. Абсолютно ничего не изменилось. Ведь последнее слово в Царском Селе всегда оставалось за Александрой Федоровной.
Если бы последнее слово в Гатчине всегда оставалось за Наташей, то Михаил вел бы себя и разговаривал с братом по-другому. Но он никогда не позволял себе никаких выпадов против Николая. Как и великий князь Дмитрий, Михаил хотел сохранить в России престол, а не узурпировать его. И ведь не зря во всех слухах, которые будоражили в то время столицу, имя Михаила Александровича никогда не упоминалось среди тех членов императорской семьи, которые мечтали об отречении Николая и удалении от всех государственных дел Александры. Впрочем, этого нельзя сказать о Наташе.
Возможно, лояльность Михаила и не была совсем уж разумной. Но если брату суждено отречься, думал он, то его, великого князя, вины в этом не будет. Он навсегда останется чист – и перед Богом, и перед собственной совестью. Его слова: «Да минует меня чаша сия» – не циничное притворство, а истина, исходящая из глубины сердца.
Вскоре участие великого князя Михаила, хоть и косвенное, в этой политической драме подошло к концу. 19 января 1917 года он уехал из Гатчины на фронт, и через несколько дней получил новое назначение – генерал-инспектора Кавалерии. Но, прежде чем приступить к своим обязанностям, ему нужно было сдать 2-й Кавалерийский корпус новому командиру и попрощаться с сослуживцами, которые очень любили Михаила Александровича. И он отправился в поездку на санях вдоль линии фронта, инспектируя окопы и аванпосты.
После тягостной атмосферы в Петрограде такая жизнь казалась настоящим облегчением. Он благодарил солдат и офицеров за службу, ел вместе с ними похлебку, заходил в укрытия… Все это – вместо официальных речей. Лучше уж так – просто, по-дружески…
И подчиненные всегда радостно приветствовали великого князя. Встречали его улыбками, угощали горячим чаем, пели специально для него песни и сожалели о том, что такой замечательный командир уходит от них.
Перед возвращением в Гатчину, 1 февраля, Михаил Александрович заехал в Каменец-Подольск, где находился штаб командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова. Позже генерал в воспоминаниях так описал эту встречу: «В начале января 1917 года великий князь Михаил Александрович, служивший у меня на фронте в должности командира Гвардейского кавалерийского корпуса, получил назначение генерал-инспектором Кавалерии и по сему случаю приехал ко мне проститься. Я очень его уважал и любил, как человека, безусловно, честного и чистого сердцем… Он отстранялся, поскольку только это было ему возможно, от каких бы то ни было дрязг, как в семействе, так и в служебной жизни; как воин, он был храбрый генерал и скромно, трудолюбиво выполнял свой долг».
Брусилов пишет, что решил «очень резко и твердо» рассказать брату государя о положении, в котором оказалась Россия, и о необходимости немедленных реформ, которых возникшая ситуация требовала неумолимо. Ведь для выполнения их остались не дни, лишь часы. Командующий фронтом умолял великого князя, во имя блага России, прояснить все это для императора и поддержать содержание этого тревожного доклада.
Михаил Александрович согласился с мнением Брусилова и сказал, что, как только увидит Николая II, постарается выполнить данное ему поручение. И тут же с горечью добавил:
– Но я влиянием никаким не пользуюсь… Брату же неоднократно со всевозможных сторон сыпались предупреждения и просьбы в таком же смысле, но он находится под таким влиянием и давлением, которого никто не в состоянии преодолеть.
Брусилов и великий князь пожали друг другу руки, и на следующий день Михаил Александрович отправился домой. Ехать пришлось долго – из-за снежных заносов, и у него было время, как следует обдумать сложившуюся в столице ситуацию.
В те дни он еще не знал, что со временем она будет лишь ухудшаться.
Заговорщики, собиравшиеся во Владимирском дворце, по-прежнему тщательно готовили государственный переворот. А что потом, после отречения Николая II? Думские депутаты, входившие в Прогрессивный блок, к концу декабря составили список министров, которые должны были войти в состав нового правительства. По общему мнению, регентом должен стать великий князь Михаил.
Заверения, что что-то должно быть сделано, раздавались со всех сторон. Многие высказывались за смещение Николая II. Назвали даже несколько имен возможных кандидатов на престол. Но, по общему мнению, лишь великий князь Михаил Александрович мог стать гарантом конституционной законности вновь созданного правительства.
Пока это не шло дальше разговоров. Но вот появились люди, которые стали действовать – лидер октябристов Александр Гучков, либерал Николай Некрасов[173], молодой промышленник Михаил Терещенко[174]. Осенью 1916 года у них «родился замысел о дворцовом перевороте, в результате которого Государь был бы вынужден подписать отречение с передачей престола законному наследнику». Они собирались задержать царский поезд где-то между Петроградом и Ставкой, и поставить на следующее утро страну перед… свершившимся фактом. Но для того, чтобы претворить этот план в жизнь, требовалась помощь гвардейских офицеров. По признанию А. И. Гучкова, впоследствии к заговорщикам присоединился князь Д. Вяземский.
План дерзкий, рискованный. Члены группы прекрасно отдавали себе отчет, что произошло бы в случае провала. Наименьшее наказание – арест, но дело вполне могло завершиться и казнью. Только вот согласится ли великий князь Михаил стать регентом? Прекрасно зная о его лояльности императору, трудно быть уверенными в этом заранее. Возможно, они прямо или косвенно обратились за помощью к Наталии Сергеевне, и она дала им надежду? Во всяком случае, они рассчитывали на успех своего предприятия.
Второй план разработал князь Георгий Львов[175], а поддержал – начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал М. Алексеев. Он состоял в том, чтобы арестовать императрицу во время поездки в Ставку и заставить Николая II отправить ее в Ливадию. Заговорщики рассчитывали: если император откажется выполнить это требование, он должен будет отречься от престола. Осуществлению этого плана, как считают некоторые посвященные, помешала почечная болезнь генерала Алексеева, из-за которой он на несколько недель слег в постель.
Еще один заговор против императора готовил генерал Александр Крымов[176], прибывший в январе с фронта в столицу. Среди сослуживцев он пользовался репутацией решительного человека, и предлагал осуществить убийство Николая II на военном смотре в марте 1917 года. Судя по воспоминаниям князя Чавчавадзе, Наташа знала о намерениях генерала. По крайней мере, впоследствии она говорила об этом.
В книге «Крушение империи» Михаил Родзянко пишет, что в январе 1917 года произошла встреча думцев, с ним во главе, и генерала Крымова, доверенного лица генерала Алексеева. Главная цель встречи – просьба Крымова «дать ему возможность неофициальным путем осветить членам Думы катастрофическое положение армии и ее настроения». Однако разговор, который начал боевой генерал, сводился не к этому. «…Грустной и жуткой была его исповедь. Крымов говорил, что пока не прояснится и не очистится политический горизонт, пока правительство не примет курса, пока не будет другого правительства, которому бы там, в армии, поверили, – не может быть надежд на победу. Войне определенно мешают в тылу, и временные успехи сводятся к нулю. Закончил Крымов приблизительно такими словами: “Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим. Очевидно, иных средств нет. Все было испробовано как вами, так и многими другими, но вредное влияние жены сильнее честных слов, сказанных царю. Времени терять нельзя”».
Крымов умолк, и некоторое время все присутствующие на этом совещании, затянувшемся далеко за полночь, сидели смущенные и удрученные. Наконец раздался голос депутата Андрея Шингарева[177]:
– Генерал прав – переворот необходим… Но кто на него решится?
Один из думцев, Сергей Шидловский[178], сказал с озлоблением:
Читать бесплатно другие книги:
