Серые пчелы Курков Андрей

24

В день «почтового перемирия» Сергеич проснулся особенно рано – будильник накануне аж на шесть утра выставил. За окном еще темно было, когда он, умывшись водой из колхозного бидона, жестким вафельным полотенцем, ранее белым, но пожелтевшим от времени, вытерся и, чувствуя особенность наступавшего дня, решил себе на завтрак два яйца сварить.

Буржуйка теперь остывала медленнее, даже после того, как последний жар из угля сгоревшего уходил. И нагревалась быстрее, потому что тепло в доме дольше из-за наступавшей весны сохранялось.

Бросил Сергеич в топку полведра угля длиннопламенного, и уже через двадцать минут закипела вода в кастрюльке с яйцами, забурлила. Не отходил далеко он от кипевших яиц, пока не посчитал, что пора кастрюльку с конфорочного круга снимать. Да и куда далеко отойти? Только во двор. Но там, несмотря на весну, как-то зыбко и зябко. Мороз февраль за собой в могилу календарную унес. Но из воздуха на дворе морозность еще не выветрилась. И теперь мартовское солнце пыталось ее растопить. Сырость холодная, воздушная, начиналась прямо за порогом. Но в дом ее «буржуечное» тепло не пускало. И угля на борьбу домашнего тепла с дворовой сыростью уже немного уходило.

Позавтракав, вышел Сергеич в сырое и серое утро и прямиком к калитке, что на улицу ведет, зашагал.

Пашка его ждал, хоть и не договаривались они, что Сергеич к нему так рано заявится.

– Кофе хочешь? – спросил гостя вместо «здрасьте».

Тот кивнул.

До одиннадцати они за столом сидели. То молчали, то ни о чем, то есть о прошлом, разговаривали, прерываясь вдруг на мысли о жизни нынешней, другой.

Около одиннадцати утра Пашке на мобильный эсэмэска пришла. Сергеич даже вздрогнул – раньше-то он не слышал, какой телефонный звук Пашке о приходе эсэмэсок сообщает. А звук двойным ударом колокола оказался! И сразу подумал Сергеич о том, что колокол ведь на земле лежит, среди балок обгоревших да всего того, что от церкви взорванной осталось.

– Ну что, пойдем! – сказал Пашка, прочитав сообщение.

Во дворе Сергеич заметил, что Пашка воротник кожуха своего, всю зиму стоявший и его уши от морозов защищавший, на плечи опустил.

«Ну да, – подумал. – Весна уже!»

– Нам, может, подождать придется, – оглянулся на гостя Пашка. – Это они только сейчас в Каруселино приехали.

– Так а разве Каруселино в нашей зоне? В серой? – удивился Сергеич.

– Ну по карте да, а так, конечно, в «дэнээре» оно, но они там договорились как-то насчет маршрута. Может, заплатили! Почту ж все хотят получить!

Сергеич подумал тут же, что самому ему никакая почта не нужна. Разве что газету бы почитать! Но ведь не выписывал он ничего уже лет десять! Раньше новости из телевизора брал. А потом исчезли новости вместе с электричеством. Теперь, кажется, и не очень-то они ему нужны, эти новости. Что они меняют? Хотя газета все равно вещь приятная. В руках хрустит да и отвлечься помогает…

Вышли они в начало бывшей Шевченко, а теперь Ленина. Туда, где дорога со стороны Каруселино в улицу вливается.

Снег с полей еще не сошел, а потому, чтобы разглядеть грунтовку да от поля отличить, нужно было сильно глаза напрячь. Да и то только сблизи она угадывалась тем, что горбатилась немного, и между нею и полями с обеих сторон канавки когда-то на случай дождя прокопали. Теперь они как бы тень давали, подчеркивая границы проезжей части.

– Думаешь, проедет? – спросил Сергеич, не отрывая взгляда от дороги.

– А чего? Мин тут нет, – ответил Пашка.

Пчеловод промолчал. Стал горизонт изучать. Там ведь окопы, блиндажи, укрепления! Только отсюда невооруженным взглядом ничего не видно. Горизонт как горизонт!

– Вон она! – обрадовался Пашка. Руку вперед протянул, указательным пальцем подсказал, куда смотреть надо.

Присмотрелся Сергеич. Действительно, движущуюся точку увидел под горизонтом.

Расстояние от Каруселино до Малой Староградовки невелико, по прямой километра два, а по дороге – три с половиной. Но дорога такая, что ехать осторожно надо, медленно, чтобы в канавку придорожную не соскользнуть. Да и время такое, что быстро не поедешь – безопаснее всего с «похоронной» скоростью ехать! Минут, должно быть, пять прошло, прежде чем удостоверился Сергеич, что к ним почта едет. Да и не просто почта, а грузовик, кузов-фургон которого в желто-синий цвет украинского флага раскрашен. Как-то даже странно было видеть эту машину тут, да и еще едущую к ним со стороны «дэнээра». Сначала странно, а потом и радостно, словно она мир везла вместо почты. Но разве мир на такой машине привезешь? Вот на танке мир привезти можно!

– А что, если там посылки тем, кого уже и в живых-то нет? – задался вслух вопросом Пашка.

– Назад отправим, – Сергеич пожал плечами, удивившись, что его враг-приятель таких простых правил почтовых не знает.

– Сразу отправим или сначала проверим? – обернулся к нему Пашка.

– Не знаю, – мотнул головой Сергеич. – Скажут, наверное.

Вот уже и надпись над кабиной прочитать можно было: «Укрпошта». Сергеич так и прилип взглядом к этой надписи. Удивление радостное его охватило, словно под гипноз он ненароком попал.

Машина остановилась рядом со встречавшими ее. В кабине два мужичка. Лица перепуганные. Водитель дверцу открыл.

– Малая Староградовка? – спросил, листочек бумаги в руке сжимая.

– Ага, – кивнул Пашка.

Оба мужичка из кабины вылезли. Вчетвером к задним дверцам кузова подошли. Бжикнул штырь железный. Поднял его за приваренное «ухо» водитель, из круглой дырки вытащил. Правую створку открыл. Внутри мешки желтые, непромокаемые. Подтянул водитель к себе ближний мешок, схватил бирку рукой.

– Этот ваш, – кивнул на мешок.

Потом дотянулся до следующего мешка, тоже к краю кузова подтянул.

– А этот дальше, в Светлое! – сказал.

– Что, один только? – недовольно удивился Пашка. – А посылки?

– Нет, посылки мы не хранили. Обратно отсылали. Тут только письменная корреспонденция. Которая не портится. Вот, распишитесь! – подсунул он Пашке бумагу. – Там, где галочка. И фамилию свою укажите!

Расписался Пашка.

А напарник водителя карту развернул, стал дорогу до Светлого по ней рассматривать.

– Вы вот так прямо езжайте! – сказал ему Сергеич. – Потом в конце улицы налево и перед взорванной церковью опять направо и прямо!

Пашка вдруг к напарнику водителя пристальнее пригляделся.

– А скажи-ка, может, у вас с собой водка есть? – спросил по-свойски, как у старого знакомого.

И водитель, и напарник внимательно на спросившего посмотрели, переглянулись.

– А платить чем будешь? – спросил водитель.

– Рублями.

– Тогда тыщу рублей бутылка, – сообщил водитель.

– А хоть не паленая? – Пашка полез в задний карман брюк, выудил оттуда пачку российских рублей.

– Сами пьем, – чуть обиженно заявил напарник водителя. – В Славянске брали.

Заплатил Пашка. Напарник водителя из кабины пять бутылок вытащил.

Распихал Пашка поллитровки по карманам кожуха – и в боковые по бутылке сунул, и во внутренние. Куда он пятую дел, Сергеич не заметил, только руки у Пашки враз освободились.

– Может, вам еще чего? – услужливо улыбнулся водитель. – Сигарет, может?

– Не, спасибо! – Пашка закивал. – Курить – здоровью вредить! А водку пить – душу веселить!

– Ну веселитесь тогда, – кивнул водитель.

Робость и страх, которые поначалу на его лице прочитывались, улетучились куда-то. Видно, у «почтовых» не те ожидания были. А тут сразу такой почин – пять бутылок водки продали!

Проводили Пашка и Сергеич почтовый грузовичок взглядами, пока не исчез он из виду.

Пашка мешок с почтой приподнял. Видно было, что он разочарован то ли его малым весом, то ли тем, что посылок не привезли.

– Пошли, – выдохнул. – У меня дома рассортируем!

Сергеич топал ботинками по следу шин почтового грузовика. Шел, может, на метр-полтора от Пашки отстав. Шел и думал, что вот уже вторая машина по их селу в этом году проехала. И думалось ему как-то легко и тихо-радостно об этом грузовичке, пока он про первую машину не вспомнил, про ту, что к Пашке зимней ночью приезжала! Про людей, которые якобы ему, Пашке, иномарку без документов задешево продать предлагали!

«Нет, ну из нормальных машин – это точно первая в году! – отбросил он неприятные воспоминания и вернулся мыслями к почтовому грузовичку. – А когда все закончится, то такая машина будет к нам каждый день приезжать, и никто на нее внимания обращать не будет. Как раньше. Человек же не удивляется восходу солнца? Потому, что оно каждый день восходит. Любоваться иногда любуется, а так, чтобы все бросить и бежать на край огорода смотреть? Нет, такого не бывает!»

– Эй, – крикнул он вдруг в спину Пашке, – а рубли у тебя откуда?

– Братишки помогают, – обернулся тот на ходу. – Я – им, а они – мне! Надо ж как-то выживать!

25

Мешок Пашка развязывал самолично. Точнее, пытался развязать цепкими пальцами. А узел-то «мертвым» оказался, разовым. Такой не развяжешь! Это Сергеич сразу понял. В конце концов Пашка тоже понял зряшность своих усилий, взял нож и отрезал весь узел с биркой к чертовой матери. После этого с видом достаточно недовольным высыпал на стол содержимое.

Зашелестели письма приятно-таинственно, на столешницу падая. Конверты разными почерками подписаны. А улицы на конвертах мелькают только две: то Ленина, то Шевченко. И ведь не знает никто из отправителей, что все теперь у них в селе наоборот, что Ленина теперь Шевченко называется, а Шевченко – Ленина!

Улыбнулся Сергеич и тут же на себе недоуменный взгляд поймал. Пашка уже мешок пустой сворачивал. – Пригодится в хозяйстве, – сказал и отнес на кухню, где все его «пригодное в хозяйстве» хранилось, за дверью, которую он никогда открытой не оставлял.

Вернувшись к столу, хозяин дома подгреб выпавшие на край стола письма к центру, развернул верхнее письмо адресом вверх и снова посмотрел на гостя, но уже серьезно и спокойно.

– На улицы поделим, – сказал, – а потом ты свои разнесешь, а я – свои!

Сергеич кивнул.

Сортировал письма Пашка собственноручно. И росли теперь рядом с большой горкой писем две маленькие: «Ленина» и «Шевченко». Два письма он отдельно положил: там на адресе переулок Мичурина значился.

Стоял Сергеич рядом, смотрел, как Пашка внимательно к каждому конверту приценивается, словно пытается лица адресатов припомнить. Думал, что и самому было бы приятно в процессе сортировки поучаствовать.

– О! – замер вдруг Пашка, к гостю своему обернулся. – Ты посмотри, что у меня! – указал он взглядом на письмо в руке. – А ну танцуй, Серый!

– Ты чего? – недовольно удивился Сергеич. – Чего это ты? С какой стати?

– Так письмо же тебе! – пояснил хозяин дома.

– Раз мне, так и давай его мне!

– Нет, ты что, забыл? Хочешь получить письмо – танцуй! – повторил Пашка. – Ты что, Пистончику никогда не танцевал?

Сергеича словно водой холодной облили. Заморгал он. Вынырнул из далекого прошлого почтальон их Пистончик, который уже выпившим с утра почту разносил. Не всегда, конечно, выпивший, и не всегда разносил, но часто. Регулярно – так правильнее! И действительно, как приносил он что-то, особенно если выпивший был, то пока адресат не станцует, в руки не передавал! Все перед ним танцевали, даже старушки, жизнью почти пополам согнутые. Может, и хорошо это было – зарядка ведь человеку нужна, но не всякий добровольно ее по утрам делает!

Вспомнил Сергеич и похороны Пистончика лет восемь назад. Поехал тот со своим приятелем Витьком на тракторе рыбалить. А на обратном пути перевернулись они на поле – тут все поля то вверх, то вниз. Наверху – гребень, внизу – нижний излом, и иногда то озеро, то речушка. Вот трактор на склоне и перевернулся. Витек живым остался, а Пистончика придавило насмерть. Все старушки села на похороны пришли, плакали. Ну а тем, кто помоложе, почтальон шутом и пьяницей казался, они его смерть и не заметили особо. Тем более, что новая почтальонша Ира – она из Светлого была и к ним в село на велосипеде ездила – понравилась всем сразу и веселостью своей и кофточками с глубокими вырезами, которые летом носила. Затмила она сразу покойника, и, должно быть, с тех пор, со дня его похорон, впервые Сергеич о нем вспомнил. Да и то из-за Пашки.

– Ну ты будешь танцевать или нет? – Хозяин дома начинал сердиться, но сердился он легко, не по-настоящему, а как взрослые на детей сердятся.

Сергеич губы скривил. Дураком себя почувствовал да так по-дурацки и подпрыгнул несколько раз, руки в сторону разводя, словно под неслышимую гармонь станцевал.

– Держи! Держи! – Пашка залыбился, отчего нижняя часть его лица округлилась.

Сергеич, чтобы показать свое безразличие к письмам, опустил конверт, ему адресованный, на край стола и дальше принялся за руками Пашки наблюдать.

Стопки рассортированных писем росли приблизительно одинаково, ведь и улицы в селе похожей длины были. Еще одно письмо упало к тем, что в переулок Мичурина требовалось доставить. Когда-то большая стопка писем уменьшилась, две соседние поднялись.

– О! – остановился Пашка и снова игриво на гостя посмотрел. – Придется тебе еще раз танцевать!

– Что, опять? – недовольно буркнул Сергеич.

Вздохнул. Снова подпрыгнул несколько раз. Взял протянутый конверт и тут же еще один от Пашки получил.

– Держи, это бонус! Тоже тебе!

Сунул Сергеич все три своих письма в карман куртки.

– Ну что, работу надо запить? – предложил хозяин.

Выпили они по рюмке самогона, зажевали салом с хлебом, и попрощался гость, ушел, унося с собой целую стопку писем, что жителям улицы Ленина пришли.

Уже дома, угля в буржуйку подбросив, Сергеич на свой стол письма высыпал и на каждом конверте адрес исправил: везде улицу Ленина на улицу Шевченко фиолетовой ручкой заменил. Чтобы адресаты, когда бы в руки свои письма ни взяли, поняли, что живут они не на той улице, что прежде, а на новой! И чтобы всем своим друзьям и родне, которые письма пишут, новый адрес сообщили! Ведь так это обычно при смене названия улицы делается?

День этот мартовский уже к обеденному времени слишком длинным Сергеичу показался. Потому, что был делами важными наполнен. И, наверное, потому, что был он также днем перемирия. В этом пчеловод тоже убедился, несколько раз к тишине дворовой прислушиваясь. Даже вороны молчали, хотя кто им каркать запретить может?!

Понял Сергеич также, что не такая уж и простая работа у почтальона! А еще понял, что письма разносить – это в такой работе самое легкое, если ноги есть и если не болят они. Правое колено его как раз молчало, не ныло, не беспокоило, словно специально. А вот нервы вдруг взыграли, когда понял Сергеич, что почту надо еще раз рассортировать – по номерам, чтобы не перетасовывал он письма перед каждой калиткой.

Принялся пчеловод их соответственно номерам домов раскладывать, и тут уж ему пришлось много ходить по кругу у стола. Домов-то на улице больше восьмидесяти! Утомился Сергеич быстро, уже и стол весь конвертами накрыл, а для некоторых домов все же места не хватило. Положил он несколько писем и на стул рядом, и на второй стул. Много сил у него ушло на сортировку. Больше сил, чем времени. Но потом, когда стал Сергеич правильно в стопку конверты складывать – сначала последние дом, что у церкви, а потом, по порядку в сторону уменьшения, – появилось в душе его чувство гордости и удовлетворения. Понял он, что именно так настоящие почтальоны и делают, когда из области или района мешки полученные сортируют.

Взял Сергеич пачку писем до сорокового номера, оделся и пошел в начало улицы. Где-то их в почтовые ящики, к забору прибитые, бросал, где-то просто под двери подсовывал. И словно с каждым соседом или соседкой здоровался: легко их лица в воображении его виделись и голоса слышались. Правда, от этого на душе Сергеича тяжелее стало, ведь не знал он практически ничего о том, куда они уехали и что с ними теперь. Но уж лучше пускай письма их ждут, чем они будут этих писем ждать! Все равно ведь их домой потянет, как только война закончится! Да и пока что селу их, Малой Староградовке, повезло! Ну да, церковь взорвана, но в ней и так никто не жил, она – дом божий, а у Бога таких домов в каждом селе и по одному, и по два! Ну еще пару снарядов упали, но только один вреда наделал. А так все в порядке! Почти целое их село! Возвращайся и живи себе!

Подсунув пять писем в тридцать шестой номер, вернулся он в свой тридцать седьмой. То есть домой. Передохнул, посидел за столом минут десять и со второй пачкой писем снова на улицу вышел.

Когда после исполнения неожиданных почтальонских обязанностей Сергеич домой возвращался, сумерки, опускавшиеся на землю, заметил. Везде они опускались, вечер предвещая. Прозрачность воздуха уменьшилась, дома глубже в свои дворы от глаз человека, по улице идущего, отступили.

Будильник без пяти пять показывал. Подзавел его пчеловод. На буржуйку кастрюлю с водой поставил – решил гречки сварить.

Музыки ему вдруг захотелось. Вспомнил с кривой усмешкой на лице, как глупо он сегодня перед Пашкой подпрыгивал, чтобы тот письма ему отдал. И тут же про письма эти вспомнил. Вытащил их из кармана куртки. Две церковные свечи зажег и к третьей, уже горящей, в баночку на столе добавил. Придвинул к себе дрожащий свет и вскрыл первый конверт. А в нем – открытка новогодняя.

«Сережа, поздравляем тебя с Новым годом! Желаем благоразумия, здоровья и чтобы мир наступил! Твои Виталина и Анжелика».

– Ого! – вырвалось у Сергеича.

Перечитал он еще раз аккуратным мягким почерком выведенные строки.

«Чего ж они раньше не поздравляли?» – подумал, вспомнив, как скучно и обыденно Новый год два месяца назад встречал, как просто просидел до полуночи, рюмку настойки медовой выпил и спать лег.

Сунул обратно открытку в конверт, ближе к глазам его поднес. Печать рассмотрел, а на печати поверх марки: «Винница, 16 декабря 2015 года».

Вздохнул тяжело. Опустело у него в мыслях. Тишина бездумная в голове наступила.

Взял в руки другой конверт, понял, что тоже от Виталины. На марке печать: «Винница, 12 февраля 2016 года». Следующий конверт тоже за прошлый год оказался, только уже с декабрьской датой.

Вскрыл Сергеич оба конверта. В одном – открытка с поздравлениями к прошлогоднему дню Советской армии. В другом – снова новогодние пожелания, но посвежее: «С Новым годом тебя! Будь здоров и счастлив! Если что – приезжай! Виталина и Анжелика».

– Если что? – спросил сам себя Сергеич.

И не нашел ответа.

«А я ж их ни разу не поздравил, – подумал через минуту. – Да и как отсюда поздравить?»

Взгляд предательски его внимание на мобильник, возле будильника лежащий, обратил.

«Позвонить, что ли?» – задумался.

Взял телефон в руки, нашел номер. Словно случайно на кнопку «Позвонить» нажал и к уху поднес.

– Алло! – раздался знакомый, звонкий, такой родной голос. – Алло! Слушаю!

Хотел было Сергеич что-то сказать, но в горле ком встал. Он его глотательным движением сдвинуть попробовал, но не вышло ничего, только боль появилась, не в горле, а в душе. Нажал Сергеич на «Отбой», опустил ладонь с мобильником на столешницу. В глазах его слезы появились. Губы сами страдальческое выражение приняли, потяжелели. И все вокруг тяжелым сделалось, и веки на глаза надавили, и на плечи тяжесть легла.

Поддался Сергеич этой тяжести, опустил голову на руки. Телефон, зажатый в правом кулаке, зазвонил вдруг. Жалостно так зазвонил, словно больно ему, словно передавил его Сергеич.

Слушал он этот звонок долго, несколько минут. А потом понял, что замолчал уже телефон, но в ушах еще звон стоит. И слушал Сергеич его эхо, пока не смолкло и оно, пока тишина не наступила.

26

На третий день марта солнце заиграло лучами, как мускулами. И по полям за огородом черные пятна земли расползлись, стали из-под тающего снега выбираться, плечи расправлять.

Два раза выходил с утра Сергеич на край огорода. Точнее, в сад ходил, посмотреть, как там почки на ветках наливаются. Ну а от последних деревьев сада, от яблонь с абрикосами, до края огорода рукой подать. Вот и ходил он, раз уж рядом оказался. Останавливался на меже – она тут широкая, чтобы телега проехала или трактор, если надо. Останавливался, смотрел на лесополосу, которая справа по нижнему излому поля со стороны Светлого подходила, а потом вверх к Ждановке поднималась. Выискивал взглядом погибшего с серьгой в ухе, но без бинокля никак рассмотреть не мог. Там, правда, где он лежал раньше, снег еще не сошел. Деревья лесополосы его от утреннего солнца защищали.

Можн, конечно, было пойти к Пашке и бинокль попросить, но почему-то интереса теперь у Сергеича к убитому было меньше, чем когда тот поверх снега лежал. Хотя жалость к нему оставалась в душе, и всякий раз, когда он, убитый с серьгой в ухе, случайно в мысли проникал, горько становилось Сергеичу. Горько и больно.

Набродившись под солнцем мартовским, вернулся пчеловод в дом. Подержал дверь входную пару минут открытой, чтобы воздух в доме с воздухом двора смешался. Потом запер ее на крючок и щеколду.

Разделся-разулся, за стол сел. Три открытки, полученные от Виталины, достал и перечитал внимательно. Слов там было всего ничего, так что рассматривал он больше почерк, чем смысл и так понятных поздравлений. Рассматривал с улыбкой и нежностью. Откуда эта нежность взялась – сам удивился. Наверное, от одиночества. И от того, что через три года после начала войны понял он, что жена его бывшая о нем не забывала. Да и от имени дочурки открытки тоже подписывала.

Просмотрел он внимательно каждую буковку на первой, самой старой открытке. Почерк ровненький, округлый, женский. Не то что у него! У него-то каждая буква словно сбежать из строчки пытается. То вниз рванет, то вверх, ну прямо как поле за огородом!

На второй открытке, той, что с днем Советской армии, почерк Виталины чуть другой был, словно в спешке писала она. Буковки приземистые и направо, в ту сторону, куда строка пишется, наклонены. Может, электричества у них не было и писала она при свече?

Третья открытка опять, как и первая, ровным округлым почерком написана. Только что-то ее от первой да и от второй отличало! Присмотрелся Сергеич повнимательнее.

– А-а! – улыбнулся.

Понял, что на первых двух Виталина и за себя, и за дочку подписывалась, а на третьей Анжелика сама свое имя ручкой вывела. И чем больше он на дочкино имя смотрел, тем больше разницу между ее почерком и почерком бывшей жены видел. Но одновременно с разницей видел он и много общего. Буковки «а» маленькие были у жены и дочки, как близнецы. А вот «е» отличались!

Хмыкнул Сергеич, странно радуясь своему открытию.

«Это что ж получается? – подумал. – Получается, что родственники не только физиономиями, носами и глазами друг на друга походят, но и буквами?!»

Приставил он открытки к баночке-подсвечнику. Только не картинками наружу, а поздравлениями. Пообедал, то и дело на открытки посматривая. А потом решил, что надо ему Виталине тоже открытку написать! Ведь на днях красный день календаря – Восьмое марта! Как раз и поздравит он ее, даст понять, что не пропал, что жив.

Вытащил из серванта сумку с документами, что в самом низу, под фотоальбомами и шкатулкой хранилась. Там, среди документов, и грамоты его за победы в соревнованиях по труду, и письма всякие с открытками. Чистые открытки он там тоже когда-то видел!

Вывалил все на стол, перелистал бумаги и документы, но ни одной подходящей почтовой карточки не нашел.

Посмотрел на пол у серванта, на два фотоальбома с семейными снимками. Взял один, раскрыл. Виталину беременную увидел на скамейке. Цветной снимок тихой радости в мысли добавил.

Стал он альбом в обратном порядке листать, к началу. И жизнь его перед глазами в обратном порядке побежала, кадр за кадром назад к свадьбе перематывалась она, как кинопленка.

А на свадебных фотографиях остановился он, замер. Присмотрелся к той, что поменьше, размером с открытку. На ней они оба такие довольные и счастливые, словно борща объелись. Улыбаются, смотрят на фотографа так, будто съесть его готовы.

Вытащил Сергеич эту фотографию.

«А что, – подумал. – Можно ж и на ней написать!»

Ручку достал, блокнот, в который когда-то данные с электросчетчика записывал. Решил сначала потренироваться, ведь давно не писал! А тут надо без ошибок, одна у него такая фотография, остальные в конверт не влезут!

«Дорогая», – написал он ручкой на бумаге. Написал и задумался.

Как-то неловко слово письменное «звучало». Неуместно, что ли. Столько лет молчания, и вдруг «дорогая»!

Зачеркнул, а через минуту с новой строчки «Уважаемая» написал. И тоже остановился.

«Какая же она уважаемая?» – подумал. – То есть, конечно, уважаемая, но сотрудниками, соседями. Не мужем же, пусть и бывшим! Муж ее любить должен, то есть любимой называть. А вот как бывший муж бывшую жену называть должен??? Или, может, надо ему два отдельных поздравления написать? Одно Виталине, тогда уж пускай «уважаемой» будет, а одно дочке – ее-то уж точно «дорогой» назвать можно, она ведь ни при чем во всех этих Виталины с ним противоречиях.

Но тут опять сомнение Сергеичем овладело.

«Нет, некрасиво будет! Выйдет, что я их мысленно разделяю. А ведь наша семья не на три части распалась, а на две. Я и они. Стало быть, когда-нибудь не из трех она соберется назад, а из двух».

Последняя мысль взволновала Сергеича. Поднялся он на ноги, два раза вокруг стола обошел, последнюю новогоднюю открытку от Виталины в руки взял, перечитал. Остановился на ее и дочкином именах в конце поздравления. И тут осенило его! Снова за стол он уселся.

«Дорогие Виталина и Анжелика», – написал и расслабился на мгновение, а потом взял и слово «Мои» в самое начало обращения добавил.

Поздравление получилось коротким, и поэтому переписал он его на обороте фотографии крупными буквами. Подписал конверт. И свой адрес новый почтовый на нем обозначил: «ул. Шевченко, 37».

Усмехнулся, подумав, что Виталина решить может, будто он на соседнюю улицу перебрался!

27

До раннего вечера подписанный и заклеенный конверт с фото-открыткой поздравительной на столе лежал. Не хватало на нем марки, но гораздо важнее было для Сергеича то, что для отправки письма не хватало почты. Автофургон «Укрпошты» на Светлое уехал и назад не возвращался. Видимо, сквозной у него маршрут был: в одном месте в серую зону въехал, в другом выехал. Они-то, водитель с напарником, может, и взяли бы конверт, если б Сергеич попросил да заплатил. Но тогда у него и мыслей о почтовых поздравлениях не было. Их бы и сейчас не было, если б не эти три открытки! Но теперь-то как быть? Как конверт на «большую землю» передать? Там ведь и почта работает, и марки продают!

Грустно усмехнулся Сергеич. Понял, что «большая земля» из старого фильма про советских полярников в мыслях всплыла. Но теперь была она намного ближе. Он ведь с утра дважды на «большую землю» смотреть ходил. Ну если и не на нее, то точно в ее сторону! Она там, за гребнем, за горизонтом. И горизонт ее как бы от серой зоны защищает. Только чего ей от серой зоны защищаться? Серая зона ни на кого не нападает! Она потому и серая, что ничего в ней не происходит и почти никого нет. А вот за ней, за серой зоной, другой горизонт и тоже вооруженный. И так получается, что оба эти горизонта против серой зоны орудиями ополчились. Хотя и тем, и другим на их серую зону плевать, они через нее друг в друга попасть хотят. Если б и те, и другие ушли, тогда б серая зона снова «большой землей» стала!

«А что, если Петра попросить? – подумал Сергеич. – Он конверт точно отправит!»

Вспомнилось, что Петро ему номер мобильного на всякий случай оставил. Нашел Сергеич номер и отправил эсэмэску с одним только словом: «Приходи». Отправил и засомневался: надо ли было? Придет он сюда через поле растаявшее, по грязи, и узнает, что позвал его Сергеич только для того, чтобы письмо для отправки передать! Открытку поздравительную с Восьмым марта? Он-то, если придет, то думать в дороге будет, что случилось что-нибудь! А что тут случиться может? Вот там, далеко за Светлым, что-то ухает. Там сейчас обстрел. А тут будто и продолжается «почтовое перемирие». Только почту больше не возят.

Около полуночи, когда Сергеич уже в кровати лежал да в потолок темный смотрел, стук в дверь раздался.

– Ну, как тут у вас? – спросил, заходя, Петро.

На голове у него лыжная шапочка, а так в том же камуфляже, что и в прошлый раз. И опять автомат на плече коротким дулом вниз висит.

– Тихо, – ответил Сергеич. – Только почту привозили!

Оделся он. Одну полусгоревшую церковную свечку спичкой оживил – осветила она стол, открытки и конверт подписанный. И еще их лица осветила, когда уселись они друг напротив друга.

– Там у вас почта есть? – спросил пчеловод.

Петро кивнул.

– А ты можешь марку купить и письмо отправить? – придвинул рукой Сергеич подписанный конверт поближе к гостю.

– Хорошо, – солдат на адрес взгляд бросил и сунул его во внутренний карман куртки.

– Это жене и дочке, – пояснил хозяин дома и невольно зевнул. – Ну а у вас как? Тихо? – спросил из вежливости.

– Было бы громко, вы б услышали! – ответил парень. – Ротация скоро будет. Может, уже и не увидимся! А в следующий раз, наверное, в другое место фронта отправят.

– Ну, недалеко же?

– Кто его знает? – Петро пожал плечами. – Линия фронта – больше четырех сотен километров! Я вот хотел подарок вам организовать, да не успел.

– Какой подарок? – насторожился Сергеич и в очередной раз про гранату пропавшую вспомнил.

– Ладно, скажу. Не выйдет уже сюрприза. Хотел подарить вам ведро с зеленой краской. Для забора! Чтоб вам тут веселей было!

– Ну, это не важно, – отмахнулся Сергеич. – Я вот, пока тебя не было, улицу переименовал! И новые таблички повесил! Не Ленина она теперь!

– А кого?

– Шевченко.

– Ну это правильно! – Парень улыбнулся одобрительно. – Шевченко лучше Ленина, он стихи писал. Я тоже стихи в детстве писал, но они так себе получались…

– А про что писал? – поинтересовался хозяин дома.

– Про Машу, девчонку соседскую. Я в нее влюблен был!

– Знаешь что, Петро, – Сергеич на доверительный полушепот перешел. – Давай я тебе покажу что-то! Ты такого никогда не видел! Хочешь?

Солдат удивился предложению, кивнул с готовностью.

Достал хозяин из серванта уже знакомую Петру большую шкатулку. Поставил ее на стол. Открыл.

– Че это? – изумился Петро.

– Подожди, сейчас еще пару свечек зажгу, тогда рассмотришь!

Когда в комнате светлее стало, наклонился солдат над открытой шкатулкой, в которой огромного размера странные туфли лежали.

– Видишь, как переливаются? – Сергеич тоже к шкатулке наклонился. – Из страусиной кожи. Мне их губернатор бывший подарил. Он ко мне раньше приезжал на ульях поспать, силы набраться.

– И вы для них специально такую большую шкатулку сделали? – Парень поднял на хозяина дома недоуменный взгляд.

– Ну это не совсем шкатулка, это туфельница, – поправил его Сергеич. – Шкатулки – они обычно поменьше.

– Туфельница? – повторил Петро. – А разве есть такое слово?

– Пепельница есть? Сахарница есть? – вопросом на вопрос ответил пчеловод. – Почему ж туфельнице не быть?

– А что, разве на ульях спать для здоровья полезно? – выразил солдат сомнение уже по другому поводу.

– Еще как! – заверил его Сергеич. – Я уже не знаю сколько своих болячек с помощью пчелок вылечил! И нервы у меня здоровые оттого, что летом часто на ульях сплю. Пчелиное дрожание хорошо на нервы действует, омолаживает! Если тебя снова сюда до осени пришлют, приходи! Поспишь!

– Приду! – пообещал Петро задумчиво.

– А скажи, я вот думаю со своими пчелками на время отсюда выехать. Ты не знаешь, какой дорогой лучше, чтобы без проблем? – спросил неожиданно хозяин дома.

– Какой дорогой? – задумался вслух Петро. – Да той, что меньше заминирована… Наверное, вы бы через Каруселино на «дэнээровский» блокпост, потом на «ноль», потом на наш, так и выедете!

– Так там же эти? – удивился совету Сергеич.

– Но вы же для них свой, «донецкий»! У нас через позиции никак, а если в объезд через Светлое и Гнутовку, то там тоже придется направо, на Горловку сворачивать. Лучше через Каруселино!

Вспомнил Сергеич, что и фургон «Укрпошты» через Каруселино в их серую зону заезжал. Значит, дело солдат говорит.

Посидели они до половины второго, по рюмке настойки выпили. После этого засобирался Петро назад. Хотел было Сергеич его до края огорода провести, но не дал ему гость дальше порога выйти. – Не надо, я сам! – сказал строго и вдруг хмыкнул и в карман куртки полез. Протянул хозяину дома блок спичек.

– Я ж не с пустыми руками приходил! – сказал и затопал к калитке, ведущей в сад.

28

После восьмого марта дни быстрее побежали. А до этого тянулись они, как клей «Момент» из тюбика тянется.

Сергеич уже и старые летние туфли достал. Увидел, что в правом подошва от носка отошла. Последние капли «Момента» в полость отклеившуюся выдавил, потом на носок туфли пудовую гирю поставил. Рука от гири заболела, хотя сколько он там ее пронес? От кухни и до комнаты!