Семилетняя ночь Ючжон Чон

Сразу же раздался звонок.

«В чём дело?» – спросила Ёнчжу. Ынчжу глубоко вздохнула. Сейчас не время беспокоиться о том, что подумают другие. Ынчжу решила, что Ёнчжу сможет объективно оценить ситуацию. Может быть, даже подскажет выход, который она никак не могла найти сама.

«Вчера вечером…»

Вчера вечером Хёнсу протянул документы на развод. И с серьёзным, вполне трезвым видом сказал: «Давай разведёмся». Она рассмеялась. Она подумала, что муж допился до чёртиков и в конце концов сошёл с ума. Ынчжу спросила его: «А какая причина развода?»

«Я больше не хочу с тобой жить».

Ты что, не хочешь со мной жить? Ынчжу расхохоталась. Она не смогла сдержать смеха. Даже слёзы потекли из глаз. Это был хохот сумасшедшей, который трудно отличить от рыданий.

«Я отправил документы в компанию, которая всё устроит за нас. Если ты поможешь, можем развестись сразу, без срока на примирение. В документе я указал причину развода: насилие и алкогольная зависимость мужа».

У Ынчжу задёргались уголки рта. Смех исчез.

«Совона, дом, машину, всю мебель – всё забирай. Возможно, я не смогу платить тебе алименты. Однако я буду изо всех сил стараться и отправлять тебе всю зарплату. Я уверен, что ты можешь позаботиться о Совоне и хорошо воспитать его».

Ынчжу почувствовала, что это не пустая угроза. Хёнсу достал из кармана конверт и сберкнижку.

«Всё, что имею, я отдаю тебе. В конверте наличные, а это сберкнижка. ПИН-код такой же, как у зарплатного счёта. В Сеуле будет немного трудно, зато в пригороде сможете снять студию».

Студию? Наконец-то её рот открылся.

«Развод? Это ты решил? Ты думаешь, я живу с тобой, потому что так тебя люблю? Я до сих пор терпела тебя ради Совона. Ты знаешь об этом?»

«Я знаю. Прекрасно знаю. Поэтому больше не надо терпеть».

Хёнсу чётко произносил каждое слово. Ынчжу тоже старалась чётко и ясно излагать свои мысли.

«Ты не должен говорить мне про развод. Ты должен извиняться и обещать, что постараешься исправиться. Если ты в своём уме…»

«Я же об этом и говорю. Пока я с тобой, я не смогу нормально жить. От одного вида твоего лица я сразу пугаюсь. Слышу твой голос, и у меня моментально случается припадок. Мне страшно и ужасно жить с тобой бок о бок, поэтому я каждый день схожу с ума. Пока у меня не совсем поехала крыша, отпусти меня, пожалуйста».

Ынчжу почувствовала страшный удар в живот. Боль была такая же, как при родах Совона. Ынчжу казалось, что она еле дышит, словно её охватило пламя. Она достала из конверта деньги. Там было примерно сто купюр по десять тысяч вон. Она крепко сжала их в руке и, сильно дрожа, крикнула: «Ты меня боишься?»

Пачкой денег она влепила ему пощёчину.

«Из-за меня ты сходишь с ума?»

И опять ударила мужа.

«Со мной тебе ужасно?»

Она опять хотела его ударить, но Хёнсу перехватил её руку. Пачка упала на пол, деньги разлетелись во все стороны. Пустые холодные глаза Хёнсу смотрели на Ынчжу.

«Уходи. Завтра же уходи с Совоном».

Голос прозвучал резко, словно опустился шлагбаум.

«Если ты не уйдёшь, я тебя выгоню».

Хёнсу отпустил её, слегка оттолкнув, и вышел из комнаты. Она упала на пол посреди валяющихся купюр. Хёнсу требует развода. Как он посмел…

Было уже за полночь, но Хёнсу не вернулся домой. Ынчжу ходила из комнаты в гостиную и обратно и ждала его возвращения. В комнате Сынхвана было тихо. Только из-под двери просачивался свет лампы.

Два часа ночи. Ынчжу услышала, как открывается дверь. Но вошёл не Хёнсу, а Сынхван. Решив поначалу, что Сынхван отправился за Хёнсу, она ждала их в гостиной. Однако Хёнсу также вернулся один. Не обращая внимания на Ынчжу, он сразу рухнул в гостиной и уснул. Он был весь грязный, будто искупался в грязевой ванне. Ноги были босыми. Она ничего не могла поделать, разве что смотреть на него, стоя у двери. Она не столько злилась, сколько была в замешательстве.

Через некоторое время Сынхван вышел из комнаты, у него был такой же вид, как у Хёнсу. Наверное, он ходил за мужем, и вместе они напились до такого состояния.

«Может быть, у него другая женщина?» – спросила Ёнчжу.

Ынчжу ответила: «Я не глупая».

«Я не говорю, что ты глупая…»

«Что это за жена такая, если она не может узнать и уличить мужа в измене?»

«Тогда, наверно, с ним случилась какая-то беда».

«О чём ты?»

«Ну, может быть, он проигрался в казино, или украл деньги фирмы, или в пьяном виде с кем-то подрался. По его действиям очень похоже, что у него большие неприятности, с которыми он не может справиться».

«Хёнсу даже не умеет играть в карты. И красть он не умеет. Он никогда не дрался в пьяном виде и никого не бил».

«Но тебя же он в прошлый раз ударил?»

Ынчжу рассердилась. Ёнчжу сама сказала тогда, что одна пощёчина – это не удар, почему же она сейчас говорит об этом? Ынчжу еле сдерживалась, чтобы не бросить трубку. Но она терпела: ей очень нужна была помощь.

«Ну, что бы то ни было, у него нет никаких больших неприятностей. Даже если бы он что-то натворил, он бы первым делом обратился ко мне за помощью».

«Но он же сказал, чтобы ты всё забирала и что он не сможет платить алименты. Ещё сказал, что, пока будет возможность, он будет присылать тебе всю зарплату. Он даже поручил тебе Совона. Разве Хёнсу может просто так оставить тебе Совона? Он всё отдаст, кроме сына. Значит, что-то случилось. Случилось то, с чем он никак не может справиться. Это как раз логично. Ты представь, например, что ваше имущество арестуют? Значит, в такой ситуации самый верный способ защитить жену и ребёнка – это развод. Не так ли? Хотя странно, конечно, что он тебе ничего не рассказал. Поэтому ты всё-таки не злись, а разузнай всё как следует. Спроси у сотрудников компании или его друзей. Можно позвонить им, прикинувшись, что ты просто хотела узнать, как у них дела, и спросить между делом. Если Хёнсу не в силах решить эту проблему сам, то тебе надо ему помочь в этом».

Ынчжу вспомнила следователей, которые приходили к ним в прошлый четверг вечером. Они сказали, что хотят расспросить в связи с убийством Серён. И добавили, что это обычный опрос соседей. Тогда Ынчжу сказала им, что она готовит ужин, и попросила задавать вопросы поскорее. Первое, о чем её спросили: бывали ли они в этих местах до переезда сюда. Когда она сказала, что не бывали, они стали расспрашивать более подробно. Сказали, что обычно люди заранее приезжают посмотреть дом, в который переезжают. И уточнили: может быть, Хёнсу один приезжал сюда раньше? Они также спрашивали, не попадала ли их машина в аварию, так как заметили на ней следы ремонта.

Ынчжу не хотела рассказывать детективам, что именно это было причиной ссоры и они до сих пор с Хёнсу не разговаривают. Вместо этого она сказала полицейским, что машина куплена на её имя. Если бы машину ремонтировали после аварии, то ей бы об этом сообщили из страховой компании, поэтому она не могла бы не знать о ремонте. Несмотря на её логичные ответы, они ушли не сразу, а продолжали свои расспросы больше тридцати минут.

В тот день Ынчжу не придала их визиту особого значения. Она подумала, что это обычная проверка.

Ынчжу позвонила первым Киму Хёнтхэ и спросила: не попадал ли Хёнсу в аварию? Ким Хёнтхэ сказал, что вряд ли. И добавил, что после лишения прав за вождение в пьяном виде Хёнсу стал водить машину аккуратнее. При словах «вождение в пьяном виде» и «лишение прав» у Ынчжу ёкнуло сердце. Когда она позвонила Киму Канхёну, с которым Хёнсу учился в школе, тот сказал, что 27 августа Хёнсу приезжал к нему в пивную. Они вместе пили до восьми вечера, но он не заметил, когда ушёл Хёнсу. Затем Ынчжу позвонила в автомастерскую, куда обычно ездил Хёнсу, и спросила: не ремонтировал ли он у них машину в последнее время? Вместо ответа хозяин мастерской спросил: «Что-нибудь случилось?» – и сказал, что к нему приезжали следователи и интересовались тем же самым.

Ынчжу закрыла сотовый, ей стало страшно спрашивать дальше. Куда бы она ни звонила, все рассказывали то, что ей даже трудно было себе представить. Пьяное вождение, лишение прав и эти таинственные сутки, начиная с отъезда из пивной до субботнего дня, когда он вернулся домой. И следователи, которые копаются в делах Хёнсу… Что же он натворил? Вдруг она вспомнила песню, которую услышала за день до переезда, снимая бельё с веревки на лоджии.

Чёрный-чёрный от загара старший сержант Чхве из Вьетнама наконец-то вернулся.

Плотно закрытый рот и очень тяжёлая каска…

Младший брат обрадовался и бросился ему в объятия. И все обнимали его…

Это пел очень пьяный человек. По голосу она узнала Хёнсу. Ынчжу открыла окно, посмотрела вниз и действительно увидела Хёнсу, который шёл, шатаясь из стороны в сторону. Ынчжу страшно рассердилась и ушла в свою комнату. А теперь это показалось ей странным. Хёнсу никогда не пел эту песню. Если быть точнее, он вообще никогда не пел. Потому что Хёнсу нравились только водка и бейсбол. А радость ему доставлял лишь Совон.

Охватившие её гнев и смятение постепенно угасали. Их место заняли новые вопросы. Разве раньше он пил так сильно, как сейчас? Разве раньше он бил меня или говорил мне грубые слова? Разве раньше он запрещал мне работать? Не было такого. Значит, его поведение в течение этих двух недель стало ненормальным. Последним, кому она позвонила, был Сынхван. Ынчжу спросила, точно ли Хёнсу не приезжал к нему до переезда. Сынхван ответил, что не приезжал. Ынчжу глубоко вздохнула. Не может такого быть. Нет, конечно, нет.

Раздался стук в дверь. Женщина с длинными прямыми волосами стучала в окно охранного поста. Ынчжу, прикрыв трубку рукой, открыла окно.

«Будьте добры, займитесь уборкой в библиотеке. Сегодня в одиннадцать часов мы собираемся в комнате для занятий».

Женщина с длинными прямыми волосами пошла в дом. Она была одной из нескольких женщин, которые по вечерам, надев шорты, занимались бегом на центральной дороге. Ынчжу взяла пылесос и направилась в библиотеку.

Библиотеку использовали в качестве игровой зоны для детей и места собрания женщин, проживающих в казённых квартирах. Похоже, что её вообще построили именно для этих целей. Стены и пол в библиотеке были из кипариса, окна выходили на юг, поэтому она хорошо освещалась солнцем. Там лежало много игрушек и игр, были качели и огромные шары, стоял книжный шкаф, наполненный книгами. В углу ещё один шкаф со спортивным инвентарём для открытой спортивной площадки: баскетбольный мяч, алюминиевая бита, бейсбольные перчатки…

Женщины из казённых квартир использовали библиотеку и как учебный класс для детей. Там проводили уроки по чтению, написанию сочинений, английскому языку, отработке иероглифов и т. д. Преподавали по очереди сами женщины. Поэтому они часто собирались здесь под предлогом подготовки материалов. Квак, который называл подобные собрания «теплицей сплетен», посоветовал Ынчжу не разговаривать с ними, если она не хочет, чтобы начали сплетничать о ней. Ынчжу пропылесосила пол и вытерла пыль с книжного шкафа. Чтобы избавиться от разных навязчивых мыслей, она убиралась очень старательно. Когда она заканчивала уборку, вошли женщины. Одна из них спросила Ынчжу:

«С вашим ребёнком всё в порядке?»

А женщина с веснушками на переносице добавила:

«Я слышала, что твоего ребёнка напугал шаман?»

«О чём вы?..»

Увидев удивление на лице Ынчжу, Веснушка удивилась ещё больше:

«Похоже, ты ничего не знаешь. Как же так? Ты же мама. Вся деревня об этом говорит».

«Вы говорите про того шамана, который приезжал на похороны девочки?»

Голос Веснушки стал раза в два громче:

«Боже мой! Ты правда не знаешь? Я слышала, что в тот день твой муж хотел задушить этого шамана. Слава богу, его остановил один молодой человек, поэтому беды не случилось. Муж тебе разве не рассказывал?»

«Я совсем не понимаю, о чём…»

«Честно говоря, мы сами тоже не видели, – сказала Прямоволосая. И подробно рассказала обо всём, что случилось в субботу на причале. – Квак, когда осматривал территорию, увидел, что ваш сосед, взяв мальчика на закорки, бегом несётся домой… Вы в тот день не были дома?»

Ынчжу почувствовала, что её бросило в жар. В день похорон Сынхван подошёл к ней и сказал, чтобы она сходила домой, а утром в воскресенье Квак неожиданно спросил, всё ли в порядке с сыном. Ынчжу вспомнила про картину, которую принёс О Ёнчжэ. Наверно, он приходил, чтобы посмотреть, как себя чувствует Совон, так как сам всё это и устроил. Совон сказал тогда, что эту картину нарисовала умершая девочка. Поэтому Ынчжу и выбросила её в мусорный ящик. Такую неприятную вещь она не могла повесить в комнате Совона. Из-за этого Совон рассердился и до сих пор с ней не разговаривал. Когда Ынчжу пыталась с ним заговорить, он безразлично смотрел на неё и ничего не отвечал. При этом глаза Совона очень напоминали глаза его отца. Глаза у них обоих всегда вызывали в Ынчжу чувство одиночества.

Ынчжу почувствовала, что возвращается гнев, который она еле-еле погасила в себе. Как получилось, что она одна не знает о том, что знает вся деревня? Почему Хёнсу, Сынхван и Совон молчали и ничего не рассказывали ей? Разве можно было выставлять её такой глупой и безответственной? Может быть, следует потребовать от мужа объяснений? Нет. Надо сначала позвонить О Ёнчжэ и спросить, с какой целью он подарил картину своей умершей дочери. Когда Ынчжу собиралась уходить, её остановила Веснушка: «Там, в книжном шкафу, стоит моющее средство. Тряпка у тебя есть, поэтому вымой, пожалуйста, окно. Мужчины всегда моют только самые заметные места, поэтому окно не очень чистое».

Ынчжу посмотрела на неё и вспомнила, что Квак всегда обращался к этой женщине с особенным уважением. Не знаю, чья ты жена. Может быть, жена управляющего дамбой? Но почему ты мне тыкаешь?

Ынчжу, поджав губы, достала моющее средство. А женщины тем временем уселись за стол. Всё происходило, как ей и рассказывали. Вроде интеллигентные женщины, а болтали они обо всём на свете, перемывали другим кости и сплетничали. Прежде всего их интересовала история семьи девочки Серён. Они говорили, что Ёнчжэ хранит прах Серён не в урне на кладбище, а дома в холодильнике. Они говорили также, что полиция подозревает О Ёнчжэ в убийстве собственной дочери.

«Я же вам говорила: отец рано или поздно её убьет. Его жена правильно поступила. Если бы она не сбежала, то наверняка тоже погибла бы вместе с дочерью. Кто знает?» – говорила Прямоволосая, а Веснушка, хотя и поддакивала, но не преминула предостеречь: «Ты поаккуратней выражайся. И у стен есть уши». – И показала глазами на Ынчжу. Ынчжу повернулась в их сторону и посмотрела прямо на Веснушку, скрестив руки на груди. Это кого она назвала сейчас стеной?

«Что ты там делаешь? Если закончила мыть, тогда ступай», – сказала Веснушка.

Ынчжу вышла из библиотеки. От гнева её ноги дрожали, а в голове кипело. Она чувствовала себя оскорблённой, осознавая, что к ней так относятся из-за того, что она охранник. Ынчжу была этим шокирована, хотя и понимала, что обращение к ней как к охраннику вполне естественно. Нет, всё это из-за Хёнсу. Она никогда не мечтала о жизни жён других бейсболистов, которые ходили на модные показы, но муж как минимум должен был сделать всё, чтобы её так не оскорбляли. В своё время Хёнсу был против её работы охранником, но это его не извиняет. Если бы он был настоящим главой семьи, она бы не устроилась на это место, даже если бы он настаивал.

Ынчжу сварила две упаковки рамёна и съела всё одна. После этого гнев утих, но опять вернулось беспокойство. Она позвонила мужу.

«Да, слушаю», – ответил он. Голос его был тихим.

«Я хочу спросить тебя об одной вещи, – сказала она. – В тот день, когда я попросила тебя приехать сюда посмотреть квартиру, ты приезжал или нет?»

Хёнсу долго молчал. В эти мгновения адское пламя сжигало Ынчжу.

«Не приезжал», – наконец ответил муж.

Ынчжу успокоилась. Она решила не узнавать, почему так и что случилось в тот день; она решила поверить ему на слово и больше об этом не думать.

«Тогда всё нормально».

Она положила трубку и вышла из дома. Всё время у неё перед глазами возникали имена. Кан Ынчжу. Чхве Совон. Чхве Хёнсу. Имена, которые она написала в прихожей своей квартиры в городе Ильсан.

Она убралась возле контейнеров для мусора. Тщательно помыла бак для компоста. Затем подмела дорогу перед домом, вымыла лестницы. Закончив уборку, она с тряпкой пошла в библиотеку. Стараясь убежать от собственных мыслей, она убирала её уже третий раз за день.

После обеда в четверг прибыла команда технических сотрудников из головного офиса. Хёнсу, сопровождая их, попал на остров с сосной, запретное для всех место. По площади и по форме остров был похож на площадку для питчера. Земля была покрыта травой, сосны-близнецы – стоявшее в центре было раза в три толще, чем Хёнсу. Столб, на котором закрепили камеры наблюдения, находился рядом с сосной. Всего установили две камеры с инфракрасным излучением, каждая охватывала участок с углом обзора в сто восемьдесят градусов. Хёнсу, стоя под соснами, позвонил на охранный пост у главных ворот: «Видите меня?»

Из телефона раздался весёлый голос: «Видно даже волоски у вас в носу».

Заменили и камеру наблюдения на причале. А на вершине водонапорной башни установили огромный прожектор. Хёнсу в подавленном состоянии смотрел на эти технические новшества. Теперь они могут показать его сны всему миру. Хёнсу не знал, как пережить предстоящую ночь. Он мог рассчитывать только на везение. Либо он всю ночь будет бодрствовать, либо всё вокруг окутает туман, который окажется сильнее прожектора и инфракрасного луча.

Когда инженеры уехали, Хёнсу выпил две таблетки от страшно мучившей его головной боли. Глаза покраснели, уши заложило. Появилась боль в мышцах, сопровождаемая жаром. Хёнсу подумал, что сильно простудился. И было немудрено: не одну ночь он бродил под дождём, как бешеный пёс. И даже если у него что-то похуже, чем простуда, он в этом сам и виноват.

С семи часов вечера земля погрузилась в сумерки и туман. Хёнсу, который до сих пор сидел на охранном посту у главных ворот, поднялся. Уходя, он сказал ночному дежурному Паку:

«По дороге домой я хочу зайти на набережную, а ты последи, пожалуйста, за экраном. Давай посмотрим, что сильнее – новая техника или туман».

Пак ответил:

«Когда вы подойдёте к причалу, я дам вам знать».

Приблизившись к входу номер один, Хёнсу увидел очень яркий белый свет. Наверно, включили прожектор. Его луч охватывал очень широкое пространство, как свет маяка. Было видно, что он перемещается, совершая обороты в триста шестьдесят градусов. Луч мог бы даже добраться до первого моста, если бы местный волнистый ландшафт не преграждал ему путь. Хёнсу повернул за угол, миновал водонапорную башню и подошёл к причалу. В этот момент он получил сообщение от Пака:

Техника победила.

Хёнсу вышел на дорогу, ведущую к ферме Серён. Там было место, куда Совон ходил каждый день после обеда. Он сказал, что ходит туда покормить кота.

«Одному же страшно туда ходить».

На эти слова отца Совон улыбнулся. Его глаза говорили: за кого ты меня принимаешь?

«Может быть, сразу оставишь там много корма, и не надо будет ходить каждый день».

«Тогда Они расстроится. Он всякий раз выходит на дорогу и встречает меня».

Хёнсу все-таки беспокоился, что ребёнок ходит один в такой тёмный загон. Кроме того, ему было любопытно, что это за место. Поэтому он подумал, что надо бы туда сходить и посмотреть. Пока он поднимался по дороге, свет от прожектора раз пять проходил через лес. И Хёнсу неизменно оборачивался. У него было такое чувство, будто кто-то, высунув голову из озера, наблюдает за ним. Кто-то, кого он никогда не сможет забыть.

Хёнсу вошёл в загон, словно от кого-то прячась. Внутри было достаточно темно, но он сразу нашёл убежище Они. На полу лежал розовый плед, неподалеку стояли две пластиковые миски с водой и кормом. Рядом лежали средство от комаров и фонарик. Он подумал, что их, наверно, дал Совону Сынхван. Хёнсу взял фонарик и включил его. Свет был довольно ярким, несмотря на маленький размер фонаря. Он выключил его, положил на место и вышел оттуда. Место, конечно, не то чтобы очень уютное, но и опасности он не почувствовал.

Ещё не совсем стемнело. Хёнсу присел на настил под деревом хурмы. Головная боль все усиливалась. Он достал из кармана рубашки две таблетки. Запить было нечем, и он просто разжевал их и проглотил. Вкус был горьковатый, но он проглотил всё без остатка. Хёнсу сразу почувствовал, как обезболивающее средство упало в пустой желудок. Он прислонился к дереву и закрыл глаза, дыша прохладным вечерним воздухом, и вспомнил, что было утром.

Он проснулся от звонка будильника и сразу понял, что его взмокшее тело укрыто одеялом, а лежит он на матрасе. Он догадался, что о нём позаботился Сынхван. Хёнсу боялся Сынхвана, который наверняка знал, что Хёнсу каждый день рано утром уходит куда-то, и знал, куда исчезли его кроссовки. Знал, но не спрашивал. Что он замышляет? Хёнсу очень хотелось спросить, почему он ни о чём не спрашивает. С другой стороны, он чувствовал перед ним вину. Где-то глубоко в сердце у него было даже доверие к нему. Было чувство, что он мог бы стать ему другом. Хёнсу хотелось рассказать Сынхвану то, что он не рассказывал ни маме, ни Ынчжу. Ему захотелось сбросить с души бремя, которое он носил двадцать пять лет, сбросить его перед человеком, которого узнал совсем недавно. Хотел попросить его о помощи. Но это была вера, ничем не подкреплённая, и желание, которое никогда не сбудется. Хёнсу прекрасно понимал, что только он сам может себе помочь.

Но сделать он мог очень мало. Был только один способ избавить Совона от клейма сына-убийцы. Отдалить от себя жену и сына. Когда завершится развод, он, конечно, не сможет полностью оградить их от пересудов, но в какой-то мере это станет зонтком, укрывающим их от опасности. Что ему предпринять дальше, можно будет решить и после развода, а пока необходимо подождать. Не важно, что он будет делать. Можно явиться с повинной, или жить в ожидании, пока его не арестуют, или покончить с собой.

Целые сутки он разрабатывал все эти планы. Затем стал претворять их в жизнь. Открыл счёт в банке, достал все заначки и, пока на рабочем месте не было остальных сотрудников, быстро нашёл в Интернете агентство по бракоразводным процессам. С чувством, словно выпускает в море бутылку с просьбой о помощи, он заполнил документы на развод. Конечно, он знал, что нелегко будет сообщить об этом Ынчжу. Она даже не пошевельнётся и останется непреклонной, как тюремные ворота, пока не осознает всю серьёзность происходящего. Её невозможно будет убедить. Она никогда не верила даже его объяснениям, на что он тратит ежедневно выделенные ею десять тысяч вон.

Он должен обо всём ей рассказать, чтобы они смогли спокойно развестись. Она, конечно, не сможет его понять, но развестись тогда будет легче. Когда дело касается Совона, она становится бесстрашнее любого супермена. Он знал это, но не мог решиться. Как можно открыть всю правду женщине, которая хохочет тебе в лицо, получив документы на развод? Поэтому он сказал ей совсем неожиданную правду. Нет, вернее не неожиданную правду, а ту, о которой он мечтал, которую много раз представлял себе – как он скажет ей, что больше не хочет с ней жить.

Звонок Ынчжу в обеденный перерыв оказался похожим на корень дерева, торчащий из земли. Он весь день спотыкался об этот корень.

«Я хочу спросить тебя об одной вещи. В тот день, когда я попросила тебя приехать сюда посмотреть квартиру, ты приезжал или нет?»

Он сразу понял. Наконец-то Ынчжу почувствовала что-то неладное. Значит, у него появилась возможность обо всём ей рассказать. Однако он сидел с остальными сотрудниками за обеденным столом – момент для признания был неподходящим. Он, еле проглотив кусок картошки, ответил: «Не приезжал». Ынчжу без колебаний сказала: «Тогда всё нормально». Она положила трубку, а Хёнсу навсегда потерял возможность ей открыться. Хёнсу был уверен, что она больше не спросит его об этом. По её голосу чувствовалось, что она успокоилась и больше не намерена возвращаться к этой теме.

У бесстрашной Ынчжу тоже были дела, с которыми она не могла справиться. Наверно, все люди избегают страшной правды, от которой никуда не деться. Такова уж человеческая натура.

«Добрый вечер!»

Услышав знакомый голос, Хёнсу очнулся. Он открыл глаза и увидел Ёнчжэ с фонариком.

«Ой! Где вы так повредили руку?» – спросил Ёнчжэ, указывая на левую руку Хёнсу.

«Чтобы попить крови, я сделал дырку», – глядя в глаза Ёнчжэ, ответил Хёнсу. Ёнчжэ засмеялся. Но смех прозвучал фальшиво: в нём как бы таилось острое лезвие ножа.

«Наверно, не так это серьёзно, как кажется, раз вы шутите над этим… Что вы тут делаете?»

Голос Хёнсу был размеренным, сердце билось ровно, мысли в голове успокоились: «Настроение не очень, поэтому я вышел прогуляться».

«Да, я слышал, что вы сегодня заменили камеры на острове с сосной. Теперь всё хорошо видно?»

«Ещё не знаю. Когда ночью опустится туман, тогда и узнаем, – сказал Хёнсу и добавил: – На сегодня моя смена закончилась».

Хёнсу поднялся и пошёл вниз по дороге. Он шёл, глядя только вперёд. Можно было и не посматривать себе за спину, всё и так было понятно. В его затылок, словно крючок, был воткнут взгляд Ёнчжэ. Хёнсу совсем не помнил, как он спустился по наклонной дороге. Когда он вдруг осмотрелся, то понял, что стоит на смотровой площадке, держа в руке бутылку сочжу. Он уставился на бутылку в руке. Хёнсу подумал, что не сможет сегодня вечером опьянеть, даже если выпьет всю бутылку. Но Хёнсу и не мог сегодня пить. Нельзя было пить. В пьяном состоянии невозможно победить мужчину из сна. В его сердце боролись два голоса. Один говорил: «Хватит, умри». Другой: «Лучше сдавайся». Хёнсу бросил бутылку с сочжу вниз.

Хёнсу ушёл со смотровой площадки, когда было за полночь. Он зашёл в магазин видеокассет и взял напрокат два фильма ужасов. Сегодня Ынчжу не ночует дома, но он всё равно не хотел ложиться на кровать в комнате. Лучше бодрствовать, сидя в гостиной.

В гостиной было темно. Как и в комнате Совона. В прихожей стояли две пары обуви. Баскетбольные кроссовки Совона и трекинговые ботинки Сынхвана. Хёнсу положил кроссовки в стиральную машину, налил в таз холодную воду и поставил его сверху на крышку стиральной машины. Когда он её откроет, таз упадёт и произведёт грохот, который сможет любого пробудить от глубокого сна. Хёнсу думал, как и накануне, поставить стулья в прихожей, но вспомнив о Сынхване, оставил эту затею. Вместо этого Хёнсу включил на телефоне функцию будильника с интервалом в тридцать минут, а чтобы не разбудить других, воткнул в телефон штекер наушников. Всё было готово. Оставалось просто смотреть фильмы. Конечно, нельзя было всё время бодрствовать, но сейчас он не должен засыпать. Он поставил видеокассету, убавил звук и сел на диване в гостиной.

Фильм обманул его ожидания. Он был не таким страшным, чтобы от него волосы вставали дыбом и рассеивалась дрёма. Зомби толпой жрали ужасную еду и ходили туда-сюда. А в другом фильме главным героем был интеллигентный вампир, который что-то очень долго и нудно рассказывал. Хёнсу чувствовал, что глаза тяжелеют. Через некоторое время он уже не видел субтитров, глаза не фокусировались ни на чём, и даже страшная головная боль куда-то ушла. Когда прозвучал третий звонок будильника, Хёнсу встал и выпрямился, а после четвёртого опустил голову и стал клевать носом. Ещё совсем недавно он пытался заснуть с помощью алкоголя. А с тех пор как появился мужчина из сна, в определённое время его начинало очень сильно размаривать. Не важно где и каким образом. Даже когда Хёнсу шёл, его все равно начинал подкашивать сон. Хёнсу изо всех сил старался поднять тяжёлую, как земной шар, голову, и смотреть фильм. Оставалось два часа… надо было держаться…

Хёнсу почувствовал, как внутри него зашевелился мужчина, он вставал. Мужчина взял в руки по трекинговому ботинку и стал спускаться по лестнице. Хёнсу пошёл за ним. Всё исчезало в тумане: фонари перед особняком, сирень во дворе, мокрая стена сто первого дома. Хёнсу показалось, что за окном он увидел лицо Ёнчжэ. Хёнсу не удивился. Не было времени удивляться, потому что лицо быстро исчезло. Мужчина уже выходил через калитку. Хёнсу побежал за ним и посмотрел поверх калитки.

Как по волшебству, туман рассеялся. На небе стояла полная луна с красным оттенком. Под лунным светом поля, засеянные сорго, тоже стали красными, словно ярко горящий огонь. Тропинка между полями отливала белым светом, как лестница, ведущая к небесному раю. Мужчина, стоя посередине дороги, подал рукой сигнал: иди сюда, всего один шаг и сможешь войти.

Хёнсу с удовольствием сделал шаг за калитку. В этот момент очень острые и крепкие зубы вонзились в его ногу. Страшная боль, словно раздробилась кость, выдернула его из потустороннего мира в реальность. С криком он открыл глаза.

Его окутал туман. Будильник на его мобильнике громко звенел. Над головой на калитке светила лампа. Босая нога, ступившая за калитку, угодила в капкан. Мощный и с острыми зубами, как у крокодила. Капкан. Страшная боль охватила ногу и поднялась до поясницы. Он схватился за ногу и упал навзничь. Он изо всех сил пытался раздвинуть створки капкана, но это было невозможно, потому что вернулся Воротила. Хёнсу точно помнил, что шёл, словно маршируя, с кроссовками в руках, но сейчас левая рука совсем не двигалась. Она повисла и качалась, как маятник в настенных часах. Одной правой рукой он ничего не мог сделать. Чем настойчивей он старался избавиться от капкана, тем глубже вонзались в плоть его зубцы. Вся нога была в крови, которая била фонтаном и сочилась на землю. Хёнсу опустил ногу и изо всех сил стиснул зубы, но всё равно застонал.

«С вами всё в порядке?»

Из-за спины донёсся осторожный голос, и вскоре перед ним возник Сынхван. Приговаривая «Боже мой! Боже мой!», Сынхван положил фонарик на землю, раздвинул челюсти капкана и освободил ногу Хёнсу. Затем снял с себя рубашку и перевязал ею рану.

«Вставайте».

Сынхван положил руку на плечо Хёнсу и изо всех сил пытался его поднять. Хёнсу не мог помочь Сынхвану. Голова сильно кружилась. Лес перевернулся. Сознание улетело далеко к горизонту.

«Пожалуйста, вставайте, – доносился из-за горизонта тихий голос Сынхвана. – Я не могу вас нести».

Хёнсу совсем не хотелось вставать. Он откинул руку Сынхвана и потянулся своей, ища что-то возле ног. Левая рука по-прежнему бессильно висела. Правая, которая ощупывала землю, нашла что-то и подняла с земли. Это были кроссовки Совона. Одну он обнаружил у калитки, другую – немного дальше под деревом. Как только Хёнсу нашёл кроссовки, он сразу закрыл глаза. В его дыхании послышался лёгкий храп. Либо он опять заснул, либо потерял сознание – Сынхвану трудно было понять. Только одно было ясно: он не может его нести. Надо обязательно его разбудить и заставить встать на ноги.

Сынхван побежал по заднему двору сто второго дома. Через открытое окно он влез в комнату. Совон ждал его, сидя на кровати. Видно было, что он очень напряжён, словно ёжик, который натолкнулся на змею.

«А папа?»

«У калитки».

Некогда было объяснять ситуацию и не было времени снять обувь. Сынхван в трекинговых ботинках бросился в гостиную, схватил рубашку от формы Хёнсу, которая лежала на диване, и стал в её карманах что-то искать. Насколько ему было известно, там должны были быть ключи от машины. Хёнсу всё всегда клал в верхний карман. Кошелёк, листочки для записи, визитки, сотовый… Только ключа там не было. В брюках он нашёл лишь две монетки по сто вон. Сынхван начал непроизвольно дёргаться.

«Что вы ищете?» – подойдя, спросил Совон.

«Ты знаешь, где ключи от машины отца?»

«В кухонном ящике. Мама забрала их. Сказала, что офис недалеко, и велела ходить туда пешком, чтобы не тратить бензин».

«Ты можешь их принести?»

Вскоре ключи от машины оказались в руке у Сынхвана.

«Я тоже пойду с вами», – сказал Совон.

Сынхван задумался. Ему и Хёнсу, обоим нужна чья-то помощь. Но вряд ли можно получить её от Ынчжу, которая сейчас находится на охранном посту. Хёнсу шёл в состоянии глубокого сна и угодил в капкан. Как полагал Сынхван, в гораздо более опасном состоянии, чем раненая нога, находилось сознание Хёнсу, которое, получив сильнейший шок, стало абсолютно уязвимым. Если ещё добавить к этому внешний раздражающий фактор, тогда может случиться такое, отчего надломленная защитная система сознания рискует совсем разрушиться. И если уж брать кого-то в качестве помощника, то только человека, который может его успокоить. Конечно, Совон был самым подходящим для этой роли. Надеясь, что он не ошибся, Сынхван сказал: «Если ты обещаешь, что не разнервничаешься, тогда я возьму тебя с собой».

Но он зря беспокоился. Совон, увидев лежащего у калитки отца, не испугался и не бросился к нему. Даже увидев его окровавленную ногу, Совон не закричал и не заплакал. Просто присел рядом с отцом и разбудил его, тихо шепча ему, словно заклинание: «Папа, открой глаза. Вставай. Надо идти в медпункт».

У Сынхвана было такое ощущение, будто он увидел чудо. Хёнсу, который, казалось, совсем лишился сознания, открыл глаза. И потом встал, опираясь на руку Сынхвана. Конечно, Хёнсу волочил ногу и крепко держался за Сынхвана, но всё-таки он своим ходом добрался до машины и сел в неё.

Дверь в медпункт открылась спустя пять минут после того, как они начали в неё стучать. Процедура длилась больше двух часов. Врач израсходовал три бутылки физиологического раствора. Полностью промыл рану и зашил её, сделал рентген и наложил гипс, взял кровь для анализа и поставил капельницу с раствором Рингера, потом сделал целых пять уколов и только после этого оставил Хёнсу отдыхать в процедурной. Совон сидел рядом с отцом, который, измотанный, лежал на кушетке. В это время Сынхван в одной футболке находился в кабинете врача и отвечал на вопросы.

«Вы каждый раз привозите раненых именно поздно ночью? Надеюсь, на этот раз привезли знакомого».

У врача была хорошая память, он прекрасно помнил события трёхмесячной давности. Сынхван из всех вариантов ответа выбрал, казалось, самый правдоподобный: «Он мой брат».

«А-а-а… Тогда тот другой был вторым братом? Вы случайно ничего от него не слышали?»

Сынхван удивился и посмотрел на врача.

«Я всё очень подробно рассказал ему по телефону и велел самым внимательным образом следить за пациентом».

«Ну, о чём вы…»

«В тот день, когда он порезал вену, сюда позвонил его младший брат. Он спросил меня, была ли это попытка самоубийства, и я ответил, что, возможно, это регулярное мазохистское действие, поэтому лучше проконсультироваться с психиатром. Вы не водили его к нему? Хотя вижу, что нет».

Сынхван задумался. Он слышал, что младший брат Хёнсу живёт в Сеуле, но как он в такое раннее утро узнал, что Хёнсу поранился, и позвонил сюда? Тем более что вряд ли Хёнсу сам ему об этом сообщил.

«Как бы то ни было, ему сегодня повезло. Конечно, рана глубокая, и кость сломана, но она не раздробилась, и связки целы. А у животного, если оно попадает в капкан, лапа ломается пополам».

«Тот, который представился братом, как его зовут?»

Врач на вопрос Сынхвана сделал недоумённое лицо: «А что? Какие-то проблемы?»

«У него, кроме меня, больше нет младших братьев».

«Тогда кто это был? Не проверив, я обычно никому не говорю о состоянии больного, но тот назвал даже точный номер паспорта пациента».

«Вы случайно не записали его номер телефона?»

«Не записал, но поскольку это было четыре дня назад, думаю, он остался на телефоне».

«Вы можете его найти?»

Врач, немного волнуясь, начал искать.

«Судя по времени, я думаю, что вот этот номер. Он мне звонил прямо перед обедом».

6 сентября, 11:50. У номера был код города С. Сынхван записал его в свой мобильный.

Сейчас уже 6:50. Надо отвести Совона домой. Пора позвать Ынчжу. Когда Сынхван вошёл, Совон встал. По выражению его лица было видно, что ему не терпится узнать, что сказал врач.

«Ему сделали обезболивающий укол, поэтому на время он не чувствует боли. Но рана глубокая, поэтому будет долго заживать».

«Он должен остаться здесь?»

«Нет, ему надо поехать в большую больницу, где есть ортопедическое отделение. Там он должен пройти курс лечения».

Совон кивнул. А Сынхван дал ему поручение: «Ты пойдёшь к маме и скажешь ей то, что я скажу. Только будь осторожен, чтобы мама не сильно испугалась».

«Хорошо. Я попробую».

«Скажи ей, что папа утром пошёл погулять в лес и попал в капкан. Сейчас он после лечения спит под капельницей. Хорошо?»

Совон кивнул головой. Сынхван проводил его до двери, затем прошёл к телефонной будке. Он набрал номер, который записал себе в мобильный. Ответил женский голос: «Спасибо за звонок. Стоматологический центр О Ёнчжэ».

Сынхван повесил трубку. Он и так уже догадывался. О Ёнчжэ и Хёнсу – оба были в схожей опасной ситуации, но находились на противоположных полюсах. О Ёнчжэ был отцом убитого ребёнка, он походил на огромный автомобиль, который с большой скоростью несётся к своей цели, готовый даже к лобовому столкновению. А Хёнсу с большой вероятностью является этим убийцей. Он напоминал тонущий корабль. Между этими двумя полюсами «что-то» происходит. Сынхван никак не мог понять что. У него не было никаких зацепок, чтобы найти отгадку, и поэтому было страшно.

Сынхван пошел к Хёнсу. Тот тихо стонал. Стон был похож на плач. Выражение лица было таким, словно он видит кошмары. Сынхван слегка потряс его за плечо.

«Хёнсу!»

Хёнсу открыл глаза. Он замер, его взгляд был направлен в пустоту. Казалось, что дыхание остановилось. Открыв рот, Хёнсу не выдыхал, словно человек, который во время сна сильно храпел и, запнувшись, перестал дышать.

«Хёнсу!»

Взгляд Хёнсу медленно скользил по пустоте и, наконец, встретился со взглядом Сынхвана. Во взгляде Хёнсу можно было уловить, что он только что всплыл на поверхность сна. Из приоткрытых сухих губ послышалось дыхание, напоминающее звук свирели. Оно было кисловатым и горячим.

«Как вы, ничего? Позвать врача?»

Взгляд Хёнсу намертво остановился на Сынхване и не двигался. В его глазах отражалось очень многое из того, что он хотел сказать. Гнев и страх, отчаянная попытка человека, который хочет убежать от реальности, отчаяние человека, стремящегося к мраку. Сынхван убрал руку с плеча Хёнсу. На душе было тяжело.

«Дай, пожалуйста, стакан воды», – сказал Хёнсу после долгого молчания. Сынхван налил воды в бумажный стаканчик, который стоял на столе. Хёнсу привстал на кушетке и залпом его выпил. Затем снова воцарилось молчание. Судя по позе Хёнсу, он не собирался опять ложиться. Его выражение лица ясно говорило, что он хочет что-то сказать. Сынхван подложил подушку под спину Хёнсу.

«Ты когда-нибудь видел огромное поле сорго, которое простирается до горизонта?»

«Нет. Я видел только небольшое поле на склоне горы».

«У сорго, растущего в поле, обычно длинный стебель и крупные зёрна. Меньше чем за три месяца зёрна созревают и наливаются багрянцем. В летнюю ночь, когда светит луна и дует ветер, поле сорго выглядит словно море, волны которого побагровели. В деревне, где я родился и вырос, было такое поле. За ним возвышалась огромная тёмная каменистая гора, заслонявшая горизонт. Она была похожа на пустыню. Из сухой потрескавшейся земли, как дым, поднимался туман. В воздухе стоял солёный запах, потому что вдали, за горизонтом, было море. Как-то я вместе с другими детьми поднялся на эту гору и смотрел оттуда на море. С противоположной стороны у подножия горы находилась маленькая деревушка, и на очень высоком обрыве стоял белый маяк…»

Хёнсу прислонился затылком к стене и посмотрел в окно. Опять пошёл дождь.

«Мы называли эту деревню Деревней с маяком».

Глаза Хёнсу опять будто уставились во тьму.

«В тёмную ночь, когда не было луны, я обычно один доходил до края поля сорго. Чтобы увидеть свет маяка, мерцающий за горизонтом. Мне было двенадцать лет, когда я начал заниматься бейсболом в школьной секции. В то время я очень хотел стать настоящим бейсболистом. Взрослые много раз велели мне не ходить в поле сорго, когда на небе нет луны. Потому что стебли достигали двух метров в высоту и впереди ничего не было видно, к тому же проходы между рядами были очень запутанными, и ребёнок мог легко там заблудиться. Попав в лабиринт поля сорго, можно блуждать там целый день. Кроме того, где-то в середине поля был старый колодец. Он выступал всего на метр над землёй, но был очень глубоким. Смотришь вниз в колодец, а дна не видно. Такой глубокий. Никто не знал, когда его вырыли. Все думали и гадали, сходясь на том, что его когда-то выкопал хозяин поля. Взрослые говорили, что детям ни в коем случае нельзя ронять туда обувь. Ребёнка, чья обувь туда упадёт, колодец обязательно заберёт к себе. Вроде бы говорили, что был один мальчик, который провалился в колодец и погиб, это было задолго до нашего переезда в те места. После того случая взрослые попросили хозяина поля забросать этот колодец землёй, но тот не стал, наоборот, обвинил их в том, что они без разрешения заходят на принадлежащее ему поле. Хозяин поля проживал в уездном городе».

Хёнсу закашлялся. Похоже, у него пересохло в горле.

«Ты когда-нибудь слышал шёпот сорго?»

«Нет».

Сынхван налил воды в новый стаканчик и подал Хёнсу.

«В разгар лета бывали такие дни, когда вокруг становилось очень тихо. Палило солнце, и было душно, словно ты находился в стеклянной бутылке. В этот момент все звуки замирали. Цикады, дети… Всё умолкало. Именно в такие минуты, когда не было ни ветерка, из поля сорго раздавался звук, напоминающий рокот волн или похожий на шум деревьев, раскачивающихся во время тайфуна. Казалось, одновременно шипели несколько десятков котов. Мне сказали, что именно этот звук приманивал к колодцу человека, уронившего в него обувь. Мне сказали, что в колодце покоятся останки уже нескольких десятков людей, которые, одурманенные этим звуком, упали в колодец. Я ходил туда втайне от всех. Причём один. Днём я должен был всегда ухаживать за младшими. Мама работала в уездном городе на мукомольном заводе. Она должна была зарабатывать вместо отца. Мой отец участвовал во Вьетнамской войне и потерял там руку. Он был инвалидом войны. Кроме этого, у меня есть ещё несколько слов, которыми я мог бы описать отца. Деспот, пьяница, картёжник, тунеядец, однорукий, дебошир. Из-за него находиться дома было всегда опасно. Мой папа, насколько я знаю, был человеком, который чётко разделял то, что ему нравилось, и то, что не нравилось. Его пристрастия всегда менялись в зависимости от ситуации и человека. Возьмём, например, бейсбол. В то время в Корее были очень популярны бейсбольные соревнования между школьниками старших классов. Во время национального чемпионата по телевизору показывали матчи, и отец не ходил даже играть в карты, а смотрел все игры. Поставив перед собой несколько бутылок сочжу и непрерывно выпивая, он смотрел соревнования. Однако, когда его любимым спортом захотел заняться сын, ему это совсем не понравилось. В то время все домашние дела лежали на мне. Я ухаживал за младшими, занимался уборкой, три раза в день накрывал на стол для отца и мог освободиться от всех этих дел, только когда мама возвращалась с работы. Проблемы возникли после того, как я стал заниматься бейсболом и начал поздно возвращаться домой. Папа сердился, потому что ему стало неудобно жить. Каждый раз, когда я поздно приходил с тренировки, он до полусмерти избивал меня. Я никогда не мог понять, почему мама вышла замуж за такого мужчину. Мама даже ни разу с упрёком не посмотрела на своих детей, как бы ей ни было тяжело. А папа, наоборот, каждый раз, напившись, избивал всех, кто попадался ему под руку. Жену, детей и даже жителей деревни. Он всех бил и пинал. Он не распускал кулаки только два раза в день: когда чистил зубы и спал. Все в деревне знали, когда он возвращается домой после пьянки. Он шёл, размахивая протезом, и распевал:

Чёрный-чёрный от загара старший сержант Чхве из Вьетнама наконец-то вернулся.

Плотно закрытый рот и очень тяжёлая каска…

Младший брат обрадовался и бросился ему в объятия. И все обнимали его.

Вот так тихо напевал он, словно декламировал стихи.

Я мечтал, чтобы кто-нибудь заткнул ему рот. Надолго или даже навечно. Мне уже и младшие надоели. Для двенадцатилетнего мальчика, который только начал бредить бейсболом, заботиться о трёх маленьких детях было очень тяжело. Тем более что мне приходилось отвечать за всех и за всё. Например, за то, что моя младшая сестра сломала радиоприёмник отца, что братик, который едва начал ползать, съел что-то и у него случилось расстройство желудка, и даже за то, что мама поздно возвращалась домой. Отец избивал меня за всех. Когда я жаловался маме, она меня обнимала и утешала, говоря: «Ты опора нашей семьи. Для младших ты ещё и вместо мамы. Я живу, только полагаясь на тебя».

А мне совсем не нравилось быть мамой для младших и опорой для всего дома. Но я не мог сказать об этом маме, ведь она должна была зарабатывать деньги. Перестань она работать, и мы бы все превратились в попрошаек. Именно поэтому я стал ходить по ночам к колодцу. Колодец в поле сорго был для меня могилой всех обязанностей, возложенных на меня. Однако я боялся смерти и не смог бросить туда свои ботинки. Я просто стоял у колодца и представлял всех людей, смерти которых желал. И мысленно бросал туда их обувь. Обувь отца, среднего брата, младшей сестры и самого маленького братишки. Не было ничего, что я бы не мог бросить туда в своих мечтах. Однажды я сбросил целый дом. Когда я сбрасывал всё ужасное, что было у меня на сердце, я начинал чувствовать себя виноватым. Это хотя бы помогало мне относиться к отцу и младшим с толикой любви. Кажется, примерно в конце летних каникул в воскресенье учитель по физкультуре, отвечающий за бейсбольную команду, позвонил к нам домой. Ответила мама. Похоже, он попросил отправить меня в школу. Мама велела мне переодеться в спортивный костюм и идти в школу. Там я увидел огромного мужчину. Мне сказали, что он тренер по бейсболу в одной начальной школе города Кванчжу. Тренер пояснил, что приехал в нашу школу, потому что мой учитель по физкультуре сообщил ему, что у него есть талантливый кэтчер. В этот день я впервые в своей жизни примерил на себя форму кэтчера. А на руку надел настоящую кожаную перчатку. Тренер заставил меня ловить, бросать и отбивать мяч. Затем, никак не оценив мою игру, спросил, сколько мне лет. Услышав, что мне двенадцать, он сказал, что хочет встретиться с моими родителями, добавив, что это дело откладывать нельзя. Я ничего не понял, но привёл его домой, переживая, что вдруг папа окажется дома. С другой стороны, я утешал себя тем, что мама же дома и, если что, она спасёт меня. Но в этот день по закону подлости папа был дома, а бейсбольный тренер сказал ему то, что тот даже представить себе не мог. Он сказал, что хочет перевести меня к себе в школу и научить играть в настоящий бейсбол. Что у меня есть физические данные и врождённый талант, но, если сейчас мной не заниматься, я могу всё потерять. Он добавил, что знает о финансовом положении нашей семьи, поэтому может сам содержать и учить меня. Мама спросила тренера, правда ли, что у меня есть талант. А папа замахал резиновым протезом и выгнал тренера вон. Я проводил его до места, где стояла его машина, мечтая, что он заберёт меня тайком от отца. Тренер с жалостью посмотрел на меня, но сел в машину. Потом снова вышел из неё, достал из багажника кожаную перчатку, написал на ней свой номер телефона и велел обязательно ему позвонить, если родители передумают. Мне казалось, что это сон. Я был настолько счастлив, что не мог спать. Маслом я протёр перчатку, положил её у изголовья и то и дело её трогал. Я дал себе слово, что обязательно уговорю маму и поеду к тренеру. А утром, когда я встал, увидел, что перчатка исчезла. Выйдя из комнаты, я нашел её, разрезанную на куски – они валялись на полу в гостиной. Папа раскромсал её ножницами, вернувшись домой пьяным. Слёзы у меня лились ручьём».