Серые пчелы Курков Андрей
На будильнике половина третьего. Получается, что больше двенадцати часов спал! Правда, за время этого сна длинного все в теле и в голове у Сергеича само наладилось. Ни шумов самогонных в ушах, ни нытья в колене. Только сердитость на самого себя за дурацки прожитый день. А все из-за Пашки!
Давно он так не ругался! Да уже лет пять, наверное! А до того только с женой, но и она в ответ за словом в карман не лезла.
Чиркнул Сергеич спичкой, зажег обгоревшую, едва до края баночки достававшую церковную свечу, а вторую – обгоревшую еще больше – зажигать не стал. Потом пригодится! Достал еще одну, новую. Они – эти свечи церковные – в доме почти бессмысленны! Светят мало, горят быстрее обычных, но уют как бы создают. Это правда. Хозяйственные, из стеарина – они, ясное дело, практичнее и горят дольше. Но и запах не тот, и купить их теперь негде.
Присел пчеловод за стол. Середина ночи, а тут спать не хочется, да и аппетит разыгрался, ведь не ел он ничего после опохмела у Пашки.
Отрезал себе Сергеич ломоть от батона, что солдат Петро принес. Твердый уже батон. Намазал маслом. Посолил.
Вспомнил ссору с Пашкой.
– Вот мудак! – выдохнул.
И пока жевал бутерброд, пришла ему в голову мысль. Понял он, чем этой ночью себя займет! Вся страна ведь этим занимается, но не по ночам! А он ночью! У них тут условия особые – война. Днем нельзя! Мало ли кто в бинокль, перископ или оптический прицел за ними с окрестных горизонтов наблюдает?
Выпил еще чаю горячего с медом. Оделся потеплее. Первым делом в сарай-гараж зашел. Там, чиркнув спичкой, при ее дрожащем от холода пламени выбрал из ящика с инструментами все, что нужно ему, и в рюкзак положил. Рюкзак того парня с серьгой в ухе, он удобный, и не слишком мал, и не громоздкий. Инструмент, конечно, не из бумаги сделан. Один гвоздодер сколько весит?!
Глаза к темноте быстро привыкли. Отправился на начало улицы, на тот край, с которого раньше и церковь не видна была. Дошел до первых домов – дорога грунтовая тут прямо в улицу «въезжает». Увидел табличку «ул. Ленина» с белыми буквами на синем фоне. Оторвал ее гвоздодером и в рюкзак сунул. Следующая табличка аж через шесть домов оказалась! Раньше он думал, что у каждого дома на заборе название улицы висит, ан нет! Не у каждого! Шел и рассматривал заборы и дома медленно и внимательно. Чуть одну табличку, к самому дому прибитую, не пропустил.
«Чей же это дом? – задумался, во двор зайдя. – Мельничуков, что ли?»
Поддел табличку загнутой вилкой гвоздодера, надавил длинную рукоять, чтоб к стене ее прижать. Заупрямилась табличка – сразу видно, что сам хозяин дома ее к стене приколачивал. Гвоздей-«десяток» не пожалел. Пришлось на нее минут пять потратить, и даже погнулась она немного.
Пока до церкви взорванной дошел, бодрость и закончилась. В рюкзаке двенадцать табличек да инструменты: тяжесть немалая!
Вернулся во двор, вытащил таблички, разложил на снегу одну под другой, рассмеялся хрипло, да тут же себе ладонью рот закрыл.
«Черт, – подумал. – Это ж только полдела!»
Потопал на Пашкину улицу. Там с заборов шесть табличек «улица Шевченко» оторвал, а больше их и не было, хотя домов на обеих улицах почти поровну!
Удивился Сергеич, но объяснение этому быстро нашел: Ленин ведь в советское время важнее был, чем Шевченко. Ленина по всему Союзу знали, а Шевченко только тут…
– Ну да ладно, – махнул рукой, свои размышления из головы прогоняя. – Поэты – люди безвредные. Не то что политики! Теперь я на улице Шевченко жить буду!
Первым делом прибил он указатель уличный на забор слева от своей калитки. Потом уже в начале улицы на место оторванной прежней таблички приколотил, а последний – на заборе крайнего дома справа, у церкви.
Когда домой вернулся, время проверил – половина пятого. До рассвета еще долго! Снова во двор вышел, взял молоток, гвозди, «улицы Ленина». На бывшую улицу Шевченко опять зашагал. Первым делом две таблички «улица Ленина» по обе стороны от калитки, что во двор к Пашке вела, прибил. Даже не думал, что на стук этот хозяин дома проснуться может. Остальные десять по всей длине улицы разнес. И, конечно, одну в начале улицы пригвоздил, одну – в конце. Конец у Пашкиной улицы бестолковый, как у всей советской истории. В конце бывшей Шевченко стояли полуразрушенные коровники бывшего колхоза имени Якира. А за ними еще какие-то постройки, с которых давно и шифер сняли, и рамы оконные вынули, и часть стен на кирпичи разобрали.
Домой вернулся Сергеич довольный. Ноги, правда, гудели. Но колено правое молчало, словно одобряло оно причину, по которой этой ночью хозяин его покоя лишил.
20
Стоит один раз сбиться с жизненного ритма, и потом дни, а то и недели пройти могут, пока не затолкает тебя сама жизнь обратно, в колею привычную.
Вот так и у Сергеича после недавнего дневного сна вышло. Он уже и про самогон опохмелочный забыл, и про ссору с Пашкой. Он вообще как-то между сном и бодрствованием завис-застрял и от этого не мог соответственно времени дня удобную и одновременно правильную позицию выбрать. Вот вроде только что себя нормально чувствовал и за углем во двор выходил. Будильник половину первого показывает. За окном светло. А ему прилечь хочется!
Ну хочется – вот и прилег. Только глаза закрыл, как стук в двери.
– Кто там еще? – сипло и недовольно спросил Сергеич.
– А кто тут еще может быть? – Пашкин голос в ответ.
– А ты один? – уточнил хозяин дома.
– Ага, один!
Впустил его Сергеич. Закрывая двери, плечами пожал потому, что не понял причину замеченной на лице у Пашки радости.
Гость уселся у буржуйки, руки к ней протянул, пальцами в воздухе на баяне заиграл, словно замерзли они.
– Ну чего? – спросил Сергеич.
– Что чего? Скучно стало, дай, думаю, к товарищу зайду! – усмехнулся Пашка. – Ты ж не против! Я вот на тебя не обижаюсь! Никогда не обижался! А тут такое! В общем, спасибо! Это ж ты ради меня не спал, наверное?
– О чем ты? – не понял Сергеич, уставившись на гостя, как на сумасшедшего.
– Нет, я оценил! Я понимаю, – Пашка явно путался с подбором слов. – Я о том, что благодарен! И ты не думай, что раз ты меня послал, то я уже никогда не вернусь! Я ж знаю, что ты отходчивый! Но за «улицу Ленина» спасибо! Это ты славно придумал! Такой подарок! Мне этот Шевченко уже вон тут сидел! – и он провел пальцем по горлу.
– А-а! – наконец дошла до Сергеича причина Пашкиной радости. – Чай будешь?
– Буду, если с медом!
– Так ты, значит, рад! – решил уточнить пчеловод, уже когда они за стол уселись и за чай принялись.
– Ну да! – удивился Пашка. – Как тут не радоваться?!
– Стало быть, ты у нас «ленинец»? – усмехнулся хозяин.
– Ну не ты же, – хихикнул в ответ Пашка. – Тебе ж все и раньше не нравилось, и теперь! Тут теперь другой вопрос! А что, если народ в село вернется? И потребует уличные таблички по-старому перебить? Жалко ведь будет!
– Не потребует, – уверенно произнес Сергеич. – Сейчас по всей стране улицы переименовывают! Не только улицы! Целые села и города! Главное, чтобы жители согласны были! Ты ведь согласен, как я вижу?
– Конечно!
– И я согласен! Можем проголосовать для формальности, чтобы потом сказать, что единогласно решение принято было. – Сергеич руку поднял.
Пашка тоже вздернул руку вверх, улыбка его зубы неровные обнажила.
– Ну вот и все! – сказал хозяин. – Кто на собрание не пришел – сам виноват! А потом, когда власть снова появится, сообщим им о решении.
– Да, такое дело и обмыть не грех! – осторожно предложил Пашка.
– В другой раз, – взгляд Сергеича, на гостя направленный, стал таким строгим, что Пашка сразу тему поменял.
– А переулок Мичурина так и остался? – спросил он.
– А что с ним делать? – хозяин дома плечами пожал. – Мичурин никому вреда не принес! Да и домов там только два!
– Да, пускай остается! Я тоже не против! – согласился Пашка. – Как там твои пчелы? Проснулись уже?
– Так они по-настоящему и не спят никогда! Если заснут – замерзнут. У них там даже зимой тепло. Плюс тридцать семь! Они сами себе в улье отопление делают. А если сам отопление делаешь, то когда спать? Я вон если только спать буду, то замерзну! Кто-то же должен уголь в топку подбрасывать!
– А ты их, когда потеплеет, на какую сторону выпускать за пыльцой будешь? На нашу или туда, к «украм»? – поинтересовался Пашка.
– Куда захотят, туда и полетят. Улья в сад вынесу, а дальше это уже их дело.
– Ты бы лучше их в моем саду поставил! У нас там поспокойнее! Там на поле и цветов больше будет!
– Спасибо, – закивал Сергеич. – Вот весны дождемся, тогда и видно будет, где цветов больше!
Расстались они с Пашкой в этот раз дружно, даже руки у калитки пожали. После этого зашел Сергеич в сарай к пчелам.
– Запомните! – сказал, на ульи, спрятанные за листами железа, глядя. – Адрес у нас теперь новый! Улица Шевченко! А дом так и остался тридцать седьмой, только улица другая!
Постоял Сергеич перед ульями еще пару минут, к тишине прислушиваясь. Показалось ему, что услышал он в тишине сарайной гудение пчелиное. А значит, и они его услышали. Не могли не услышать.
21
Лопата для уборки снега елозила звонко по нижней корке наста, искрошенной и наново утрамбованной тяжелыми ботинками хозяина дома. Верхний снег – недавно выпавший и еще не отяжелевший – снимался легко. Сергеич его лопатой и толкал к краю двора, к забору сада.
Занятие это, конечно, казалось ему бессмысленным. Что-то вроде утренней зарядки. Но все равно очищать старый снег, оледеневший, от нового пушистого как-никак, а работой считаться могло. А по работе Сергеич соскучился. Не по той, на которую на маршрутках набитых надо ехать, а по той, по которой руки чешутся. Такой труд – он и от безделья-тоски отвлекает, и радость приносит, если у него цель конечная есть. Ну вот как уборка снега, например. Хотя по сути он ведь и не убирает этот снег – его весна уберет. Он его сортирует.
Усмехнулся Сергеич. Отдышался. Вспомнил, как любил раньше шкатулки мастерить! Как шлифовал их мелкой наждачкой, как лаком покрывал. Хорошее занятие! Как раз зимнее! Как рукоделие у женщин! На столе инструменты, клей столярный, полированные дощечки. А за окном – осень с дождями, зима со снегопадами, да хоть майские грозы! А потом пригласят его на свадьбу, а он с подарком – со шкатулочкой из вишни, на крышечке которой – инкрустация березой в виде двух обручальных колец продетых! Вроде бы и не сервиз, и не сто гривен в конверте, но вещь теплая, от души и сердца! И все это понимают! Особенно молодожены!
Оглянулся на двор.
«Что-то тихо очень!» – подумал.
И действительно, тишина вокруг зависла мирная, невоенная. Даже далеких раскатов взрывов не слышно.
Приставил лопату к забору. Зашел в сарай-зимовник к пчелам. Отодвинул защитный лист железа, приложил ухо к стенке ближнего ко входу улья. Ухо дрожание ощутило, а звуков никаких! Стена улья – это как ушная перепонка, только с другой стороны, изнутри. То есть дрожание уже и есть переработанный этой перепонкой звук!
– Ну давайте, давайте! – прошептал он, распрямляясь. Поставил лист железный на место. – Скоро вам за работу браться!
Вышел из сарая.
«А где ж они летать будут?» – подумал, в сторону сада, за которым огород и поле, взгляд бросив.
Так и не ответив на собственный вопрос, заглянул Сергеич в сарай-гараж. Снял ключ зажигания с гвоздика на стенке. Сел в свой «жигуль». Руки на холодный руль положил. Снова о весне близкой задумался. Водителем он был спокойным и осторожным. Зимою не ездил, только в теплое время. Вот и представил себе, как со двора на свою переименованную весеннюю улицу выезжает.
Вставил ключ. Провернул его, одновременно нажимая на педаль газа, – тишина!
Чертыхнулся Сергеич в сердцах и тут вспомнил, что аккумулятор-то в доме, возле буржуйки на полу стоит, греется. Он ведь как человек – на морозе сначала немеет, а потом замирает насмерть.
Сходил домой, принес тяжелую коробку, на ее место под капотом поставил, клеммы присоединил. Сразу завелся мотор – громко, почти звонко. Улыбка на лице у Сергеича расплылась – ленивая и мечтательная. И казалось ему, что никто сейчас этот шум мотора не слышит. Не потому, что он внутри сарая-гаража машину завел, а потому, что никого вокруг нет! И до Пашки так далеко, что этот звук и не долетит туда, на Ленина! Разве что если выедет он на машине во двор! Но рано еще. А мотор – молоток! С первой искры завелся!
Провернул Сергеич ключ зажигания назад, вынул. И тишина восстановилась во всей своей красоте.
Почему-то вспомнился несчастный случай пятилетней давности. На Шевченко, на той, что теперь Ленина стала, в гараже своем Ивановский Сашка со своей подругой из Светлого насмерть угорели. Жена Сашкина как раз в санатории от туберкулеза бесплатно лечилась. Детей у них не было. Чего ж не в доме с любовницей водку пить? Зачем они в машине пили? Почему мотор завели – ясно. Холодно ведь зимой в машине. Но ведь думать надо головой! Хороший был мужик, на аккордеоне играл!
Помянул Сергеич Ивановского мысленно. Автоматически воздух в машине понюхал. Потом выбрался. Дверцу аккуратно придавил, чтоб закрылась без хлопка, но со щелчком. Ключ на гвоздь. Сам на двор.
«Что бы еще полезное сделать?» – задумался.
И тут в тишину эту необычайно мирную какой-то едва различимый писк проник.
Прислушался Сергеич. Нет, не показалось. Звук далекий, но чем-то знакомый. Как звонок телефонный.
Сделал Сергеич несколько шагов к дому, и глаза его удивленно округлились: так это же его мобильный в доме звонит! Первый раз за три года!
Поспешил он на порог да в дом. Схватил телефон и к уху прижал.
– Алло?
– Алло? – ответили ему оттуда мужским голосом. – Это кто? Как вас звать?
– А зачем? – оторопел Сергеич. – Вы кому звоните?
– Тому, кто трубку снимет! Вы где сейчас находитесь? – незнакомый голос отдавал холодным металлом.
– Дома.
– А адрес какой? – настаивал незнакомец.
– Да вы что! – возмутился Сергеич. – Охренели? Может, еще и мой размер обуви вам сообщить? Да идите вы со своими вопросами на хер!
Нажал он на кнопку отбоя, а в ушах еще собственный крик слышался.
– Вот те на! – удивился.
Все еще раздраженный, отдышался, как после спешки. Выдохнул свое возмущение.
Опустил взгляд на мобильник. Проверил, кто звонил. А там – «Скрытый номер».
– Да-а, – протянул с сомнением. И тут же подумал: «А может, мне кому позвонить?»
О Виталине, жене своей, вспомнил. Только вряд ли она его звонку обрадуется. Подумает, что ему от нее что-то надо! Нет! Лучше кому-нибудь другому. Может, Пашке? Только ведь его номера в телефоне нет! Никогда они друг другу не звонили. Чего звонить, если за пять-семь минут дойти можно!
Вспомнился опять съезд пчеловодов в Славяногорске. Ахтем, крымский татарин, вспомнился. Вежливый такой! И непьющий. Сидел за компанию, когда они настойку медовую пили да колбасой вареной закусывали. Настойку не пил, сразу сказал, что ислам не разрешает. А колбасу жевал. А когда Гриша из Белой Церкви решил татарина подколоть и сказал, что в эту колбасу чистая свинина идет, Ахтем рассмеялся звонко. «Вы что, верите, что в колбасе мясо есть? – спросил он. – Да там один крахмал и голландские пищевые красители!» После этого и у Гриши заметно аппетит к той колбасе пропал. А Ахтем как жевал ее, так и дальше продолжил.
«А что, если ему позвонить?» – подумал Сергеич.
Достал записную книжку, в которую Ахтем собственноручно тогда и телефон, и адрес записал. Нашел номер, набрал.
– Этот номер не существует, – услышал Сергеич деловой женский голос.
– Как же не существует? – спросил он удивленно.
И еще раз набрал.
Второй раз тот же женский голос до конца слушать не стал.
«Да, – подумал. – Наверное русские татарам в Крыму все номера поменяли, когда забрали полуостров себе! Хотя Пашка ж говорил, что туда, как и раньше, народ к морю ездит! Значит, не стреляют там!»
Взгрустнулось Сергеичу. Видно, зима надоела. Вот если б завтра весна началась! Капли с крыши если б закапали под теплым солнцем!
Задумался пчеловод о весне. И опять довоенную весну вспомнил. Одну из них, не последнюю и не предпоследнюю. Вспомнил ту, когда предупредил его председатель сельсовета, что важный гость к обеду на ульях спать приедет. Чтоб Сергеич никого к себе не звал. Он тогда понял, о ком речь. Бывший губернатор в родные края из столицы решил наведаться и, ясное дело, и к нему в третий раз приехать! Обрадовался Сергеич. Не только потому, что бывший губернатор щедрым мужиком был – он и без того радовал своей простотой и открытостью. Даже непонятно было: как ему, простаку такому добродушному, удалось прямо в столицу в правительство попасть! И вот ждал Сергеич, ждал. Уже и обеденное время закончилось, солнце на запад наклонилось. И часа в четыре черный джип на улице останавливается – один, а не три или четыре, как раньше. Понял Сергеич: что-то не так! Вышел из дома во двор. А к нему с пакетом целлофановым крепкий такой мужик в костюме.
– Вы извините, – говорит, – непредвиденные обстоятельства. Шеф к вам собирался, но из Киева позвонили. Неспокойно там. Назад срочно вызвали.
– Случилось что? – спросил Сергеич, разволновавшись от услышанного.
– Да, – совсем не удивившись вопросу, ответил помощник. – Там каждый день что-нибудь случается. Шеф вот просил вам это передать. В подарок.
И протянул пасечнику пакет. Заглянул тот внутрь, а там коробка, такая, в какой обувь продают.
– Если вы не против, я на ульях полежу, – замявшись вдруг, попросил мужик в костюме. – Я еще никогда не пробовал.
– Да пожалуйста, – Сергеич радушно плечами пожал. – Пойдемте!
Провел он его в сад. Постелил на матрац тонкий простынку, которую для гостя более важного приготовил.
Помощник улегся на спину, и по глазам его широко открытым понял Сергеич, что как-то ему неловко, словно боится он чего-то.
Усмехнулся хозяин ульев. «Да он боится, что пчелы его через крышку улья и через матрац в спину ужалят!» – подумал.
– Ну вы полежите, попробуйте заснуть! – сказал ему вежливо. – А я в доме буду.
– Нет, не уходите! – попросил мужик, узел на галстуке своем ослабляя. – Я только пару минут! Для ощущения!
И действительно, минуты через три поднялся он с ульев. Пчелы как раз своим жужжанием всю поляну заполнили. Отошел гость, отряхнул костюм, хотя ничем он на ульях не испачкался.
А когда уехал джип, вернулся Сергеич в дом и коробку из пакета достал. А в ней те самые удивительные туфли из перламутровой кожи обнаружил. Поначалу решил, что это подарок для нски. Подстелил газетку на пол, поставил туфли, ноги внутрь сунул, а они там чуть ли не потерялись – размеров на пять больше оказались, чем Сергеичу надо. И тогда понятно ему стало, что подарок этот не для нски ему, а на память. Что это те самые, а не такие же! И еще, когда в туфли Сергеич ноги сунул, то хруст бумаги услышал. Полез потом руками в них и вытащил четыреста долларов – по две сотки в каждом носке!
Он их, кстати, и не потратил тогда! Лежат они в серванте в одной из книг вместе с другими сбережениями.
Оглянулся Сергеич на сервант, на десяток книг, что за стеклом верхней дверцы стояли. Обрадовался, что про деньги вспомнил! А то придет вдруг Пашка и почитать что-нибудь попросит! И если об этих деньгах не помнить, то легко можно без сбережений остаться. Пашка – он такой, он если что в книге найдет, никогда не признается!
«А ведь их ушить можно», – вдруг подумал Сергеич про подаренные туфли. – Только не всякий мастер возьмется! Вот ассирийцы-сапожники за такое дело взяться могут! У них, говорят, руки золотые, они самим египетским фараонам взялись бы сапоги шить! В Донецке, наверное, еще работает парочка ассирийцев, если из-за войны не уехали! Но до Донецка далеко, да и если на блокпосту кто проверит, то заберут туфли сразу и молча! Еще и обвинят, что укра! Откуда у простого пенсионера такие туфли?! Нет, пусть лучше тут полежат до лучших времен!
22
Пять дней пролетели одинаковых, как вороны. Сергеич так бы об этих спокойных и однообразных днях и не думал, если б единственным шумом, время от времени округу наполнявшим, не оказалось воронье карканье.
– Может, весну накаркают, – размечтался Сергеич, прислушиваясь и тщетно выискивая в окружающем мире другие звуки.
Пару раз он видел, как с края шифера на крыше капли капали. Но капелью назвать увиденное он все ж не решился. Потому, что и солнце едва выглядывало, и ветер холодом сырым в лицо хлестал. Так что хоть и выходил Сергеич во двор, но надолго там не задерживался. Постоит, поозирается туда-сюда и назад.
А дома что? Или кровать, или стул да стол. Делать-то особенно нечего. Только думать да вспоминать. Прошедшее, хоть веселое, хоть грустное, ему вспоминать надоело. И тянуло его теперь, как каждого мужика в такое время года, к рюмке. Но характер у Сергеича сильный был, да и к рюмкам относился он своеобразно: мог с одной рюмочкой два часа сидеть и больше смотреть на нее, чем в руку брать.
«Тебе надо было в Париже родиться! – рассмеялась когда-то, обратив внимание на эту привычку, Виталина. – Там в кафе с одной рюмкой коньяка французы часами сидят!»
Это еще когда у них между собой все в порядке было. И откуда она про Париж знала? То ли по телевизору увидела, то ли вычитала где! Сама же за границу не ездила, если не считать Белоруссии, где духи и трикотаж дешевые.
«Странно, что Пашка так долго не заходит, – переключился вдруг в своих мыслях Сергеич с бывшей жены на врага-приятеля. – Не приболел ли?»
Слово «враг», которое он в своих мыслях иногда по отношению к Пашке применял, давно потеряло свой военный смысл. Ну какой же он враг? Конечно, никакой! С врагами разве беседуют? С врагами разве ссорятся? Водку разве с ними пьют? Помогают им окна стеклить? Но ведь детским врагом ему он был? И от этого никуда не деться! Память-то не сотрешь резинкой!
Задумался Сергеич, порылся мыслями в голове, слова перебирая. И ничего не нашел! Мало у него слов в голове про запас лежит! Видно, читать надо было в детстве больше, а не мяч по колхозному полю гонять! А теперь попробуй себя заставить! Да и что читать-то? Книги, что в серванте, он уже по два-три раза перечитывал, а перелистывал раз по пять, если не больше. Да и не для того, чтобы сюжеты и героев припомнить, а чтоб деньги, меж страниц спрятанные, пересчитать. Правда пересчет этот мало что давал. Сумма в зеленых долларах уже три года не менялась. Да и гривни, хоть их никто и не отменял, но смысл свой потеряли. Потому, что тратить их было негде. В Светлом никто у него денег не попросил за яйца и консервы. Люди там добрые. Видят, что твоя беда больше ихней, вот и помочь сразу готовы!
«Но что ж с Пашкой-то? – снова вернулся Сергеич мыслями к жителю недавно переименованной им улицы. – Пойти, может, проведать?»
Время к вечеру близилось. Дни хоть и становились длиннее, все равно заканчивались слишком рано, не давая пасечнику повода темень за окном вечером называть.
Оделся он, обулся. У калитки задержался, к табличке «ул. Шевченко» присматриваясь.
Когда у Пашкиной калитки остановился, увидел, что темно в его окнах! Свечи-то у него стеариновые, яркие. Иногда по две зажжет – и вся комната светится! А тут, значит, или спит, или бродит где-то.
Посмотрел Сергеич внимательно в один конец улицы, потом в другой: и там, и тут серая неподвижность!
Зашел во двор. Стукнул для порядка по двери. Грохот от удара смолк, и снова тишина наступила.
– Где ж это он? – пробурчал Сергеич и осмотрел снег вокруг порога.
Взглядом провел по тропинке, в снегу продавленной, что к калитке в сад вела. Видно было, что туда, к саду-огороду, хозяин чаще ходит, чем на улицу.
Прошелся и Сергеич по этой тропинке. Вывела она его на край огорода к полю, вниз к излому спускающемуся. Вывела и дальше пошла, а он остановился.
Ясно было пасечнику и раньше, что Пашка туда ходит, в Каруселино то за хлебом, то за водкой. Ходит, а его, Сергеича, с собой не зовет! И что оттуда к нему «Владлены» всякие шастают. Может, действительно шпионит он на них, разведчиком к ним записался?
Вернулся Сергеич к Пашкиному дому. Пенек к окну приставил, поднялся и внутрь заглянул. В серости комнаты достал взглядом до стены с часами и от увиденного дыхание затаил! Тяжелая гирька настенных часов почти на всю длину к полу вытянулась! «Вот сукин кот, – выругался он в мыслях, – так же можно и без времени точного остаться!»
Занервничал Сергеич. Спрыгнул с пенька, быстрым шагом на край огорода вышел. Всмотрелся в тропинку, вниз по полю спускающуюся и уже через метров двадцать-тридцать серостью темной скрытую.
– Пашка! – крикнул туда, в поле. – Пашка! Где ты? Идешь?
Зимний воздух терпкий, в нем крики вязнут, как мухи в варенье. Никакого тебе эха, никаких раскатов! Март уже почти, а зима все никак не отступит!
Снова Сергеич к дому Пашкиному вернулся. Взялся за дверную ручку, дернул в полсилы. Нервы заставили нижнюю губу прикусить.
– Где ж он бродит? – прошептал сердито.
И в полную силу на себя за ручку входную дверь как потянет! Скрежетнуло железо, выскочил погнувшийся язычок замка из паза. Открылась дверь.
Поспешил Сергеич внутрь и схватился за легкую гирьку, потянул за нее часовую цепочку вниз. Взлетела тяжелая гирька от пола вверх, да так, что по деревянному ящику ходиков гулко ударила.
– Успел, – выдохнул.
Вышел на порог. Попробовал дверь назад в раму запихнуть, но погнутый язычок замка не дал ей закрыться. Тогда взял Сергеич пенек из-под окна и подпер им входную дверь. Так уж точно ветер не откроет, если налетит! А воров тут нет, некому тут по домам шастать!
23
Спал Сергеич уже часа три, руки голые поверх одеяла сложив из-за тепла избыточного. Перегрела буржуйка воздух в комнате. Даже в кухне теперь тепло было. Спал он крепко, но громкий стук в двери глаза заставил открыть раньше, чем пробуждение наступило.
– Кто там? – спросил сонно.
– Открой! Быстрее! Эт я, Паша! – затараторил знакомый голос.
– Гонятся за тобой, что ли? – спросил, впуская его, пчеловод.
– Не знаю, не оглядывался! Но дом обокрали, и они, кажется, еще в доме! Я шум слышал!
– Как обокрали? – не понял Сергеич, свечку церковную на столе зажигая.
– А чего жарко так! – удивился Пашка.
– Да случайно вышло, – Сергеич штаны надел. Свитер по привычке на майку натянул. – Так что там у тебя?
– Двери выломали! Не знаю, что искали… Может, еду!
Сон только сейчас стал потихоньку из головы Сергеича выветриваться.
– Двери? – переспросил он. – И что?
– Что-что? – испуганно уставился гость на хозяина дома. – Так ведь и убить могут! Кто сейчас будет по селам брошенным ходить? Только бандиты, для которых жизнь человеческая копейки не стоит!
– Хм, – Сергеич вздохнул. – Пошли посмотрим! – предложил после паузы.
– Ты что! – испугался Пашка. – Если уж и смотреть, то лучше утром! Давай я у тебя переночую!
– Ну ладно, – согласился Сергеич. – Ночуй! Вон на диване ложись!
Затушил он свечу. Гость улегся и минут через пять захрапел. Да так, как после плохой водки бывает – прерывисто и громко.
Утром отправились они к Пашке. Взял Сергеич с собой топор на всякий случай. Шел и думал, что логичнее было бы гранату, Петром подаренную, с собой взять. Граната – это и вправду оружие, а топор что? Топор пулю не остановит! Но хрен его знает, куда он эту гранату дел? Может, закатилась куда под сервант или шкаф? Да ведь вроде он и заглядывал по всем углам, а так ее и не нашел. Куда ж она подеваться могла?!
Дверь в дом Пашки по-прежнему пеньком подперта была, только теперь пенек на боку лежал.
– Эй, есть там кто? – крикнул с порога Пашка. Пенек ногой откатил, дверь приоткрыл и снова крикнул: – Есть кто, я спрашиваю?
В ответ тишина. Только над головой ворона пролетела, каркнув что-то вниз.
– Да нет там никого, – промычал уверенно Сергеич. – Чего им там делать, даже если что и украли?
Пашка двери шире открыл. Заглянул, прислушался, потом зашел. Сергеич следом.
В комнате все в порядке было. Ящики в буфете закрыты, дверь на кухню заперта, никаких следов воровства или ограбления.
– Ты проверь еще раз, – попросил Сергеич. – На месте ли ценное?
Пашка на кухню шмыгнул, дверь за собой прикрыл, чтобы гость следом не зашел. Появился назад почти сразу.
– Нет, на месте все, – выдохнул растерянно. – Не пойму тогда!
– Что-то холодно у тебя! – Сергеич обернулся, на настенные часы посмотрел.
Пашка в буржуйку комнатную угля подбросил. На стол две рюмки поставил, налил в них самогонки. Сала принес.
– Давай для сугреву! – сказал.
– Знаешь, – выпив полрюмки, посмотрел ему в глаза Сергеич виновато. – Ничего у тебя не украли! Некому тут воровать! А двери это я тебе случайно сломал!
– Как ты? – обомлел Пашка.
– Да за тебя испугался! Думаю, куда пропал? Испугался, что с тобой случилось что. Вот пришел, а тебя нет. А в окне часы твои видны, и вот-вот остановятся, гирька тягловая почти до полу дошла! Я дернул двери, а они из замка и выскочили! Я гирьку под часы затянул и двери пеньком подпер! А так бы ты без времени точного оказался!
Снова наполнил Пашка рюмки. Рот открыл, будто сказать что хотел. Сказал через минуту.
– Дурень ты, Серый!.. Да на хрен мне тут точное время? Ты со своим точным временем с ума сойдешь! Минуты тебе нужны, а дней не замечаешь! Вон даже не заметил, когда двадцать третье февраля наступило! Помнишь? А у меня главное – календарь! – Показал рукой Пашка на стенку справа над кроватью. – Видишь! Я за днями и датами слежу, а не за временем!
Задумался Сергеич и действительно себя дурнем почувствовал.
– Ты извини, – произнес. – Я тебе его починю, замок! Не знаю, чего так вышло!
А сам о календаре задумался. О том, что действительно нет у него дома календаря. Ни перекидного, ни настенного, ни настольного. А ведь дни действительно важнее часов!
Выпил самогонки – опять полрюмки. Подошел к кровати Пашкиной. Присмотрелся к календарю. Увидел, что все дни, кроме одного, последнего, на этом листе календаря крест-накрест красным карандашом перечеркнуты.
– Так сегодня что, двадцать восьмое? Вторник?
– Первое уже! – ответил Паша. Подошел, коленями на кровать залез и руку с красным карандашом к стенке протянул. Зачеркнул последний день февраля, поставив в его квадратике жирную кровавую букву «ха». – Первое марта! Понял?
– Понял, – прошептал Сергеич. – Извини еще раз!
– Да хрен с тобой! – в сердцах выдохнул хозяин. – У меня запасной замок есть, сам поменяю! Да я же тебе главное сказать забыл! – Он развернулся, уселся на кровати своей, сетка металлическая скрипнула. – Послезавтра перемирие будет! На один день! Почтовое!
– Как «почтовое»? – уставился на него Сергеич.
– Ну как, так и называется: «почтовое перемирие» – по всем селам серой зоны будут почту развозить! Видно, до хрена ее накопилось, пока тут почты не работали! Так что целый день будет тихо!
– Так уже почти неделю тихо вокруг! – проговорил задумчиво Сергеич.
– Ты, Серый, наверное, оглох! Что, не слышал вчера утром, как Мелкобродовку минометами поливали?
– Не слышал, – признался Сергеич и пальцем указательным в правое ухо полез, словно проверить хотел: не забито ли оно чем-то. – Так ведь до Мелкобродовки километров пятнадцать будет! Разве здесь слышно?
– Хорошо тебе! – махнул рукой Паша. – Я бы тоже так хотел: ничего не слышать, ничего не видеть, и какой день недели на дворе, не знать!
Читать бесплатно другие книги:
