Семилетняя ночь Ючжон Чон
Вечером следующего дня… Сынхван посмотрел на часы. Уже два часа. Надо идти на пост.
«Ты маме не говори про девочку. – В глазах Совона появилось беспокойство. – Не говори ей, что я там был. Если она узнает, будет беда».
«Но если ты ещё сильнее разболеешься, что будешь делать?»
«Позвоню тебе. Можно?»
Сынхван подумал, не ослышался ли он. Почему не папе, а ему?
«Честно говоря, мама сейчас в сто первом доме, потому что сосед попросил её помочь на поминках. А папа попросил маму не работать охранником».
Сынхван наконец-то понял, что означает «будет беда». Совон переживал не за себя. Он не хотел, чтобы папа и мама поссорились из-за него. Сынхвану было жаль мальчика, к тому же он был удивлен: двенадцать лет ему, а уже понимает, как ссорятся родители, и знает, что может их поссорить. Без большого жизненного опыта такое обычно трудно понять.
«Хорошо. Договорились», – ответил Сынхван.
Совон успокоился, закрыл глаза и вскоре уснул.
На дороге перед особняком людей ещё прибавилось, потому что обряд у озера закончился и переместился в лесопарк. На улице горела сухая трава; стоя перед огнём, домработница из сто первого дома розовой расчёской причёсывала куклу. Когда она закончила, шаман поджёг куклу от горящей соломы. Ноги куклы загорелись, испуская серый дым. Шаман, держа куклу в руке, поднялся на большущее лезвие соломорезки. Костлявые босые ноги с лёгкостью передвигались по острому ножу. Жители Нижней деревни окружили шамана и наблюдали за обрядом. Слова, которыми они обменивались, доносились до Сынхвана. Они считали смерть Серён плохим предзнаменованием. Тело лежало под водой в деревне, в деревню вторглись чужаки. Это дурной знак. Поэтому все сегодня пришли на шаманский обряд и молились, чтобы с их деревней ничего не случилось. А старика, которого недавно видел Сынхван, уже не было. Сынхван походил среди людей и за складом увидел Ынчжу. Она сидела у костра, над которым висел большой чугунный котёл, и поправляла угли кочергой. Выглядела она растерянно.
«Ынчжу, простите».
Она в растерянности повернула голову.
«Идите, пожалуйста, домой».
«Зачем?»
Похоже, что она так просто не встанет. Сынхван старался что-то придумать, не нарушая при этом обещания, данного Совону. Надо выдумать какой-нибудь предлог, чтобы она пошла домой.
«Совон дома один, спит».
«Я сама об этом позабочусь».
Она отвернулась, словно это и не повод вовсе для такого занятого человека пойти домой. Сынхвану пришлось уйти, больше сказать ему было нечего. Может быть, начальник уже предвидел, что Ынчжу так себя поведёт, и поэтому поручил ему Совона? Сынхвану стало ещё больше не по себе: интуитивно он чувствовал, что вся эта суматоха, возможно, была спланирована. Ёнчжэ специально устроил обряд и шумные поминки. Для чего-то ему это было нужно.
На охранном посту у главных ворот никого не было. Ключи лежали на столе, на мониторе были открыты сайты с новостями, а стул стоял в двух шагах от стола. Начальник был здесь до этого. Сынхван хотел выключить Интернет, но услышал стук в дверь. Двое мужчин, открыв дверь, заглянули внутрь.
«Вы Ан Сынхван? Верно?» – спросил мужчина средних лет.
«Верно, а что?»
Молодой человек, стоявший позади того, что был постарше, показал удостоверение. Они были следователями.
«Вы очень интересуетесь происшествием. Есть что-нибудь интересное?» – сказал следователь постарше, посматривая на новости в Интернете.
«Зачем вы пришли?» – спросил Сынхван, а старший без разрешения взял стул и подсел поближе к нему.
«Чем вы занимались ночью, когда произошло убийство?»
«Я уже ответил следователям, которые приходили ко мне несколько дней назад. Я смотрел дома бейсбольный матч».
«В это время вы не погружались в озеро Серёнхо?»
Сынхван плечом прислонился к стене рядом с дверью. Он подумал: «Началось!»
«Нам известно, что вы были на озере в то время, когда случилось происшествие. Вы погрузились у причала с понтонного моста и вышли из воды около водонапорной башни. Затем приплыли к месту, где погрузились, и покинули причал. Это мы узнали из записей камеры видеонаблюдения».
Он так чётко изложил маршрут Сынхвана, будто видел всё это воочию. Сынхвана охватило беспокойство, поскольку он прекрасно знал, что на камерах ночью невозможно разглядеть человека. Молодой присел на край стола и внимательно наблюдал за выражением лица Сынхвана.
«А вы мне не покажете ту удивительную камеру, показывающую меня?»
Старший детектив улыбнулся на его слова.
«Вы единственный среди сотрудников управления дамбы умеете погружаться в воду, не так ли?»
«Вряд ли в этой местности живут только сотрудники управления дамбой».
«Я слышал, что оборудование для погружения весит больше сорока килограммов. Более того, оно громоздкое, да ещё баллон с кислородом. Вряд ли его можно перебросить через забор. Через ограждение с ним на спине тоже не перепрыгнуть. А щель под дверью всего-навсего тридцать сантиметров в высоту, поэтому туда можно попасть только через дверь. А для этого нужен ключ. Кто может достать ключ, если это не сотрудник дамбы?»
Сынхван ничего не ответил.
«Мы уверены, что в ту ночь вы там что-то видели».
«Переехав сюда, я ни разу не погружался».
«Хорошенько подумайте, вдруг вспомните».
«Не припомиаю такого».
Старший внимательно посмотрел на Сынхвана. Его взгляд был настолько пристальным, что, казалось, ему бы не составило труда определить толщину каждой волосинки на голове Сынхвана. Сынхван почувствовал, как по телу у него побежали мурашки. Он понял, что перед ним матёрый профессионал, которому ничего не стоит поймать и сожрать такого человека, как Сынхван, и даже зубочистка ему не понадобится. Поэтому лучше сейчас ни о чём не думать, иначе ему всё станет понятно.
«Мы просто просим рассказать о том, что вы видели. Но если вы отказываетесь, то ничего не поделаешь».
Наконец-то, он встал со стула.
«Придётся до конца расследования внести вас в список подозреваемых».
Сынхван с трудом вдохнул воздух, который застревал в горле. Он изо всех сил старался сохранить безразличное выражение лица. Это была угроза. Следователи покинули охранный пост. Когда они спустились к воротам, Сынхван уже колебался: а не рассказать ли им всё, как было?
Сынхван в тот день оказался в ненужном месте и в ненужное время. Это было случайностью. Сынхван решил молчать, чтобы на него не пало подозрение, но просчитался, значит, надо ещё раз все обдумать.
Предположим, он всё расскажет. К нему сразу вернулось сомнение. И что же он может рассказать, кроме того, что он увидел тело Серён под водой? Что ещё? Поможет ли это тому, чтобы имя Сынхвана было вычеркнуто из списка подозреваемых? Инстинкт ему говорил, что не нужно нарываться на проблемы. Как только откроешь рот, точно уж станешь подозреваемым, а не свидетелем.
А если он будет хранить молчание? Пока они не найдут конкретных улик, они не смогут ничего с ним сделать. Он был уверен, что следователи на записях видеонаблюдения увидели только свет от фонарика. Они наверняка зафиксировали свет, двигающийся со стороны озера, когда смотрели записи камер с причала и водонапорной башни. Возможно, они пригласили профессионального дайвера и попросили составить примерный маршрут погружения с учётом света от фонаря. Однако следователи должны предъявить ему в качестве доказательства леску. Скорее всего, было несложно найти человека, который в день происшествия купил после обеда леску, блёсны и грузила в передвижной лавке на заправке. Но следователи ничего не говорили про леску, значит, она всё ещё у Ёнчжэ.
Озеро Серёнхо: погибла школьница, расследование зашло в тупик, прошло уже пять дней, но нет ни одного подозреваемого…
Сынхван смотрел на заголовок в Интернете. Он подумал, что на месте следователя он первым стал бы подозревать О Ёнчжэ. При этом Сынхван подумал, что следователи не глупее его. Значит, наверняка О Ёнчжэ уже является подозреваемым. Несмотря на это, тот не рассказал им про леску. Что задумал О Ёнчжэ? Может быть, узнав результаты вскрытия, он решил, что леска не имеет никакого значения. Тогда в чём для него ценность этой лески? То, что она сможет стать доказательством для следователей, – разве это не важно? Тогда можно предположить, что он сам решил расследовать это дело. Значит, он не убийца. Не может быть… Этого не может быть. Он что, правда не преступник?
Сынхван одну за другой закрывал новости в Интернете. В конце осталось одно окно с Атлантидой. Этот файл он открыл утром и забыл про него. Сынхвану стало не по себе. Он невольно воскликнул: «Боже мой!» С этим открытым на экране файлом он ещё утверждал в присутствии следователя, что никогда не погружался в озеро. К тому же утром он дал ключи от поста начальнику, считай, пригласил его посмотреть видео про Атлантиду. Сынхван был настолько взволнован, что ему очень хотелось позвонить начальнику и спросить: не видел ли тот случайно эту запись?
На заправочной станции было безлюдно. Был воскресный вечер, но машин мало. Обычно в это время толпы местных сидели и опрокидывали по маленькой, но и их сегодня не было видно. Хёнсу в одиночестве сидел на смотровой площадке и выпивал.
Каждый раз, когда он приходил сюда, он говорил себе, что это в последний раз, но на следующий день снова сидел на этом же месте со стаканом водки в руке. Хёнсу подумал, что он действительно стал алкоголиком. С другой стороны, у него не было другого выбора, потому что только в состоянии опьянения у него внутри появлялся двойник, оправдывающий его. «Ты не собирался её убивать, просто хотел закрыть ей рот». Хёнсу мог быть свободным, только когда отключался. Свободным от выкрика «папа!», который постоянно звучал в его ушах. Свободным от чувства, которое он испытал, убивая девочку левой рукой. Свободным от бессилия, что ничего не может вернуть назад, что всё находится вне его власти, от одиночества, оттого, что не может ни к кому обратиться за помощью, от звука шагов следователей, которые грозно приближались к нему.
А вчера он узнал, что был свидетель. И это обстоятельство затмило все остальные факты.
Когда он входил в помещение охранного поста, он был не в себе из-за того, что натворил во время обряда. Там он перед многими людьми показал, что он и есть убийца. Он оставил Совона и Сынхвана и убежал из-за шока и чувства стыда. Он не мог смотреть Совону прямо в глаза. Хёнсу теперь уже не помнил, как открыл то видео. Он боялся, что может ещё что-то натворить, и ничего не соображал, но глаза были открыты, и кое-что он видел. Он подумал, что это, наверно, фильм или просто подводная съемка. Даже увидев под водой деревню, он ничего не понял до последнего кадра, когда имя О Ёнчжэ выступило крупным планом. Запись прервалась, и только тогда это имя стало приобретать смысл. О Ёнчжэ… Ему вдруг вспомнился голос Сынхвана.
«Возле острова с сосной находится старая затопленная деревня Серён. Кажется, Серён родилась именно в ней. Её тело также было обнаружено там».
Хёнсу прокрутил фильм до последнего кадра. В самом низу было написано время съёмки – 27.08.2004, 22:40. Хёнсу начал смотреть фильм с начала. Камера прошла длинный путь и добралась до столба с надписью.
Добро пожаловать! Деревня Серён.
Рука, державшая мышку, сильно задрожала. Он снова вспомнил рассказ Сынхвана.
«Мой отец был ныряльщиком, который доставал утопленников из реки Ханган. Мы со старшими братьями часто ходили помогать отцу. Мы втроем уже с двенадцати лет начали погружаться в воду».
Было ясно, кто и где снял это видео. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы узнать время, место съёмки и имя оператора. Значит, Сынхван был свидетелем.
Хёнсу бросился в управление дамбой, словно убегая от кого-то. После обеда он всё время пытался что-то понять. Он впервые за долгое время так усиленно работал головой. Из множества предположений он оставил только два.
Сынхван всё видел.
Он был под водой, поэтому не видел преступника.
Было ещё одно предположение, которое казалось очевидным – Сынхван пока не заявил об этом в полицию. Иначе Хёнсу уже был бы в тюрьме.
Что за человек этот Ан Сынхван? Хёнсу начал вспоминать слова и поведение Сынхвана. Он силился вспомнить, было ли в них что-нибудь странное. Но на ум ничего не приходило. В этом не было ничего удивительного – вся неделя прошла в суматохе, он ничего не соображал. У него было такое ощущение, что и днём, и ночью он несётся на волнах. Ему некогда было обращать внимание на Сынхвана. Поэтому он оставил попытки разобраться в его личности и начал изучать ситуацию применительно к себе. Если бы Сынхван видел всё, вряд ли бы он молчал, потому что для него тут нет никакой выгоды. Вряд ли также он молчит из опасения испортить отношения с начальником. Если бы начальник болел раком и являлся миллиардером, у которого нет наследников, тогда такое было бы возможно.
Если он не видел преступника, значит, он видел только труп в воде. Тогда у него есть повод для молчания. Наверняка он хотел скрыть, что погружался в озеро, где это было запрещено делать. Он также не хотел попасть в список подозреваемых.
В течение двух выходных дней он много раз открывал и закрывал сотовый. Каждый раз, сталкиваясь с Сынхваном, он в душе замирал. Не знал, что так трудно сказать человеку: не хочешь ли пропустить со мной по стаканчику? Каждый раз он ждал удобного момента и упускал возможность. Если бы они сидели вдвоём и выпивали, может быть, Хёнсу нашёл бы способ разузнать обо всём, воспользовавшись подпитием Сынхвана.
Хёнсу вернулся домой уже за полночь. Он так и не решился позвонить Сынхвану. Он только про себя разговаривал со своим помощником. Будь что будет! Даже если он видел меня, что он может сделать? Разве есть доказательства, что я там был? Он же не снял меня на камеру.
Он рухнул на кровать. Это был первый день, когда Ынчжу вышла на работу. Без неё в комнате было очень уютно и хорошо. Да, Кан Ынчжу. Ты молодец! Зарабатывай побольше! А твой муж хорошенько поспит.
Хёнсу босиком шёл в поле сорго. В одной руке он держал ботинки отца, в другой – фонарик. Поздно вечером он двигался в лунном свете в тени высоких стеблей сорго. Было полнолуние. Поле сорго горело алым цветом. В деревне лаяли собаки. Казалось, все собаки в деревне смотрят на луну и лают. Хёнсу остановился перед колодцем. Один раз вздохнул и бросил ботинок в колодец. Когда раздался звук падения в воду, спавший до этого колодец проснулся. Мужской хриплый голос звал его: Хёнсу! Хёнсууу-у!.. Хёнсу бросил второй ботинок. Сожри это и заткнись! Колодец своей чёрной пастью проглотил ботинки. На этот раз раздался возглас девочки: «Папа».
Хёнсу открыл глаза. Он не мог сразу сфокусировать взгляд, но понял, где находится. Когда он засыпал, он был в комнате, а когда проснулся, лежал на полу у дивана в гостиной. Он поднялся, его левая рука висела. Опять вернулся Воротила, словно указывая, что пора на работу. Теперь он появлялся каждое утро.
Хёнсу включил свет и осмотрел своё тело. В отличие от предыдущего дня его голова и одежда не были мокрыми. Однако штанины внизу и сами ноги были испачканы землёй. На полу валялся фонарик, а следы грязных ног тянулись от входной двери. Это точно были его следы.
Хёнсу вышел из квартиры. Было уже утро. Только что поднявшееся солнце освещало следы его ног на каждой ступени лестницы. Эти следы вели в сторону клумбы перед домом. Они отпечатались на мягкой влажной земле и вели в ту сторону и обратно. Он двинулся в направлении уходящих следов. Они перебрались через низкий деревянный забор, находившийся между домами 102 и 101, пересекли задний двор дома 101. Затем вышли на заднюю дорогу за забором. По ней он в прошлый четверг вечером шёл в одиночестве после того, как поссорился с Ынчжу. Следы достигли моста у водонапорной башни, откуда он сбросил в озеро тело Серён.
Хёнсу вдруг повалился и присел возле перил моста. Он не мог стоять. Его потряхивало от страшной правды, словно он оказался внутри какого-то вихря. Три дня, в течение которых он видел сон, оказались и сном и не сном. Это была реальность во сне и сон в реальности. Это было воспоминание о колодце, которое не отпускало двенадцатилетнего мальчика. Это был злой дух, от которого он, покинув это поле, думал, что избавился. Воротила был всего-навсего посланником этого духа. Теперь явился настоящий злой дух, чтобы разрушить его жизнь.
Несмотря ни на что, он очень не хотел в это верить. Этого не может быть. Такого не бывает.
Однако бывает. Может случиться всё, что угодно. Хёнсу знал это лучше, чем кто бы то ни было. Даже сам доказал это в ту ночь, когда произошло убийство. Единственное, чего не может случиться, – это возвращения назад в двадцать седьмое августа, в десять сорок пять вечера. Все, что он может сделать ранним утром понедельника шестого сентября, – это подняться и вернуться в сто второй дом в лесопарке «Серён». Прежде чем неожиданно появится ночной дежурный и спросит его, что он там делает.
У двери стоял Сынхван. На его плечи было накинуто полотенце, рот был широко открыт. Он смотрел на начальника, который входил в квартиру в жутком виде. Сынхван с удивлением смотрел на его левую руку, висевшую как плеть. У Хёнсу не было сил объясняться, да и объяснять было нечего. Он просто подумал: слава богу, что Совон не увидел его в таком виде.
«Можно мне первым принять душ?» – спросил Хёнсу, и Сынхван в растерянности отошёл от двери.
«Конечно».
Едва он вошёл в ванную, как начал работу над изгнанием Воротилы. Он достал нож, который спрятал в шкафу, взял правой рукой левую руку и положил на стиральную машину ладонью вверх. Ножом он сделал надрез на пальце. Воротила стал в два раза устойчивее, чем накануне. Хёнсу трижды надрезал основание большого пальца, но чувствительность не возвращалась. Значит, Воротиле мало, что кровь заливает ладонь. Если больше ничего не предпринять, то Воротила не уйдёт. Такое уже случилось в прошлый четверг. Тогда он решил ничего не делать и потерпеть, но из-за этого всё утро до обеда работал одной рукой. Хёнсу не хотел, чтобы это повторилось снова.
Хёнсу взял нож и поднёс его к запястью. Это место, где проходит синяя и толстая вена. Здесь очень важно правильно рассчитать силу, чтобы нож не перерезал главные артерии и связки. Нужно резать быстро и неглубоко. Лезвие скользнуло по запястью и вскрыло кожу. Из вены брызнула кровь, как струйка воды из водяного пистолета, и обильно потекла по руке. Хёнсу ощущал какое-то странное чувство эйфории. В глазах всё помутнело, по левой руке разливалось что-то горячее и острое. Приятное чувство, которое появлялось перед уходом Воротилы.
«Хёнсу!»
Хёнсу откуда-то издалека услышал голос Сынхвана. Эйфория мгновенно улетучилась, исчез Воротила, и рука, сжимавшая нож, отлетела к стене. Сынхван схватил её и ударил ею о стиральную машину.
«Боже мой, начальник, что вы делаете?» – закричал сердито Сынхван. Он обмотал полотенцем запястье Хёнсу, подтолкнул его к стене и, подняв руку выше уровня груди, стал изо всех сил затягивать полотенце. Хёнсу не сопротивлялся, но был удивлён. Чего он так с ума сходит, будто впервые увидел кровь?
«Всё в порядке», – Хёнсу казалось, что его голос доносится откуда-то издалека.
«Рана глубокая».
Сынхван размотал и отбросил окровавленное полотенце, положил на руку новое и туго перевязал его жгутом.
«Надо идти в медпункт, чтобы зашить рану».
«Да нет. Только вена задета».
Сынхван с недоумением смотрел на Хёнсу.
«Вы из-за этого на прошлой неделе ходили с повязкой?»
Хёнсу стало не по себе. Как объяснить Сынхвану про Воротилу? Хёнсу очень не хотелось оказаться пациентом психушки. Но, с другой стороны, молчать тоже было нельзя. Сынхван мог подумать, что он хотел покончить с собой. Более того, если Сынхван свяжет это с убийством Серён, то будет ещё хуже.
«Иногда у меня парализует левую руку. Это началось в те времена, когда я занимался бейсболом. Ортопед сказал, что особой проблемы нет. Но я реально не могу в такие моменты двигать левой рукой. Она будто затекает. Если пустить кровь, то это проходит, поэтому я слегка надрезал себе вену. Я не собирался перерезать артерию. Даже и в мыслях этого не было…»
На этом Хёнсу остановился. Ему было стыдно, но вместе с тем он сердился из-за своего жалкого оправдания. Чувствовалось, что Сынхван ему не поверил.
«Сначала давайте зашьём, а потом поговорим».
«Думаю, что в это время медпункт вряд ли работает…»
«У врача в нашем медпункте хороший слух. Он недавно появился у нас, поэтому пока работает хорошо. Постучишь, сразу выйдет».
Сынхван вывел Хёнсу из ванной, поддерживая. Хёнсу показалось, что Сынхван решил проводить его до медпункта.
В прихожей Сынхван оглянулся и открыл шкаф.
«Странно».
Он в задумчивости наклонил голову. Хёнсу, надевая ботинки, спросил:
«Что странно?»
«Мои кроссовки пропали. Кажется, я вчера оставлял их тут».
Хёнсу остановился. Вчера утром Ынчжу сказала то же самое: «Странно, куда исчезли мои туфли, которые я оставила тут?» Бормоча, она искоса поглядывала на Хёнсу. Её глаза говорили: не ты ли их спрятал, чтобы я не смогла пойти на работу?
«Ты оставайся дома. Тем более что скоро встанет Совон. Я один схожу».
Он быстро открыл дверь и, закрывая её за собой, добавил:
«Не говори моей жене. Если она узнает, то определит меня в психушку».
Ответа не последовало. Хёнсу обернулся. Сынхван смотрел на него растерянно. Да, понимаю, мнеи самому-то непросто.
«А как это случилось?» – спросил врач, делая рентген. Хёнсу молчал и не знал, что сказать.
«Как вам известно, причинение себе увечья не относится к несчастному случаю. Это не страховой случай».
Хёнсу ответил, опустив глаза: «Иногда у меня парализует левую руку. Когда я пускаю кровь, паралич проходит».
Было видно, что врач тоже ему не поверил. Зашивая рану, он всё ворчал:
«Если решил резать артерию, то надо резать как можно глубже. Умереть тоже нелегко. Обычно в девяносто девяти случаях из ста, когда режут артерию, терпят неудачу. А если порежешь связку, не только не умрёшь, но ещё и рука перестанет работать…»
Закончив процедуру, он надел на руку Хёнсу бандаж.
«Несколько дней походите так. Рука должна быть направлена вверх, только тогда отёк спадет».
Хёнсу получил лекарства и вышел из медпункта. Стоя у входа, он закурил. Его взгляд был направлен на дорогу, но он видел только одного мужчину. Мужчину, который каждую ночь с ботинками под мышкой идёт по дороге за забором. Мужчину, который с моста водонапорной башни бросает обувь в озеро. В первую ночь он бросил тапочки, во вторую – туфли Ынчжу, а вчера – кроссовки Сынхвана. Страшный вопрос возник в голове. Чья обувь будет сброшена сегодня? Он не мог понять, по какому принципу выбирает обувь. Он знал только одно: есть обувь, которую нужно обязательно защитить от этого мужчины.
Прошлой весной Совон принёс домой грамоту, вручённую ему за победу на конкурсе по математике. Хёнсу по своей «секретной» карточке купил кроссовки «Найк». Совон не успел даже их померить. Ынчжу сразу их отняла.
«Размер маленький. Завтра я поменяю».
Хёнсу с недоумением сказал: «Они не маленькие. Я купил на размер больше».
Ынчжу положила обувь обратно в коробку и сказала:
«Ты знаешь, как быстро у Совона растёт нога? А к тому же на эти деньги можно купить пять пар другой обуви».
Совон, готовый вот-вот расплакаться, посмотрел на отца. Хёнсу только тогда понял, чего хочет Ынчжу. И он закричал: «Отдай ему кроссовки!»
«Вечно ты создаёшь проблемы. Как можно покупать ребёнку кроссовки, которые стоят больше ста тысяч вон? Если привыкнет к такому, то будет требовать всё дороже и дороже».
Хёнсу отнял у Ынчжу кроссовки и, чтобы она ничего с ними не сделала, выхватил из кармана ручку и написал внутри имя «Совон».
Но на этот раз написанное на изнанке ботинок имя не поможет. Надо спрятать кроссовки. Однако спрятать их некуда, потому что мужчина из сна смотрит на мир его глазами. Он может сказать Совону, чтобы он сам их убрал куда-нибудь подальше. И попросить ни за что их мне не показывать, даже если я переверну всю квартиру вверх дном, пытаясь их найти.
Хёнсу ногой потушил окурок. Его охватило отчаяние, ещё более страшное, чем головокружение.
Закон мартини
4
Накануне похорон той девочки я весь день был вне себя от волнения. Я помню, что шестой урок был таким занудным, скучнее, чем молчание матери. Я также помню, что каждую перемену стоял у доски объявлений и смотрел на фото девочки с объявления о пропаже. Возможно, тогда я сказал про себя: «Ты не переживай за друга, я буду о нём заботиться».
После уроков я вернулся домой, мамы не было. На двери холодильника была записка: «Я ушла в сельскохозяйственный банк в городе. Помой руки, сделай домашнее задание. Еда на кухне в шкафчике».
«Я закончил домашнее задание, схожу проведать Сынхвана» – также написав записку, я прикрепил её магнитиком. Я был уверен, что, если мама проверит, позвонив Сынхвану, точно ли я пошёл к нему, то он ей это подтвердит. Тем более что именно он помог мне ходить навещать Они. Он также показал мне маленькую калитку для собак и дорогу за забором. Ещё он купил мне средство от комаров, действие которого длится аж целых семь часов.
Я достал из портфеля книги, положил туда пакетик с кормом, средство от комаров, еду и перекусы от мамы. Наполненный ранец я надел на плечи и выбрался во двор через окно.
Окно девочки всегда было слегка приоткрыто. На нём была сетка от москитов, но она не мешала заглянуть в комнату. Поэтому при каждой возможности я туда заглядывал. В тот день я также остановился у её окна и посмотрел внутрь. Я сразу увидел её фотографию. Большие чёрные глаза смотрели на меня. Они словно упрекали меня и обижались, что каждую ночь я игнорирую её, когда она зовёт меня, и что я прячусь за занавесками и не иду.
Я отвернулся и отошёл от окна, хотя мне хотелось задержаться у него подольше, но что-то неприятное будто толкало меня в спину. Словно кто-то вот-вот меня схватит. Стоя у окна девочки, я всё время это ощущал.
Проход для собак я нашёл сразу, как и все другие ориентиры. Вход к озеру номер один, водонапорная башня, причал, место, где заканчивается дорога, выход на тропинку к ферме «Серён», ольховый лес, заброшенный дом на ферме, дерево со свисающими вниз плодами хурмы размером с грецкие орехи. Затем закрытый загон – это уже пункт назначения. Когда я открыл настежь дверь, солнечный свет наполнил помещение, и я увидел бетонный проход. По обеим его сторонам был проложен деревянный настил. Сливная канава для навоза была прикрыта доской. Проход был отгорожен заграждением из металлических ржавых прутьев. Не оглядываясь, я направился прямо внутрь. Сынхван сказал, что в самом углу деревянный пол провалился и там дырка. В ней и находится убежище Они.
«Они, Они», – подойдя к яме, шёпотом позвал я. Мне очень хотелось перепрыгнуть через ограду, но я сдержался: кот мог испугаться и убежать. Я вскрыл пакет с кормом и потихоньку положил его внутри за оградой и стал ждать. Долго ждать не пришлось, Они показался из своего убежища – ещё и минуты не прошло. Сынхван сказал, что Они – это «собакокот». Выглядит он как рысь, а по характеру дворняга. Если относиться к нему по-доброму, то он без всяких опасений совершенно расположится к тебе. Иногда он даже может пойти с тобой погулять. После того как Они съел корм, он потёрся подбородком о железные прутья. Я истолковал это как сигнал, что могу зайти к нему в гости.
Убежище Они выглядело именно так, как мне описал Сынхван. Оно было достаточно просторным и надёжным, так что мы с Они поместились в нём вместе безо всяких проблем. Единственное, о чём не рассказал мне Сынхван, так это о розовом пледе. В уголке пледа было вышито имя, от которого забилось сердце, – О Серён.
Я намазался средством от комаров и прислонился спиной к ящику. Я особо не обращал внимания на вонь, которая шла отовсюду, и на жаркую погоду. С одной стороны, я был слегка взволнован, с другой – было очень уютно. Я почувствовал, будто я сейчас в комнате Серён. От этого приятного ощущения я начал дремать. Через некоторое время во сне я проник в её комнату.
Она лежала на кровати на спине. Длинные распущенные волосы, белые щёки, длинные ноги. Голая, только в одних трусиках. Именно так она выглядела каждую ночь, когда звала меня, спрятавшись за кипарисом. Разве что сейчас у неё были закрыты глаза, и руки вытянуты вдоль туловища. Забравшись на стол, я присел на корточки и стал на неё смотреть. Я смотрел на неё долго-долго, не моргая. До тех пор, пока чья-то рука не встряхнула меня во сне.
Открыв глаза, я сразу увидел мужчину, сидящего на полу. Это был её папа. Я испугался и почувствовал неловкость. С другой стороны, я насторожился, у меня появилось к нему враждебное чувство, как при первой нашей встрече. Как он сюда пришёл?
Они, который спал на моих коленях, уже не было. Похоже, он сразу спрятался, как только появился папа Серён. Это означало, что Они не любит этого человека.
«Что ты тут делаешь?» – спросил папа Серён.
Я поднялся с пола и встал перед ним.
«Это же не ваш лесопарк. Зачем спрашиваете?»
«Это кошачий дом моей дочери».
Он посмотрел на мой портфель, лежащий в деревянном ящике, и улыбнулся.
«Ты пришёл сюда даже с вещами. Они и тебя пригласил?»
Я почувствовал, что ошибся, так как подумал, что он сейчас меня ударит, а он просто протянул руку, чтобы пожать её. Я немного помедил, думая, ответить тем же или молча наблюдать за ним.
«А вы какими судьбами оказались здесь?»
«Я прихожу сюда, потому что меня иногда приглашает Они».
Он встал.
«Однако я даже представить себе не мог, что ты валяешься на пледе моей дочери».
Улыбка слетела с его губ. Выражение лица стало таким же, каким было тогда в лесопарке, когда я впервые с ним столкнулся. Ну, конечно, я не ошибся. Все-таки он придирается ко мне. Я сунул руки в карманы брюк, поднял голову и посмотрел прямо ему в глаза. Он сказал то, чего я не ожидал.
«Ты знаешь, что завтра будут похороны моей Серён?»
Я знал об этом, но ничего не ответил.
«Завтра в десять утра на причале мы поднимем душу Серён из озера».
Я не совсем понял, поэтому промолчал.
«Я приглашаю тебя, потому что благодарен тебе за заботу о её друге. Тем более что после похорон ты больше не увидишь комнату моей дочери, я её запру».
Я почувствовал, что весь покраснел, и сразу вспомнил неприятное ощущение, которое появлялось каждый раз, когда я стоял у её окна. И я тут же предположил, что он наверняка наблюдал за мной со стороны леса. Я надел ранец и перебрался через ограду. Я шёл по проходу, изо всех сил стараясь не бежать. Когда я дошёл до входа, раздался его голос.
«Ты придёшь?»
Я немного поколебался, прежде чем оглянулся.
«Я хотел бы, чтобы об этом знали только мы с тобой».
Я принял его приглашение. Даже Сынхвану не стал говорить. Тогда я думал, что всё это произошло по воле случая. Однако сейчас, прочитав роман Сынхвана, я понял, что всё было спланировано О Ёнчжэ. Он испытывал моего отца, используя свою погибшую дочь и меня. Однако мне до сих пор непонятно, для чего он это делал. То ли просто хотел помучить моего отца, то ли это было чем-то вроде плацдарма для последующих действий.
У меня возникло ещё очень много вопросов. О чём беседовали следователи с мамой, когда приходили к нам домой? О каких «двух вещах» О Ёнчжэ попросил разузнать своих пособников? Какой злой дух вставал между колодцем и моим отцом? А также почему мой отец мучился и ломал голову над тем, куда спрятать мои кроссовки?
Наверняка ответы на все эти вопросы можно найти дальше, в остальной части романа, но я не хотел больше читать. А список вопросов продолжал расширяться. Почему Сынхван написал этот роман? Чтобы опубликовать? Непохоже, поскольку он использовал настоящие имена всех действующих лиц. Может быть, он хотел показать его мне? Тогда для чего? Может, для того, чтобы я узнал правду? Однако вообще было непонятно, где в романе реальные факты, не говоря уже о том, где кроется правда. Непонятно, как Сынхван узнал все эти тайные мотивы, которые скрывались за фактами. Особенно удивила глава об О Ёнчжэ. Мне казалось, что это просто его фантазия. Главы о моих родителях вполне можно было написать, проведя небольшое расследование. Про них ему могли рассказать сёстры и братья моих родителей. А если отец сам рассказал, то тем более. Но с О Ёнчжэ дело обстояло совсем иначе. Кто мог рассказать о нём, тем более о его внутреннем мире? Его дочь и он сам уже погибли если верить написанному в романе, его жены в то время не было на озере Серёнхо. Она даже не пришла на похороны дочери. Что, Сынхван общался с их душами?
Ладно. Предположим, что так. Именно привидения ему рассказали. Но если всё это не может опровергнуть тот факт, что преступление совершил мой отец, то какой смысл искать правду?
Я оставил роман и открыл тетрадь с газетными вырезками. Там в хронологическом порядке на её страницы были вклеены статьи из ежедневной газеты. Их я видел впервые. Однако они были похожи на статьи из жёлтого издания «Sunday Magazine». За исключением статей о моей матери и О Ёнчжэ.
Тело мамы нашли в нижней части реки Серёнган, на расстоянии шестидесяти километров от озера Серёнхо, спустя четыре дня после трагедии. Смерть наступила из-за повреждения в области черепа. Согласно публикациям, мой папа ударил её тупым предметом по голове и, уже мёртвую, сбросил в воду со второго моста. Точно так же он свернул шею девочки и скинул её в озеро. Прокуратура предполагала, что и О Ёнчжэ погиб подобным же образом. При задержании папы на месте преступления обнаружили дубинку, на которой были следы крови О Ёнчжэ, Сынхвана и моего отца. Во время ареста он был без сознания. Его сразу же отвезли в больницу, жизнь папы была под угрозой. В нескольких местах у него было сломано запястье правой руки и порвана связка, сломаны нос и подбородок, выбиты зубы, на левой ступне из-за сломанной кости была открытая рана. Эту рану он получил за два дня до происшествия, и у него по этой причине начался сепсис. Одна из статей заканчивалась словами о том, что полиция прилагает все усилия, чтобы найти тело О Ёнчжэ.
В конце тетради были подклеены газетные вырезки, в которых рассказывалось о том, что мой отец уже десятый день находится в реанимации, а кроме того, что он дважды был на грани жизни и смерти, но пришёл в себя. Говорилось и о том, что его выписали из больницы и перевезли в тюрьму. Далее шли статьи о судебном процессе. Однако не было ни одной, где было бы указано, что тело О Ёнчжэ нашли. Если Сынхван собрал все газетные материалы, ничего не упуская, то тогда можно считать О Ёнчжэ не погибшим, а пропавшим без вести.
Я закрыл тетрадь и начал просматривать письма. Все они пришли на абонентский ящик почты города Хэнам. Их отправили из французского города Амьен. Отправителем была Мун Хаён. Это имя я встречал в романе Сынхвана. Она была женой О Ёнчжэ, но с Сынхваном знакома не была. Я ещё больше запутался. Почему она писала письма Сынхвану? И к тому же было их не одно, а целых девять.
Я развернул первое письмо.
Я уже несколько дней не сплю. Каждую ночь тихо выхожу во двор, чтобы подруга Ина не проснулась. Просто стою под яблоней. Похоже, что Ина беспокоится, видя меня в таком состоянии. С другой стороны, мне кажется, она поняла, о чём я мучительно думаю. Вчера она сказала мне следующее: «Хаён, поступай, как хочешь. Делай что угодно. Не для кого-то, а для себя».
Я ответила: «Хорошо».
После того убийства я ни разу не говорила о своей дочери. Потому что это для меня как дамба. Если она даст течь, то может полностью разрушить ограждения и затопить меня. Несмотря на это, я приняла решение об этом рассказать.
Правда, я не знаю, что я могу рассказать. В то время меня не было рядом с дочерью, и я ничем не могла ей помочь. Даже не знала, что с ней случилось. Я узнала о её смерти, только когда уже ничего нельзя было изменить. Я не знала, что произошло с моей дочерью, потому что находилась в Касабланке, чтобы продлить своё пребывание во Франции. Бродя в порту незнакомой страны, я была полностью погружена в своё горе и страдания, которые преподнесла мне жизнь.
О смерти дочери я узнала только после похорон. Я не могла ни есть, ни спать. Как ей было одиноко, страшно и больно! Когда я думала об этом, мне казалось, что тот факт, что я жива, – это страшное преступление. Я несколько раз пыталась покончить жизнь самоубийством, после этого еле нашла в себе силы жить. Жить с помощью гнева и ненависти к убийце дочери, прикрывая своё чувство вины. Конечно, я знала, что это меня опустошает.
Ваше первое письмо дало мне повод разозлиться ещё больше. Я решила, что вы бесстыжий циник. Потому что вы были писателем и написали про убийство моей дочери, ещё вы потребовали от меня, чтобы я всё рассказала о дочери, о себе и муже. Но, с другой стороны, я испугалась. Как вы узнали адрес, который не знает даже мой муж? А вдруг вы его пособник? Может быть, это его хитрый план вернуть меня в Корею?
Поэтому я связалась с родителями. Папа сказал, что это он дал вам мой адрес, и добавил, что вы человек, который сохранил заколку Серён и её ему передал. Поэтому страх ушёл, но гнев не исчез. Я подумала, что, даже если вы относились к моей дочери по-доброму, обращаться ко мне с такой бестактной просьбой нельзя.
Когда я получила вашу посылку, я была в большом замешательстве. Незаконченная рукопись толщиной с солидный словарь содержала жестокую правду, о которой я не знала. Я мнго раз думала, почему вы написали эту историю и так мучаете меня. Может, вы желаете денег и славы? Или просто хотите похвастаться перед людьми, что вы знаете то, чего никто не знает, впрочем, и не хочет знать. Я сожгла рукопись, но это не помогло. Я жила и живо представляла, как дочь переживала все эти ужасы. Последний образ моей дочери низверг меня в ад. Я вас ненавидела и решила, что если вы ещё раз пришлёте мне письмо, то ни за что не открою его, а сразу сожгу.
А вы оказались сообразительным. Когда я получила от вас третье письмо и увидела маленькую фотографию, приклеенную на конверте, я даже подумала, что вы, наверно, читаете мою душу, хоть нас и разделяет океан. Я не могла ни порвать, ни сжечь эту фотографию. Место на фото было для меня слишком знакомым. Когда я думала о дочери, она всегда возникала в памяти именно на фоне этой местности. Туманная дорога перед особняком, фонари, живая изгородь из туй, мужчина и мальчик, идущие вместе в сторону центральной дороги – именно они заставили меня открыть ваше письмо.
Вы сказали, что это его сын.
Вы сказали, что этот ребёнок сейчас загнан на край света.
Вы сказали, что вы хотите рассказать ему правду.
Вы сказали, что вы хотите его освободить.
Я подумала, что так нельзя. Нельзя этого допустить. Этот мальчик должен быть загнан в ещё более страшное место и ещё дальше, чем край земли. С петлёй на шее висеть ему над обрывом и долго-долго жить в страданиях, как живу я сейчас…
И вчера поздно вечером я стояла под этой яблоней. До рассвета я неподвижно стояла в темноте. И я увидела одного мальчика, ровесника моей дочери, которого я никогда раньше не видела. Даже не знала о его существовании. Как и моя дочь, он стоял перед лицом смерти, уготованной ему руками не одного человека, а целого мира. И я увидела еженедельный журнал под названием «Sunday Magazine», который вы мне прислали, и школьные протоколы о переводе и академотпуске, которые случались много раз, и жестокую руку мужа, которая выталкивает мальчика на край света. Я также видела множество рук, которые с осуждением, гневом и проклятием душили ребёнка, вцепившись в его шею. Среди этих рук я видела и свою.
Я буду писать вам письма в форме ответов на ваши вопросы. Хочу также предупредить вас кое о чём.
Я прожила с мужем двенадцать лет. Значит, я знаю его так же хорошо, как он меня. Но, несмотря на это, мне кажется, особой пользы не будет, если я начну рассказывать о нём от себя, потому что уверена: я во всем буду себя оправдывать. Я долго думала и решила, что буду писать о нём от его лица. Значит, вы будете задавать мне вопросы не о мне самой, а О Ёнчжэ. Или просто думайте, что вы получаете ответ не от меня, а от О Ёнчжэ.
У меня к вам просьба. Когда завершите роман, пришлите мне, пожалуйста, один экземпляр. Я тоже хочу знать правду.
Ина зовет меня с первого этажа завтракать. Мне пора идти.
С уважением,
Мун Хаён
Я вложил письмо обратно в конверт. На нём стояла дата отправления – 20 января этого года. Остальные письма я не читал. Мне было страшно. Страшно от её тоски, которую я узнал только много лет спустя, и от её жалости и снисходительности ко мне, которые я никак не мог понять. Я очень хотел сказать ей, чтобы она не жалела меня и не относилась ко мне снисходительно. Я ничего от неё не хочу.
У меня было такое ощущение, будто я увидел слёзы многочисленных жертв, мысли о которых я намеренно от себя отгонял. Стараясь не думать о них, я сел, повернувшись к окну, и посмотрел в него. Я долго-долго смотрел на стёкла, испачканные морской солью и грязью. Вдруг мне показалось удивительным, что я до сих пор смотрел на небо, облака, луну, падающие звёзды, дождь, метель, море и маяк через эти грязные окна. И я почувствовал внезапный голод.
Я пошёл на кухню. Набрал воды в кастрюлю и поставил на газовую плитку. Затем открыл дверцу кухонного шкафа и долго думал, что же я хотел отсюда достать? На глаза попалась кухонная тряпка, которая засохла комком, после того как её отжали. Кажется, она лежала там как минимум месяца три. То есть с ранней осени прошлого года, когда умерла жена председателя молодёжной организации.
Я взял тряпку и вышел. Стоя на ветру, я начал протирать окна своей комнаты. Из-под тряпки падали крупинки морской соли. Стёкла стали ещё грязнее и туманнее. Как и мои мысли в голове. Значит, О Ёнчжэ ещё жив? Мне показалось, что Мун Хаён в это верит. Есть ли основания у этой веры? Может быть, она верит этому, потому что верит, что он не может умереть? Может быть, Сынхван знал, что меня преследует О Ёнчжэ? Согласно письму Мун Хаён, это вполне возможно. Когда он это узнал? Почему О Ёнчжэ меня не убил? Возможностей у него было много. Почему он меня просто гонял с одного места на другое?
«Малыш». Услышав эти слова, я остановился. У ворот стоял председатель молодёжной организации.
«Что ты там делаешь? Оставил кастрюлю на включённой плитке».
Только сейчас я вспомнил, что хотел достать из кухонного шкафа не тряпку, а рамён.
«Кастрюля сгорела?»
Читать бесплатно другие книги:
