Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия

Глава седьмая

Два романа – две судьбы

Переживания императора Николая II и его матери – вдовствующей императрицы Марии Федоровны по-человечески понять очень легко. Ведь в Гатчине одновременно развивались два романа, бросавших тень на царскую семью. И главными действующими лицами здесь были младшие Романовы – великий князь Михаил и великая княгиня Ольга, неразлучные брат и сестра, которые всегда и во всем, даже в улаживании сердечных дел, помогали друг другу.

Так чем же разгневала своего царственного брата и строгую мать Ольга Александровна? Для того чтобы ответить на этот вопрос, вернемся на несколько лет назад.

В один из майских дней 1901 года население Российской империи оповестили о том, что «Ее Императорское Высочество Великая Княжна Ольга Александровна, с общего согласия Государя Императора и Вдовствующей Императрицы обручена с Его Высочеством Принцем Петром Ольденбургским».

Новость потрясла очень многих – как в обеих столицах, так и в провинции. Никто не мог поверить, что этот брак будет заключен по взаимной любви. Ольге всего девятнадцать, жених – на четырнадцать лет старше. Но дело даже не в большой разнице в возрасте – можно привести много примеров счастливой семейной жизни, когда муж намного старше жены. Тут обстоятельства иного порядка – принц не проявлял интереса к женщинам. И это было хорошо известно в великосветских кругах.

Как же выглядел внешне претендент на руку и сердце великой княжны? Высокого роста, чрезвычайно худой. Писателя И. А. Бунина[73], познакомившегося с принцем Петром Ольденбургским уже после революции, в эмиграции, поразили «его череп, совсем голый, маленький, породистый до явных признаков вырождения, сухость и тонкость красноватой, как бы слегка спаленной кожи на маленьком костлявом лице, небольшие подстриженные усы тоже красно-желтого цвета и выцветшие глаза, скорбные, тихие и очень серьезные, под треугольно поднятыми бровями (вернее, следами бровей)».

Вряд ли такой человек мог поразить воображение юной девушки. Кому же, в таком случае, нужен был этот странный брак? В книге «Мемуары Великой Княгини Ольги Александровны» / Запись Я. Ворреса / находим такое объяснение: «Вдовствующую Императрицу уговорили отдать дочь замуж за их сына родители Принца Ольденбургского, в частности, его честолюбивая мать, принцесса Евгения, которая была близкой подругой Марии Федоровны». Род Ольденбургских был издавна тесно связан с династией Романовых, но родителям принца хотелось, чтобы связь эта стала еще более прочной…

Сама великая княжна о том, что творилось за ее спиной, ничего не знала. Она встречала кузена Петра почти на всех семейных собраниях и обращала на него внимания не больше, чем на остальных родственников. Она считала, что он староват, да и слишком уж заботится о своем здоровье. Не выносит прогулок, боится сквозняков, избегает домашних животных, заслышав звуки музыки, зевает, а живопись вообще ставит его в тупик. Словом, скучный он какой-то!

Было еще одно обстоятельство, которое настораживало Ольгу. Уж слишком Петр увлекался азартными играми. Мог ночь напролет просидеть за карточным столом в одном из петербургских клубов. Словом, жених он был совсем незавидный, по крайней мере, для молоденькой великой княжны. Но…

Однажды Ольгу пригласили в гости к графам Воронцовым. Ехать туда она не очень-то хотела, но отказаться было неудобно. Хозяйка, встретив ее, провела наверх, в гостиную, а сама тут же вышла и закрыла дверь. Ольга была удивлена, тем более что в гостиной Воронцовых оказался ее кузен Петр. Он явно был чем-то расстроен или смущен, смотрел куда-то в сторону. А потом, запинаясь, сделал девушке предложение. Она так опешила, что смогла лишь произнести:

– Благодарю Вас.

Тут же дверь распахнулась, в гостиную быстро вошла графиня Воронцова, обняла Ольгу и воскликнула:

– Мои лучшие пожелания!

У Ольги же глаза словно заволокло туманом. Лишь вечером, рассказав обо всем брату Михаилу, она дала волю чувствам. Они оба заплакали.

Девушку с горячим, жаждущим любви сердцем, такой брак, похожий на фарс, конечно, не мог устроить. Но ее судьба уже была решена царственными родственниками, и она это прекрасно понимала. Успокаивало лишь одно: связав свою жизнь с принцем Ольденбургским, ей не нужно будет покидать Родину. По крайней мере, ей так казалось.

Мария Федоровна решила ускорить бракосочетание, и оно состоялось в конце июля 1901 года. Свадьба была не очень веселой, и на ней присутствовали лишь ближайшие родственники. Вечером старший брат Ольги, Михаил, сделал в дневнике запись: «27-го июля, пятница, Гатчина.

Утром Беби (так в родительской семье называли Ольгу. – Прим. автора) и я гуляли. Остальное время была большая суматоха вообще. Завтрак был в 12 ч[асов] в саду. Были Ники [император Николай II.], Алике [императрица Александра Федоровна], Ксения [старшая сестра Михаила и Ольги], Сандро [великий князь Александр Михайлович] и д[ядя] Вальдемар [принц датский].

В 12 1/2 ч[аса] мы всем семейством собрались в Китайской галерее, когда Беби была готова, то мы пошли в большую комнату к ней, откуда начался выход через все залы в Церковь. Весь дворец был битком набит (почетный караул 14 роты Преображенского полка был выстроен на площадке большой лестницы, а другой караул Кирасирского полка в Малом [Тронном] зале рядом с Белой залой)…

По окончанию церемонии мы вернулись обратно. Я пил чай у Мама [императрица Мария Федоровна], потом в 6 ч[асов вечера] Ники и я катались на байдарках…

В 7 ч[асов вечера] был банкет в Белом зале. Я сидел между Алике и Анастасией [великая княгиня Анастасия Михайловна]. По окончанию этого вернулись восвояси. Вскоре мы все собрались у Мама. В 10 3/4 ч[аса вечера] Петя и Беби простившись поехали на Б[алтийскую] станцию, я за ними. На станции было много народу (весь путь до нее был иллюминирован электричеством). Было очень грустно прощаться с Беби. Затем я вернулся домой. Пошел прощаться с Ники и Алике. Затем с Нана [прозвище няни Ольги Александровны, англичанки миссис Элизабет Франклин], которая пока здесь остается (она бедная была такая грустная). Наконец простился с Мама и в 12 1/4 ч[аса ночи] поехал на станцию».

Молодые же, приехав в столицу, отправились во дворец принца Ольденбургского. Но первую брачную ночь теперь уже великой княгине суждено было провести в одиночестве. Муж оставил молодую жену в спальне и отправился в какой-то клуб, к своим старым приятелям. Ольга вдоволь наплакалась, а потом… уснула. А что еще ей оставалось делать?

На склоне лет она вспоминала: «Мы прожили с ним под одной крышей почти пятнадцать лет, но так и не стали мужем и женой».

Вот ведь как случается в жизни: у этой женщины была молодость, огромное богатство, очень высокое положение в обществе, ее окружали могущественные родственники. Но не доставало главного – обычного человеческого счастья. Она оказалась связанной узами брака с человеком, в общем-то, неплохим, очень добрым, но каким-то нескладным. На досуге он писал милые сентиментальные повести о природе, лесной тишине… Но счастья своей юной жене дать не мог, Ольга оставалась для него лишь носительницей императорской фамилии. А ее сердце, хоть и жаждало любви, все еще было свободно. Как-то она подумала: если рассказать кузену Петру о том, как она тоскует о любви и нежности, он ведь сочтет ее просто сумасшедшей. Усмехнулась горько, и не стала ему ничего рассказывать…

Первую зиму после свадьбы великая княгиня Ольга Александровна провела в огромном особняке мужа на Дворцовой набережной. Позже она так вспоминала это время: «До чего же мне было неприятно находиться там! Между мужем и его родителями за столом то и дело возникали споры. Родители обвиняли Принца Петра в том, что он проматывает свое состояние за карточным столом. Он оправдывался, говоря, что ничему другому его не научили. Язык моей свекрови походил на жало скорпиона. А о вспыльчивости свекра страшно даже вспоминать. Всякий раз, как появлялась такая возможность, я выходила из-за стола, но не всегда мне это удавалось сделать. Иногда Петр мчался к себе в клуб, даже не кончив обедать. Такого рода сцены наблюдали многие, включая прислугу, так что обыватели Санкт-Петербурга, должно быть, хорошо представляли себе “счастливую семейную жизнь”, какой жила семья принца Ольденбургского».

Год спустя великая княгиня с радостью покинула постылое «семейное гнездо». Брат приобрел для нее большой особняк на Сергиевской улице, ставший первым собственным жилищем Ольги. Она безмерно радовалась уготованной ей роли хозяйки, и обставила личные комнаты так, как ей хотелось – просто, если не сказать, строго. Был здесь свой уголок и у миссис Франклин, обожаемой с детских лет гувернантки, и просторная студия, где Ольга любила заниматься живописью.

Ей так хотелось уединения! Но оно было редкостным благом, ведь сестра императора должна принимать представителей зарубежных царствующих домов, приезжающих с визитом в Россию, давать аудиенции их посланникам… Мертвящая официальная обстановка таких мероприятий была настоящим мучением. Радовало Ольгу Александровну лишь то, что они длились недолго.

Иногда ее вызывала к себе во дворец мать – составить компанию. Это случалось, прежде всего, тогда, когда вдовствующая императрица хотела посмотреть какую-нибудь пьесу в театре или пойти на званый вечер. Она тут же посылала младшей дочери записку – не идти же одной? Выбора в такой ситуации у великой княгини не было. Как и отец, она с равнодушием относилась к театру, но мать посещать его любила, потому что внимание всех зрителей было обращено именно на нее. Поэтому отказать ей Ольга никак не могла.

Когда они появлялись в царской ложе, все присутствовавшие в зале вставали со своих мест и почтительно кланялись августейшим зрительницам. Марии Федоровне это доставляло огромное удовольствие.

Постепенно великая княгиня Ольга все явственнее стала ощущать, что задыхается в тяжелой атмосфере сановного Санкт-Петербурга. Порой ей приходилось в один день находиться в трех местах, причем, зачастую выезжать в пригороды: «Утром – в Петергофе по какому-нибудь семейному делу, затем в Гатчине, чтобы присутствовать на званом завтраке вместе с Мама,а затем мчаться назад в Санкт-Петербург, где вечером я должна была присутствовать на встрече, которая вызывала во мне отвращение, но избежать ее было нельзя».

Во время одной из таких поездок произошел несчастный случай. Ольга ехала на машине вместе со старшим братом Михаилом в Гатчину, они торопились на ужин к матери. А у Михаила, который вел автомобиль, была дурная привычка засыпать за рулем. В тот вечер он ехал очень быстро, но неожиданно «клюнул носом», автомобиль свернул с дороги и перевернулся. Обоих выбросило из салона, но, к счастью, Михаил и Ольга остались целы и невредимы. Встав с земли и отряхнувшись, они выкатили машину на дорогу и поехали дальше.

В один из погожих апрельских дней 1903 года великая княгиня Ольга Александровна присутствовала на военном смотре. Она беседовала со знакомыми офицерами, как вдруг заметила высокого красивого молодого мужчину в мундире офицера Лейб-гвардии Кирасирского полка. Прежде она его не встречала, и не знала, кто он. Неожиданно их взгляды встретились. Как в дальнейшем она сама признавалась, «это была Судьба. И еще – потрясение. Видимо, именно в тот день я поняла, что любовь с первого взгляда существует».

Ольга заметила, что незнакомец разговаривает с ее братом Михаилом. Она с трудом дождалась окончания смотра – так хотелось узнать, кто же он.

Оказалось, Михаил и Николай Куликовский – так звали молодого офицера, взволновавшего ее воображение, сослуживцы, более того – товарищи. Брат сказал, что Николай – потомственный военный, из хорошей семьи… Но Ольга его прервала – ее такие подробности вовсе не интересовали. Она просто сказала Михаилу, что хочет познакомиться с этим человеком.

Он понял сестру, которую очень жалел из-за ее неудавшейся семейной жизни. И на следующий же день устроил обед, на который пригласил сослуживцев, в том числе, и Куликовского. Ольга была так взволнована, что в дальнейшем не могла вспомнить детали этой встречи. Но в душе осталось убеждение: она впервые в жизни полюбила, и с радостью для себя поняла, что любовь ее принята. Николай ответил ей взаимностью.

То, что произошло потом, совершенно необычно… Впрочем, жизнь порой подбрасывает такие сюжеты, которые не под силу создать самой неуемной фантазии. Ольга решила действовать, как ей велело сердце, и ни у кого не стала просить совета.

После обеда, на котором и произошло настоящее знакомство с Николаем Куликовским, она отправилась в Санкт-Петербург, чтобы, не теряя времени, объясниться с мужем. Приехав домой, нашла его в библиотеке, и с порога объявила, что встретила человека, которого полюбила. Ей немедленно нужен развод.

Петр Александрович нисколько не удивился, по крайней мере, не выказал этого внешне. Остался невозмутимым, словно речь шла о каком-то пустяке, а не об устоях их совместной налаженной жизни. Эмоции жены его совершенно не волновали. Он внимательно выслушал ее и вынес вердикт:

– Немедленный развод исключается. Но, возможно, мы вернемся к этому вопросу через семь лет.

На вопрос Ольги, почему он ей отказывает – ведь фактически они все равно не являются супругами, принц Ольденбургский ответил:

– Меня заботит собственная репутация и честь нашей семьи.

Свидетелей этого разговора не было, остались лишь воспоминания великой княгини, которые она оставила незадолго до своей кончины. Но невольно ловишь себя на мысли: уж не намекнула ли Ольга супругу, что намерена, если он будет ей препятствовать, попросту сбежать со своим избранником? Ведь последствия такого развития событий – и Петр Александрович, несомненно, это отлично понимал – произвели бы на «высшее общество» гораздо большее впечатление, чем предполагаемый развод. Впрочем, не стоит гадать. Дальнейшее развитие событий показывает, что такой намек, скорее всего, все-таки был сделан.

Каков же окончательный итог этого необычного разговора? Принц Ольденбургский назначил Николая Куликовского своим адъютантом (он все-таки был не только заядлым игроком, но и состоял на военной службе!) и официально сообщил ему, что тот может поселиться у них в доме на Сергиевской улице!

Этот любовный треугольник или, как говорят французы «mnage a trois», просуществовал в доме Ольденбургских, оставаясь тайной для всех, до 1914 года. Когда началась Первая мировая война, великая княгиня Ольга Александровна, став сестрой милосердия, отправилась на фронт. Пошел воевать, последовав за своим полком, и Николай Куликовский. Обещание Петра Александровича «вернуться к этому вопросу через семь лет» так и не было выполнено. Но брак великой княгини и принца Ольденбургского все-таки был расторгнут в 1916 году, и Ольга Александровна после многих лет большой взаимной любви, надежд и ожиданий стала, наконец, женой Николая Куликовского.

Они прожили долгую счастливую семейную жизнь – правда, не в России, а в эмиграции. Но такова уж судьба многих Романовых – тех, которым посчастливилось остаться в живых. На Родине им после Октября 1917 года места не нашлось. Ольга и Николай вырастили двоих сыновей, успели понянчить внуков. В общем, свое долгожданное счастье они выстрадали и, наконец, получили. Но все это было потом…

А мы вернемся к событиям, которые разворачивались в Гатчине весной и летом 1909 года. В один из теплых вечеров, когда кругом цвела сирень, и ее дурманящий запах доносился в комнаты сквозь широко распахнутые окна, возле дома № 7 на Багговутовской улице, недалеко от вокзала Петербургско-Варшавской железной дороги, остановился сверкающий свежей краской автомобиль с великокняжеской короной на дверцах. Из него вышел великий князь Михаил Александрович, его сестра великая княгиня Ольга, а следом – ее верный и скромный рыцарь, ротмистр полка Синих кирасир Николай Александрович Куликовский. Они приехали в гости – приятно провести время – к чете Вульфертов.

Эти визиты давно уже стали регулярными, несмотря на упорные слухи, ходившие в полку о двух романах – между великим князем Михаилом и мадам Вульферт и великой княгиней Ольгой и Куликовским. За столом, после щедрого угощения, которое обычно привозил великий князь и вручал раскрасневшейся хозяйке, говорили о многом. У мужчин излюбленными темами были скачки, служба, маневры. Женщины же больше говорили о литературе, живописи, искусстве. Наталия Сергеевна и Ольга Александровна восхищались творчеством вошедшего в моду художника Валентина Серова, создавшего целую галерею замечательных портретов, в том числе, императора и князя Феликса Юсупова. Говорили о Федоре Шаляпине, с которым Наталия Сергеевна была знакома еще в бытность свою в Москве…

В этот раз господа офицеры, обсудив достоинства замечательных полковых коней, заговорили об авиаторах, которые пугали их оглушительным ревом своих «ньюпоров» и «фарманов», пролетая совсем низко над полем.

Подвыпивший поручик Вульферт сердито бросил:

– И кому только нужны эти «этажерки»? Никакого проку от них – один лишь грохот да зловоние. Все равно, лучшего рода войск, чем кавалерия, в армии нет.

Михаил Александрович усмехнулся в ответ:

– А вот Великий Князь Александр Михайлович считает, что будущее – за авиацией. И немало способствует тому, чтобы она развивалась у нас, в России, и на смену французским летательным аппаратам пришли именно наши, отечественные. Он убежден в том, что скоро в России появятся даже собственные авиационные школы. А ведь у нас действительно есть немало смельчаков, готовых сесть за штурвал!

– Да-да, – поддержал великого князя ротмистр Куликовский. – Даже немецкие авиаторы признают, что русские летчики – самые храбрые и бесстрашные. Они порой летают на таких аппаратах, на которые бы германцы сесть не решились.

Наталия Сергеевна рассмеялась, и, желая поддразнить собравшихся за столом офицеров-кавалеристов, лукаво сказала:

– А в кавалерии, как было все еще при безумном Павле, так до сих пор и осталось…

Эти неуважительные слова о бывшем императоре задели за живое Ольгу Александровну. Она посчитала своим долгом вступиться за честь далекого предка. Напомнила присутствующим, что когда-то он был шефом полка Синих кирасир и – что не следует забывать – справедливым монархом.

– Почему же люди даже ени его боятся, хотя после кончины императора прошло более ста лет?

– Боятся те, у кого совесть нечиста, вот и наговаривают. Мне не раз слуги рассказывали, что видели ночью призрак Павла I в той башне Гатчинского дворца, где находилась его опочивальня. Нужно лишь отойти в сторонку и отвесить императору низкий поклон.

– И что же дальше?

– Тень его с достоинством кивает в ответ головой, и удаляется… Жаль только, я сама его ни разу не видела. В детстве это приводило меня в отчаяние…

Михаил недоуменно прервал воспоминания сестры:

– Неужели ты действительно хотела бы встретить… призрак?

Ольга улыбнулась в ответ:

– Знаешь, Миша, я об этом так долго мечтала, когда была маленькой. Если бы встретила, непременно спросила: что нас всех ждет в будущем?

– Не знаю, как относительно всех остальных, а вот будущее ротмистра угадать несложно, – усмехнулся выпивший в этот вечер немало вина поручик Вульферт. – Женится он на Вас, уважаемая Ольга Александровна, и заживете вы в любви и согласии…

Великая княгиня так и вспыхнула, услышав дерзость подвыпившего офицера. Она собиралась уже что-то резко ему ответить, но тут вмешался в разговор сам ротмистр Куликовский:

– Не забывайтесь, Владимир! Ольга Александровна уже замужем, и Вы не смеете…

Но настроение у великой княгини уже было испорчено. Как же горько от сознания того, что ее семейная драма стала посмешищем! А, встретив настоящую любовь, она должна скрывать ее, оправдываться, словно в чем-то виновата перед людьми. Какой же жестокой бывает порой судьба…

Она встала из-за стола, поблагодарила хозяев за гостеприимство. Нужно собираться домой.

А вот брату уходить совершенно не хотелось, он не сводил влюбленных глаз с прекрасной Наталии Сергеевны. Сказал тихо сестре:

– Куда ты торопишься? Подожди немного, мой шофер довезет тебя.

Но Ольга уже настроилась уходить. Сказала, что хочет прогуляться по парку. Обернувшись к Куликовскому, она спросила:

– Вы ведь проводите меня, Николай?

Тот, казалось, только и ждал этого вопроса. Он готов был идти куда угодно, лишь бы побыть наедине с Ольгой.

Ни он, ни она давно уже не могли отказаться от этих встреч. Он знал, многие их осуждают, когда видят вдвоем катающимися на пролетках извозчиков или прогуливающимися под руку в укромных уголках Гатчинского парка. Но осуждать легко, а что, если бы эти ревнители нравственности сами оказались в подобном положении? Он-то холост, а вот Ольга… Он с грустью посмотрел на любимую женщину и подумал: настанет ли когда-нибудь счастливое время, когда они смогут быть все время вместе, ни от кого не таясь?

Вот и генерал Бернов несколько раз хотел поговорить с ним приватно – явно собирался предостеречь от недопустимой близости с сестрой государя, да к тому же, замужней женщиной. Но старику явно не хватает духу высказать вслух то, что его волнует. Вот он и кряхтит свое обычное – «хэпэ-э».

А волнует его, прежде всего, то, что вдовствующая императрица Мария Федоровна очень огорчена затянувшимся романом своенравной младшей дочери. И теперь она уже не оказывает столько внимания своему подшефному полку, как раньше. Недаром придворные старушки, вспоминая гвардейцев прославленного полка, говорят теперь, покачивая седыми головами: «Вот, какие они оказались, эти Синие Кирасиры и ихние дамы!»

Грустно все это, обидно. Тем более что вины за собой Николай не чувствует. Он любит и любим. И, даст Бог, докажет еще Ольге, что все их нынешние переживания – не зря…

…Мария Федоровна стояла у окна в одном из залов Аничкового дворца, и с грустью смотрела на деревья парка. Как быстро идет время! Кажется, совсем недавно Миша и Оля были маленькими, и она могла призвать их к порядку одним лишь строго сказанным словом, кивком головы. А теперь? У каждого из них своя жизнь, и в душу детям не заглянешь. Ольга давно влюблена в Куликовского, встречается с ним, хоть и замужем. Ладно, хоть тут скандал удалось предотвратить – служит ее красавец адъютантом у мужа, Петра. Все, вроде бы, успокоились, хотя бы на время.

Так теперь Михаил отличился! Только-только успели пережить историю с Диной, и вот – нате вам! Не слушает мать, нашел себе какую-то «разведенку», хоть, говорят, и хороша она собой, а все же не ровня великому князю. Страдает она, Мария Федоровна, волнуется о младших брате и сестре император – бедный Ники. Боже мой, сколько же переживаний из-за взрослых детей…

Глава восьмая

Инкогнито в Дании

…Отказаться от нового назначения великий князь, конечно, не мог. Но расставаться с любимой женщиной он тоже не собирался. Вечером того же дня, когда состоялся неприятный разговор со старшим братом, он решил в тайне ото всех в ближайшее же время встретиться с Наташей… в Дании.

Михаил прекрасно понимал: командуя Черниговским гусарским полком, он не будет все время оставаться в Орле. У великого князя есть и другие обязательства перед престолом, и ему необходимо довольно часто принимать участие в различных торжественных мероприятиях, военных учениях, встречаться с представителями европейских правящих династий. А это значит – можно найти повод для встречи, пусть и тайной, с той, которая занимала теперь все его помыслы.

Первый такой случай мог представиться совсем скоро – в начале августа. Именно в это время его мать собирается в Копенгаген, чтобы навестить родственников. И он, как любящий сын, поедет вместе с ней. Правда, всего на несколько дней, потому что уже 16 августа Михаилу Александровичу нужно быть в Киеве – на юбилейных торжествах 129-го пехотного Бессарабского полка, шефом которого он являлся. А потом – маневры, словом, воинские будни…

Обо всем этом он написал в письме любимой. Наташа согласилась с его планом с радостью, правда, она была несколько смущена той секретностью, в обстановке которой предполагался ее приезд в Данию. Михаил считал, что ей лучше остановиться не в Копенгагене, где им достаточно трудно встречаться, а в маленьком городке Скодсборге, в 20 минутах езды на север от датской столицы, который местные жители называют «белым городом» – из-за особенностей архитектуры. Отель, такой же белоснежный, как практически все здания Скодсборга, стоит прямо у моря. Вдоль побережья тянется дорога, которая ведет к железнодорожной станции. А рядом – большой парк, в котором водятся олени. Великий князь писал, что будет приезжать туда из Копенгагена на велосипеде к своей «маленькой звездочке».

Но Наташе эта идея совершенно не понравилась. Конечно, она очень хочет поскорее увидеть Михаила, но только не в Скодсборге. Ей вовсе не хотелось проводить дни в ожидании, и гадать, сможет ли любимый вырваться к ней из Копенгагена, а потом беспрепятственно добраться на велосипеде обратно. Возможно, такие встречи и были бы безопасны, но натура молодой женщины, склонной по природе к риску и авантюрам, противилась подобной перспективе, приводившей ее в уныние.

Наташа колебалась. Ей хотелось быть одновременно благоразумной, осторожной, но в то же время ни от кого и не прятаться. И тогда Михаил нашел другое решение: местом их встреч станет фешенебельный отель «Англетер», находящийся в самом центре Копенгагена. В конце концов, они решили, что молодая женщина приедет туда через пару дней после того, как в датскую столицу прибудет вместе с матерью Михаил.

…Великий князь, простившись с сослуживцами, покинул полк Синих кирасир, и отправился 3 августа на борту яхты «Зарница» в Копенгаген. На борту другой яхты – «Полярная Звезда», туда же плыли его мать, сестра Ольга и ее муж принц Ольденбургский. Михаил знал: в его распоряжении – всего несколько дней, 13 августа он должен вернуться на своей яхте в Россию. Но он возлагал на эти короткие каникулы очень большие надежды! Мысленно он был уже в Дании – вместе с той, о ком не переставал думать и мечтать ни днем, ни ночью.

Наташа выехала в Копенгаген тоже 3 августа, но ее путешествие по Европе продлилось дольше, чем у Михаила. Базель, остановка в Берлине, и только потом – Копенгаген. Кстати, в Берлине ей пришлось пережить довольно неприятные минуты. Остановившись в фешенебельном отеле «Адлон», она зарегистрировалась там как «мадам Наталия Вульферт». В распоряжении молодой женщины оставалось несколько часов, которые она решила посвятить знакомству со столицей Германии. Но едва вышла из отеля, как обнаружила, что он расположен по соседству с посольством Российской империи. А это значило, что в любую минуту она могла оказаться в поле зрения агентов царской охранки. Наталия Сергеевна не на шутку разнервничалась: с одной стороны, она прекрасно знала о том, что произошло с Диной, когда та хотела во время своего путешествия соединиться с Михаилом, а с другой стороны, ей все время казалось, что незримой тенью за ней следует по Европе Владимир Вульферт. Вздохнуть с облегчением она смогла лишь тогда, когда поезд, в который она села, набрав скорость, направился в Копенгаген…

Наконец, 5 августа путешествие подошло к концу. Приехав в отель, Наташа тут же телеграфировала Михаилу, что поселилась в номере 102. Послание ее заканчивалось словами: «Буду ждать тебя с нетерпением весь день. Наташа».

Но это легко написать – «весь день» ждать. На самом же деле – ждать, когда проходит час за часом, а любимого все нет, совсем непросто. Тем более что положение у нее теперь не очень-то завидное. С мужем они практически расстались, причем, со скандалом, а будущее с любимым – очень туманно. Да и будет ли оно у них вообще – общее будущее? Да, Михаил пишет ей прекрасные письма, полные нежности, любви и заботы. Но будет ли так всегда? Наташа прекрасно понимала: конечно, она ему по общепринятым меркам – не пара. Недавняя история с Диной убеждала ее в том, что царственные родственники Михаила ни за что не согласятся по доброй воле, чтобы великий князь женился на обычной дворянке, причем, разведенной, а в настоящее время ожидающей еще и второго развода. Сам он, правда, сейчас не женат, но ведь все может измениться в считанные дни…

Наташа несколько часов простояла возле окна, глядя на площадь, расположенную перед отелем. Выйти из номера, тем более, из отеля она боялась – а вдруг узнают, арестуют, депортируют из страны? От охранки ведь можно ждать любых неприятностей. За те восемь недель, что она в общей сложности провела за границей, Наташа послала Михаилу около четырехсот писем и телеграмм. И разве можно быть уверенной в том, что ни одно из ее посланий не перехвачено тайной полицией?

Шли томительные часы неведения, в душе нарастала тоска, женщина чувствовала себя словно в клетке, хоть и была окружена роскошью. А вдруг Миша так и не придет?.. Не сможет прийти… и она его больше никогда не увидит? Слезы застилали глаза, Наташа почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Нет, у нее больше не хватает душевных сил ждать. Это просто невыносимо – одна, одна, совсем одна…

Наташа вышла на балкон, вздохнула полной грудью, и… Сзади тихонько скрипнула дверь, на пороге комнаты возник Михаил. Бросился к ней, крепко обнял, покрывая мокрое от слез лицо поцелуями. Что-то шептал ей, но она совершенно не разбирала его слов. Впрочем, какое они сейчас имели значение?..

В этот вечер между влюбленными рухнули, казалось, все преграды. Любовь земная – страстная, выстраданная, вступила, наконец, в свои права.

Величественный отель «Англетер» уже более века – с 1795 года – красовался в самом центре Копенгагена. Наташа остановилась вовсе не в номере 102, как это было сказано в ее телеграмме, а в примыкающем к нему великолепном «Королевском» люксе – с огромной, прекрасно обставленной гостиной, облицованной мрамором ванной комнатой и изысканной спальней, в центре которой возвышалась величественная кровать с балдахином. Упоминание номера 102 нужно было ей для конспирации. Ведь в этой, небольших размеров комнате, обычно жила прислуга тех постояльцев, которые занимали «Королевский» люкс. Так было и на этот раз – в комнате жила горничная Наташи. Если бы у кого-то возникли подозрения, то в скромной комнате для прислуги действительно можно было найти приветливую молодую женщину, которая знала достаточно много, чтобы умело делать вид, будто она… ровным счетом ничего не подозревает о том, что творится по соседству.

Хитрость состояла также в том, что «Королевский» люкс и примыкающий к нему номер 102 были заказаны за несколько дней до прибытия в Копенгаген Наташи Алексеем Матвеевым, не раз впоследствии выручавшим в щекотливых ситуациях великого князя Михаила Александровича. Матвеев был опытным юристом, но главное – доверенным лицом, мужем Наташиной сестры.

Наталия Сергеевна, конечно, была зарегистрирована в отеле, как и все остальные постояльцы, но только… под псевдонимом. Об этом она сообщила Михаилу в телеграмме, посланной из Берлина. Поэтому найти ее для великого князя не составляло труда. Ему нужно было лишь отправить записку в номер 102, а дальше – все очень просто. Горничная тут же передаст всю необходимую информацию для своей госпожи.

«Королевский» люкс отеля «Англетер» расположен как раз над фойе при входе, и огромные окна этого номера выходят на площадь. В отель можно попасть двумя способами: войти через главный вход в фойе и подняться в номера по широкой, устланной коврами, лестнице. Этот путь – для тех, кто ни от кого не таится. Если же посетитель хочет остаться инкогнито, он может проскользнуть по узкой улочке, которая расположена вправо от главного входа, и проникнуть в отель через служебный вход, который находится как раз под номером 102. Это очень удобно – нужно преодолеть лишь один лестничный пролет, к тому же, здесь нет недремлющего ока строгих портье, которые оценивающим взглядом провожают посетителей, проходящих через фойе. Остается лишь миновать одного-единственного служащего гостиницы. Но… щедрые чаевые отбивают у него желание задавать любые вопросы.

…В Копенгагене Михаил Александрович и его родственники жили на борту своих яхт. Поэтому Мария Федоровна искренне полагала, что «милый Миша» ночует в своей каюте. Но как же глубоко она заблуждалась! У него уходило лишь несколько минут, чтобы поздним вечером, под покровом темноты, добраться от пристани до отеля. У влюбленного молодого человека оказалось еще одно преимущество – он жил на борту яхты «Зарница», а не на «Полярной звезде», как остальные члены семьи. Поэтому при относительной свободе передвижения он легко мог скрыться на ночь, никем не замеченный. А мама… что ж, это удел многих матерей – считать своих взрослых детей по-прежнему маленькими, словно не прошли долгие годы с момента их рождения. И совсем, в данном случае, неважно – простая это женщина или императрица.

Иногда Михаил – конечно, под каким-нибудь благовидным предлогом! – отказывался даже от обеда или ужина в обществе родных и близких на борту «Полярной Звезды». Изысканную еду для гостей «Королевского» люкса могли, по их желанию, доставить прямо в роскошную гостиную. Поэтому Наташе и Михаилу вовсе необязательно было ходить в ресторан, где их мог кто-то ненароком заметить. Вот только – какая жалость! – великий князь не мог отказаться от завтрака в кругу семьи. Но ведь в любой бочке меда, как известно, есть ложка дегтя…

Поэтому ранним утром, когда над спящим мирным Копенгагеном только занимался рассвет, Михаил тихонько выбирался из отеля на узкую улочку, и возвращался на «Зарницу». Час или чуть больше короткого сна, и вот он уже на борту «Полярной Звезды». Когда вдовствующая императрица выходила из своей каюты, она не могла сдержать радостной улыбки: Миша уже ждал мать, чтобы поздороваться с ней. Как же он все-таки мил!

Сын понимал, что в Копенгагене ему необходимо играть заранее отведенную роль – сопровождать мать то в королевский дворец, то на прогулку. А иногда нужно просто мило побеседовать с датскими родственниками. И он никогда не отказывал Марии Федоровне, сопровождал ее везде, где она только пожелала. Но ведь и ей самой нужно думать об интересах сына. Разве Мише интересно подолгу беседовать с пожилым дядюшкой, который, похоже, начинает выживать из ума? Пусть посидит немного с матерью, а потом… Михаил всем улыбался, со всеми был любезен. Поэтому никто и не замечал, что он чаще, чем это можно было бы ожидать, на скучных приемах попросту… отсутствовал.

В один из упоительных дней этих «датских каникул» Мария Федоровна, Ольга и ее муж принц Петр Ольденбургский отправились на машине в окрестности Копенгагена – подышать свежим воздухом, полюбоваться строгой северной природой. Как писала одна из местных газет, великий князь Михаил за ними «следовал на велосипеде». Журналисту, видимо, это показалось настоящей семейной идиллией. И он как-то не заметил одну очень интересную деталь: велосипедист через некоторое время отстал от машины, в которой ехали родственники, свернул куда-то в сторону, и вскоре оказался у служебного входа в отель «Англетер».

Вот так и проходили каникулы в Копенгагене. То великий князь сопровождал мать в королевский дворец, чтобы встретиться там с датским королем и королевой, то под благовидным предлогом исчезал куда-то. Но на следующий день он опять составлял компанию Марии Федоровне, и она совсем не была в обиде на младшего сына. Даже не задавалась вопросом, куда же он исчезал, где проводил время в одиночестве. Ведь у нее у самой столько дел! Нужно непременно еще раз повидать больного дядюшку, чье здоровье, к сожалению, никак не улучшалось, да и других родственников навестить не грех. Она считала: пусть Миша развлечется, молод он еще, чтобы бесконечно коротать время со стариками…

А Михаил был только рад благодушному настроению матери. От причала, где пришвартована яхта «Зарница», добраться до отеля «Англетер» легко и просто. Поэтому он навещал свою обожаемую «Наташечку» иногда даже не один раз в день, а два или три. Порой приезжал к ней на велосипеде, а когда выдавалось чуть больше свободного времени – приходил пешком.

Даже в те дни, когда Михаил был должен представлять династию Романовых на каком-нибудь официальном мероприятии, Мария Федоровна не покидала борт «Полярной Звезды» до полудня, а возвращалась туда с различных приемов не позже шести часов вечера. Это давало возможность влюбленному великому князю надолго исчезать из поля зрения матери буквально каждый день. Если уж быть точными, то после Наташиного приезда в Копенгаген он гораздо больше времени проводил в «Королевском» номере отеля «Англетер», чем на борту обеих императорских яхт.

Хотя за пределами отеля появляться вдвоем было довольно рискованно, молодые люди, как, впрочем, и многие другие влюбленные пары, часто пренебрегали возможной опасностью. Порой они отправлялись в поход по магазинам, чтобы купить на память какой-нибудь милый сувенир. В отель же возвращались всегда с охапками цветов – чтобы украсить ими место своих постоянных встреч. Почти каждый день совершали прогулку в парке…

Находясь в самом «Англетере», влюбленные испытывали спокойствие: слух об их тайных встречах вряд ли мог дойти до ушей вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ведь в отелях такого ранга покой постояльцев, их конфиденциальность тщательно оберегают. Все служащие, видевшие вместе красивую молодую пару, о многом догадывались, но хранили молчание, бывшее в это время для Михаила и Наташи поистине «золотым». Ни слова об их встречах так и не было произнесено за пределами «Англетера» и не просочилось на борт «Полярной Звезды» или в Царское село.

Но жизнь устроена так, что всему хорошему когда-то приходит конец. Быстро пролетели и восемь незабываемых дней в Копенгагене, прошедших под знаком Большой Любви. 13 августа настал момент прощания. Наташа должна была вернуться через Берлин в Швейцарию, а Михаил – плыть на борту «Зарницы» в Россию. Будущее казалось зыбким, туманным, и Наташа не смогла сдержать слез. Михаил старался, как мог, успокоить любимую, уверял ее в том, что они обязательно будут вместе, несмотря ни на что. Он отвез ее на станцию, и долго стоял на перроне, глядя вслед уходящему поезду. Лишь тогда, когда он скрылся из виду, великий князь повернулся и медленно побрел к зданию вокзала.

В этот день, рано утром, перед тем как им нужно было ехать на железнодорожную станцию, Михаил написал на почтовой открытке отеля записку любимой. Перед отправлением поезда он протянул ее Наташе, и теперь, сидя в одиночестве в купе, она читала сквозь слезы строки любви и нежности:

«Копенгаген. 13 августа 1909 года.

Моя дорогая, красивая Наташа, у меня нет слов, которыми я бы мог выразить свою благодарность за все, что ты дала мне в жизни. Наше пребывание здесь навсегда останется самым ярким воспоминанием всего моего существования. Не печалься, с Божьей помощью мы скоро опять встретимся. Пожалуйста, верь всегда моим словам и моей нежной любви к тебе, к моей самой дорогой и блестящей звезде, которую я никогда, никогда не оставлю и не покину. Я обнимаю и целую всю тебя… Пожалуйста, верь, что я весь твой. Миша».

В этих словах Михаил обнажил сердце. Что к ним можно добавить? Но главное, конечно, не сами слова. Скупые строки дышали святой правдой, и Наташа чувствовала, понимала это. Поэтому и хранила почтовую открытку как самую дорогую реликвию до конца своих дней.

В тот же день, в три часа пополудни, датский король, его семья, придворные и русский посланник с женой приехали в порт, чтобы проводить дорогого гостя, направлявшегося в Россию. Великий князь Михаил всем улыбался, был любезен с провожающими его, и с жаром уверял хозяев, что испытал настоящее счастье в Копенгагене. Члены датской королевской семьи даже представить не могли, насколько же он оказался искренен в выражении своих чувств.

В шесть часов вечера на «Зарнице» подняли якорь, и императорская яхта медленно направилась из гавани в открытое море. А великий князь Михаил, покинув палубу, прошел в свою каюту. Думал он лишь об одном – о новой встрече с любимой Наташей. Он понимал, что жизнь для него без этой женщины теряет всякий смысл. И заменить ее никто никогда не сможет. Он сел за письменный стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Мысли переплавлялись в строки. Он писал своей возлюбленной, что непрестанно обращается с просьбой к Богу – дать им шанс всегда и везде быть вместе…

Глава девятая

В Москве

После того, как великий князь Михаил получил назначение в Орел, всем стало ясно: Вульферту не позволят остаться в полку Синих кирасир. Он оскорбил брата самого императора, устроив скандал, и этому не может быть прощения со стороны власть имущих. Поэтому вскоре после отплытия Михаила Александровича в Данию барон Фредерикс вызвал генерала Бернова в Царское Село, чтобы решить дальнейшую участь поручика Вульферта. Того, в свою очередь, вызвал полковник фон Шведер, и предложил Владимиру подать в отставку из-за его дурного поведения.

Многие офицеры, оскорбленные тем, что случилось в полку, хотели также наказать и Наталию Сергеевну. Они были уверены: она обязательно вернется в Гатчину, и спешно провели секретное совещание, на которое решили не приглашать командира полка генерала Бернова. Ведь он, по мнению большинства, не пожелал предотвратить разразившийся скандал.

Собрание офицеров было созвано полковником бароном фон Шведе-ром. Двери парадного зала закрыли, удалив предварительно оттуда всю прислугу. Впрочем, она была прекрасно осведомлена о предмете разговора.

Вот как описывает его В. Трубецкой в «Записках кирасира»:

«Господа, – начал полковник, понизив голос, – до нашего сведения дошло, что на этих днях один наш офицер, а именно, поручик Хан-Эриванский, находясь в Петербурге, позволил себе показаться в ложе театра в небольшой компании, среди которой находилась некая известная вам дама. Дама, которая своими поступками в свое время бросила тень на наш полк, и которая (как всем хорошо известно) навлекла на полк неудовольствие нашего августейшего шефа – обожаемой нами императрицы. Казалось бы, этого уже… достаточно для того, чтобы наши офицеры раз и навсегда порвали всякие отношения с этой особой, очернившей полк. К глубокому моему сожалению, у нас нашелся все же офицер, не пожелавший этого понять! Появление Хана-Эриванского рядом с этой дамой в общественном месте может быть рассматриваемо как возмутительная демонстрация, как своего рода протест перед двором – поступок, отнюдь не достойный Кирасира! Господа, есть вещи, которые мы не имеем права прощать и старшие офицеры полка считают, что отныне поручику Хану-Эриванскому нет более места в кирасирском полку. Поручику предложено в двадцать четыре часа подать рапорт об увольнении в запас.

Все сидели как громом пораженные. По лицам кое-кого из офицеров, низко опустивших голову, можно было заключить, что они переживают неприятные минуты. Наступила пауза.

– Никто не возражает, надеюсь? – спросил Эдуард Николаевич, обводя присутствующих злыми глазами. Молчание.

– Благодарю вас! – поклонился полковник и, сделав выдержку, продолжал:

– Случай с поручиком Ханом-Эриванским вынуждает меня еще раз предупредить, что если кто-либо из вас паче чаяния до сего времени все еще не порвал знакомства с этой особой, – то чтобы он не замедлил это сделать. Если до моего сведения дойдет, что кто-либо из наших офицеров продолжает кланяться этой даме при встрече, предупреждаю: этого офицера мгновенно постигнет участь поручика Хана-Эриванского. Вы не имеете права ни общаться с ней, ни здороваться, ни даже произносить в обществе ее имя…»

Остракизму, конечно же, была подвержена Наталия Сергеевна Вульферт. Вскоре после этого состоялась еще одна встреча барона Фредерикса с ее мужем – Владимиром Вульфертом. Поручик заявил, что готов занять предлагаемый ему пост в Кремле, но только при условии, если доход его будет составлять 5000 рублей, а не 3000, как ему было предложено ранее. С этим условием пришлось согласиться – во избежание возможных неприятностей в будущем.

Дело в том, что в то время замужняя женщина не имела права жить независимо от мужа, если он этого не хотел. Он мог заставить ее вернуться, а если жена отказывалась, полиция обычно арестовывала ее и насильно возвращала к мужу. В некоторых случаях, правда, закон допускал раздельное проживание супругов, но для того, чтобы добиться этого, нужно было пройти через настоящие круги ада.

Михаил и Наташа все-таки надеялись, что Вульферт не станет чинить им препятствий, и его фактически бывшая жена сможет жить независимо от него – там, где захочет. Но так они думали до того, как Владимир вызвал великого князя на дуэль и разразился скандал. Теперь же ситуация в корне изменилась: Михаил нес службу в провинциальном Орле, Владимир получил направление в Москву, а Первопрестольная была единственным местом, где Наташа могла жить, чтобы иметь реальную возможность видеться с возлюбленным – при условии, конечно, официального разрешения на раздельное проживание с Вульфертом.

Император по-прежнему настаивал на том, чтобы младший брат вообще не виделся с Наташей. Михаил пообещал не встречаться с ней в Орле, в Гатчине, даже в родовом имении Брасово, но все-таки не стал давать слово, что окончательно прекратит встречи с мадам Вульферт. Для себя он давно сделал вывод: единственное место, где они могут встречаться, это Москва. Но прежде нужно было вернуть Наташу в Россию.

А она, находясь в Швейцарии, очень волновалась, что ей не дадут возможности пересечь государственную границу, или арестуют и насильно вернут к мужу. Вынужденная эмиграция, пусть и временная, лишала буквально последних душевных сил. Невольно вспомнилась история с Диной, и Наталии Сергеевне даже стало жаль ту, которая невольно могла бы стать ее соперницей. Как далеко может пойти император, если решит, что «разведенка» представляет реальную угрозу интересам Романовых? Молодой женщине вспомнилось перекошенное от гнева лицо мужа, и она инстинктивно поняла, что Владимир способен буквально на все, чтобы отомстить ей.

И все-таки, ей нужно было возвращаться домой. Наташе отчаянно, до боли сердечной, хотелось увидеть Михаила, чьи письма, полные любви и надежды на общее будущее она получала почти ежедневно. И вот настал момент, когда она поняла – больше жить в разлуке с любимым не в состоянии. Отправив Михаилу телеграмму, быстро собралась в путь.

Первая остановка была в Вене, где Наташа провела ночь в отеле «Бристоль». Едва она переступила порог своего номера, как ей передали пачку писем и телеграмм от великого князя. В ответ она тут же написала, что очень ждет встречи с ним, указав дату предполагаемого приезда. Волнение любимой относительно безопасного пересечения границы передалось и Михаилу. Он обратился с просьбой к барону Фредериксу оказать Наталии Сергеевне всяческое содействие. Тот пообещал, и слово свое сдержал. На границе мадам Вульферт никто не чинил препятствий, ее не арестовали, не отправили насильно к мужу, да и государь – словно вовсе забыл о ней. В книге жизни перед молодой женщиной открывалась новая страница.

По приезде в Москву Наташа поселилась в гостинице «Националь» – недалеко от Кремля. Михаил умолял ее в письмах не выходить на улицу одной, а если вдруг возникнет необходимость встретиться с Вульфертом, то сделать это следует только в присутствии ее сестры Ольги или кого-то из родственников-мужчин. Опасения любимого казались ей беспочвенными: она не собиралась ни в коем случае встречаться с Владимиром, и твердо решила не давать ему ни малейшей надежды относительно сохранения их брака.

Впрочем, для волнений пока действительно не было причин – Вульферт уехал в отпуск, и вернуться в Москву должен был лишь к ноябрю. Именно в это время он приступит к исполнению новых служебных обязанностей. Для Наташи это – передышка, она могла даже опять, пусть и ненадолго, отправиться за границу.

Возможность совместного путешествия очень обрадовала Михаила и Наташу. Они мечтали вновь побыть вместе, вдали от любопытных глаз и возможных сплетен. Михаил подумал, что лучшим местом для такого отдыха может быть Италия, и написал старшему брату письмо, в котором просил разрешить ему путешествовать инкогнито. Он намекал на то, что прежде путешествовал не ради удовольствия, а лишь выполняя свой долг перед престолом. А теперь, мол, ему хочется просто отдохнуть, развеяться и побыть в одиночестве…

Николай II был удивлен такой постановкой вопроса, но брату все же отказал. Он считал, что Михаил и так путешествовал в последнее время немало, а теперь ему надо думать о долге – в полку у него много обязанностей.

Отказ? Что ж, это можно пережить: Михаил лишь пожал плечами. Впереди у него даже лучшая перспектива, чем зарубежное путешествие – обустройство общего с любимой Наташей дома, их первого дома! Это – просторная дача, в которой восемь комнат, недалеко от Петровского парка и ипподрома. Взволнованный, радостный, Михаил не знал, как ему дождаться дня переезда, который был назначен на 7 ноября.

Он советовал Наташе арендовать дом на имя родственника – Алексея Матвеева. Это на случай, если вдруг возникнут проблемы с Вульфертом. Ведь Алексей – человек практичный, к тому же, опытный юрист. Это первое их с Наташей совместное жилище, и Михаил хотел предотвратить все возможные трудности. Именно потому, что здесь им впервые предстояло жить вместе, для Михаила в ту пору дача у Петровского парка казалась самым лучшим местом на земле.

В письмах он просил обожаемую «Наташечку» не волноваться, и обставить сначала три или четыре комнаты – прежде всего, конечно, свою и детскую, а уже потом, постепенно – остальные. Этот дом для великого князя в любом случае казался «уютным» и желанным, ведь в нем ощущалось присутствие Большой Любви. Думаю, никто не станет отрицать, что именно это – самое главное условие для счастья любого человека.

Впрочем, вскоре стало ясно, что одного энтузиазма и благих пожеланий по благоустройству дома недостаточно. У великого князя совершенно не было опыта в таких делах. Всю жизнь его окружал сонм слуг и придворных, которые решали абсолютно все житейские проблемы. Он даже не представлял, сколько денег им нужно на ежедневные расходы. Когда же Михаил Александрович осознал свою беспомощность в решении бытовых вопросов, он был страшно этим угнетен. И этот первый урок «домоведения» запомнил на всю жизнь. Наташе он обещал, что никогда больше не будет забывать приносить и отдавать ей ту сумму денег, которая необходима для их совместной жизни.

Но на этом недоразумения не закончились. Михаил настаивал на том, чтобы у Наташи была своя машина. Правда, он не имел ни малейшего представления о том, сколько будет стоить ее обслуживание. Спустя несколько недель, когда они уже обживали новый дом, Наташе опять пришлось поднять вопрос о деньгах. И дело вовсе не в том, что она ими «сорила». Надо отдать должное Наталии Сергеевне: она очень аккуратно составляла отчеты обо всех расходах по ведению домашнего хозяйства, стараясь не тратить лишнего. А если покупала что-то лично для себя, то всегда отчитывалась, причем, по собственной инициативе, перед Михаилом, сколько стоит та или иная вещь.

Скорее, не ее, а его можно было бы упрекнуть в расточительстве. Когда Наташа подсчитала, сколько будет стоить содержание машины, она пришла в ужас, и решила, что ее следует продать. В одном из писем Михаилу она написала, что лучше уж будет пользоваться такси…

Но жизнь показала: на самом деле средств придется потратить намного больше, чем Наташа изначально рассчитывала. И вопрос был не столько в стоимости содержания дома или машины. Совсем скоро им пришлось столкнуться совсем с другой проблемой – ценой окончательного освобождения от поручика Вульферта.

В первые дни совместной жизни в своем доме они весьма туманно представляли, сколько придется заплатить за Наташину свободу от изживших себя брачных уз. Осознание того, что сумма будет колоссальной, пришло лишь после того, как молодая женщина поняла, что ждет ребенка.

Возможность появления на свет их общего дитя они обсуждали и раньше. В начале октября Михаил писал любимой, что был бы счастлив рождению «маленькой девочки с большими голубыми глазами». Но он боялся возможных страданий молодой матери, не хотел причинять Наташе боль. И в то же время восхищался ее мужеством и уважал желание родить этого ребенка.

В середине октября ему был предоставлен краткосрочный отпуск, и он решил провести его с любимой в Санкт-Петербурге, остановившись в отеле «Европа».

В Москве, в «Национале», он заказывал отдельные номера, но лишь для конспирации. В столице же решил забронировать роскошный двухкомнатный номер с отдельным входом, чтобы быть подальше от любопытных глаз.

Влюбленные провели там несколько незабываемых дней, и решили выехать в Москву на одной из машин, принадлежавших великому князю. Но спокойствие их во время путешествия длилось недолго. Проехав примерно четверть пути до Первопрестольной, они попали в аварию, столкнувшись с двуколкой, на которой ехали какой-то крестьянин и его семилетний сын. Вид приближающейся машины сильно напугал лошадь, она понесла, и маленького мальчика выбросило на землю, где он сильно ушибся. Тут же собралась огромная толпа. Людей интересовали не страдания малыша, а красивая машина, подобной которой они отродясь не видывали. Прибывший вскоре полицейский приказал водителю следовать за ним в ближайший участок. Там обнаружилось, что машина, зарегистрированная под номером 588, принадлежала великому князю Михаилу Александровичу. Конечно, попавших в аварию пассажиров более задерживать не стали, но протокол о происшествии все же составили.

Вечером того же дня, 26 октября, местная полиция обнаружила, что великий князь вместе с «какой-то» дамой прибыл в городок Валдай. На следующее утро они выехали в Бологое, а там пересели на поезд, отправлявшийся в Москву.

Конечно, в Министерство внутренних дел вскоре поступил отчет о путешествии Михаила Александровича и сопровождавшей его «дамы». Копию его доставили в Царское Село, и она оказалась на столе Министра двора барона Фредерикса, возглавлявшего, к тому же, Секретную службу. Именно этот документ положил начало истории длительных взаимоотношений Наташи, императорского двора и охранки. На нее было заведено досье под названием «Вульферт Наталия Сергеевна», в котором вскоре уже хранились сотни документов. С каждым месяцем папка становилась все толще. Листая ее, барон Фредерикс каждый раз ловил себя на мысли, как же младший брат императора – такой добродушный и предупредительный, ухитрялся столь часто попадать вместе со своей возлюбленной в весьма неприятные истории.

А Наташа и Михаил, несмотря на все неприятности, постоянную слежку, недоброжелательность, а порой и ненависть окружающих, были беспредельно счастливы вместе. Великий князь постоянно убеждал любимую, что она значит для него намного больше, чем просто любовница, содержанка, хотя многие именно так ее и называли. Да и сам он, по своей человеческой природе вовсе не был волокитой, и, встретив свою женщину, отдал ей себя – целиком, без остатка.

Вернувшись в Москву, они вскоре поселились в новом доме. Маленькая Тата вернулась к этому времени из Швейцарии, и была взволнована переселением не меньше взрослых. Впоследствии она писала[74], что это был «очаровательный маленький домик, с очень милой, большой детской и окнами, выходящими прямо в сад».

Несколько дней Наташа и Михаил провели здесь, словно в раю. Жизнь казалась наполненной счастьем, радостью, любовью, благополучием. Но длилось все это недолго. Вскоре им стало известно, что в Москву вернулся Вульферт, и он требует немедленного возвращения Наташи в лоно законной семьи. И в то же время он угрожает… убить ее.

Вернувшись в Москву, Наташа получила в полиции разрешение на временное проживание раздельно от мужа. Вопрос же о постоянном раздельном проживании супругов находился пока на рассмотрении властей. Но Вульферт, узнав о выданном его жене разрешении, сразу же опротестовал его и потребовал, чтобы Наташу силой вернули ему. Формально правда была на его стороне. И если бы полиция строго следовала закону, то Михаил Александрович мог бы оказаться в очень затруднительном положении, не говоря уж о молодой женщине, ожидавшей ребенка.

А Владимир продолжал неистовствовать. Как-то он встретил Алексея Матвеева, и сказал ему, что если увидит «ее» на улице, то или поцелует, или застрелит – в зависимости от того, в каком он будет в тот момент настроении. Со стороны же казалось, что он все-таки более склонен убить бывшую фактически жену.

Не на шутку взволнованный Михаил вынужден был вновь обратиться за помощью к барону Фредериксу. Тот написал великому князю, что обязательно объявит поручику Вульферту выговор за его неподобающие для русского офицера высказывания и угрозы. Он обещал также уладить вопрос, касающийся раздельного проживания бывших супругов.

Но это было далеко не все. Буквально через несколько дней барону опять пришлось решать очередную проблему, связанную с великим князем Михаилом и Наталией Сергеевной. Дело в том, что командующий Московским военным округом генерал Плеве и командир бригады, в которой служил Михаил, генерал Стахович, получили строгие указания от императора удерживать – во что бы то ни стало, его младшего брата в Орле, и оградить того от встреч с мадам Вульферт. Адъютант опального великого князя полковник А. А. Мордвинов[75], последовавший за своим шефом в «почетную ссылку», впоследствии вспоминал: «…во внезапном назначении Великого Князя в Орел мне чувствовалось… совершенно личное, но почти сразу понятое всеми: это – пусть наивное – желание уберечь Михаила Александровича от дальнейших сетей увлечения, которое составляло отчаяние его семьи и вызывало столько толков, как в гвардейской полковой среде, так и в столичном обществе…

Гусарский полк представился новому командиру в блестящем виде, офицеры немного напряженно и застенчиво. Как всегда, пожалуй, еще больше, был застенчив и сам Великий Князь. Офицеры это быстро почувствовали, и также быстро пришли ему и себе на помощь, а присущее Михаилу Александровичу обаяние сделало остальное…

Кроме общества офицеров полка, Великий Князь изредка посещал дома Свербеевых, Андреевских, Галахова, Лопухина, Владимировых, Полозова, Шамшевых, Плещеева, князя Куракина, графа Бенигсена и др. Много времени проводилось и дома, по возможности в саду, где мы устраивали различные спортивные игры и состязания. Предпринимались и длинные прогулки верхом…

Довольно часто бывали в городском, очень недурном театре, где была устроена отдельная великокняжеская ложа.

Но в большие праздники и другие свободные от занятий дни, Великий Князь пользовался всяким случаем, чтобы уехать из Орла хотя бы на короткое время…»

Уезжал он, конечно, для тайных свиданий с любимой женщиной. Встречались они в Первопрестольной.

Михаил, по природе своей человек честный и открытый, вынужден был пускаться «во все тяжкие». Своему командиру он несколько раз подавал рапорт о кратковременной отлучке в Москву, мотивируя это… зубной болью. Ему, мол, надо, посетить дантиста, а там специалисты гораздо лучше, чем в Орле. Все бы ничего, да что-то слишком часто у него стали зубы болеть. Подозрительно как-то…

Что было делать двум бедным генералам? Они, в общем-то, могли на некоторое время арестовать Михаила Александровича, но… решиться на такой поступок без санкции Министра двора не посмели. Поэтому и послали ему рапорт, на большее не отважились. Слишком уж щекотливой оказалась ситуация.

За три недели до этого великого князя уже вызывали в Москву, и пожурили за частые туда визиты. Ему напомнили, что он не должен покидать место службы без «высшего» на то позволения. Разговор оставил в душе Михаила Александровича неприятный осадок. И он решил выразить протест: написать письмо старшему брату – императору Николаю II. В этом послании он подчеркивал, что добросовестно выполняет свой воинский долг, и просит не вмешиваться в его личную жизнь. Тем более что в Москву он ездит с частными визитами. В письме прорывается мольба и отчаяние любящего человека. Михаил признавался брату, что для него и Наталии Сергеевны просто невозможно не видеть друг друга, хотя бы иногда.

Видимо, в сердце императора что-то дрогнуло – Наташе было разрешено отдельное проживание от Вульферта, но только в Москве. Правда, в разрешении оказалась оговорка: если ее взаимоотношения с великим князем вызовут скандал в обществе, оно тут же будет аннулировано. Михаил мог видеть любимую, но он находился под постоянным наблюдением, и должен был вести себя чрезвычайно осмотрительно.

Он очень старался, но иногда все же вызывал своим поведением растерянность и недоумение у окружающих. Был ли это вызов обществу или порой давал себя знать характер Михаила, любившего пошутить? Ведь недаром младшая сестра Ольга называла его, уже взрослого, «милым шалунишкой». По крайней мере, легенда гласит, что однажды великий князь, приехав по какому-то делу к орловскому губернатору и не застав его на месте, снял с пальца перстень и нацарапал алмазной гранью на оконном стекле свою подпись: «Михаил». Что мог подумать губернатор, увидев ее, когда вернулся в свой кабинет, остается лишь догадываться.

А Вульферт, тем временем, продолжал злобствовать. Он не делал секрета из краха своей семейной жизни и причин, его вызвавших, и рассказывал свою историю всем желающим. Информация об этом вскоре дошла до барона В. Б. Фредерикса, и сильно его расстроила. Неприятности, связанные с романом великого князя Михаила Александровича, не уходили в прошлое, а наоборот, росли как снежный ком.

Недовольна была и Наталия Сергеевна. Разрешение свыше очень ограничивало ее в правах, и, по сути дела, было незаконным. Возмущался и Алексей Матвеев. Как профессиональный юрист, он понимал, что это – «дурное обращение и злоупотребление властью». Молодая женщина тут же обо всем написала любимому. Она подозревала, что адъютант Михаила, Анатолий Мордвинов, которому было поручено составить от ее имени письмо на имя императора, вступил в тайный сговор с придворными против нее.

В своих подозрениях она оказалась права. А. А. Мордвинов действительно испытывал все возраставшую неприязнь к женщине, в лице которой он видел реальную угрозу для великого князя. Его младшая сестра, великая княгиня Ольга Александровна, которая раньше постоянно близко общалась с Наталией Сергеевной, порвала с ней все отношения, испугавшись, что любимый брат из-за «этой дамы» может попасть в очень неприятную историю. Мордвинов это знал, и старался привлечь Ольгу Александровну на свою сторону в борьбе против Наташи. В одном из писем он жаловался, что теперь доверенным лицом Михаила Александровича стал молодой офицер Кока Абаканович – во многом благодаря его невесте Мэгги, одной из подруг Наталии Сергеевны, «из ее круга». Мордвинов горевал, что теперь влюбленные не будут изолированы от общества, а «окружены союзниками». Словом, они разработали весьма умный план…

Отныне Мордвинов и Наталия Сергеевна стали заклятыми врагами. Она даже собиралась дать ему пощечину при встрече, если таковая состоится. Возмущение ее вполне объяснимо: ведь власти – а Мордвинов способствовал этому, действовали по отношению к ней противозаконно. К кому же ей теперь обращаться за защитой?

А. Матвеев считал, что Михаил просто обязан настаивать на предоставлении любимой женщине ее законных прав. Он должен немедленно потребовать объяснений у служащих императорского двора, а если таковых не последует или они окажутся невнятными, нужно устроить скандал, которого власти очень опасаются. Ведь по их милости Наталии Сергеевне приходилось жить, не зная, что принесет ей завтрашний день.