Герцог и я Куин Джулия

Она тяжело вздохнула. Ей следовало бы разозлиться на него, уйти: пусть спит на полу, – но он выглядел таким беспомощным. И немного жалким. А что касается того, что он напился, – своих взрослых братьев она видела в таком состоянии, если не хуже. От этого существует одно лекарство – проспаться. А наутро он будет уже как стеклышко и, конечно, станет настойчиво уверять, что почти не был пьян и она все выдумывает. Но, быть может, он и в самом деле не слишком пьян, а больше притворяется?

– Саймон, – сказала она, всматриваясь в его лицо, – ты очень пьян?

– Очень, – охотно подтвердил он.

– Не можешь встать?

– Не могу.

Она подошла к нему сзади, просунула руки ему под мышки.

– Поднимайся, Саймон, я уложу тебя в постель.

Он сумел сесть с ее помощью, но потом не предпринимал никаких попыток подняться. Наоборот, с глупым видом посмотрев на нее, похлопал рукой по полу и произнес:

– Зачем вставать? Садись сюда, Дафна, рядом… Здесь так удобно.

– Саймон! – прикрикнула она.

Но он тянул к ней руки и любезно приглашал присоединиться к нему.

– Нет, Саймон, – терпеливо возразила она. – Тебе нужно лечь в постель.

Снова и без всякого успеха она попыталась приподнять его, но оставила попытки и с отчаянием воскликнула:

– Зачем ты так много выпил?

В его глазах вдруг промелькнула ясная мысль, когда он отчетливо ответил:

– Хотел, чтобы ты вернулась ко мне.

– Мы поговорим об этом позднее, Саймон. Завтра. Когда ты будешь нормально себя чувствовать.

Она сказала это, хотя понимала, что и он, и она знают – дебаты бесполезны. Они уже долго дискутировали, и каждый остался при своем мнении.

– Сейчас уже завтра, – капризным тоном сказал он. – Давай говорить.

На нее нахлынуло отчаяние. Говорить, не говорить, сегодня, завтра – какая разница, если все уже сказано и выхода нет.

– Пожалуйста, Саймон, – взмолилась она, – оставим это. Тебе необходимо выспаться.

Он замотал головой – так собака отряхивается, когда вылезает из воды.

– Нет, нет, нет!.. Дафна, Дафна, Дафна!..

Она не могла сдержать улыбки:

– Что, Саймон?

Он задумчиво почесал затылок:

– Ты не все понимаешь. Видишь ли…

Он затих и молчал долго, пока она не спросила:

– Чего я не понимаю, Саймон?

– Я никогда… слышишь, никогда не хотел тебя обидеть.

В его глазах застыла печаль совершенно трезвого человека.

– Знаю, Саймон.

– Но я не могу… не могу иначе. Понимаешь?

Он с болью выкрикнул последнее слово, но она ничего не ответила.

– Потому что, – продолжил он, – всю мою жизнь он меня побеждал. Был надо мной. Всегда. А сейчас я хочу реванша. Хочу победить. Я… – он ткнул себя в грудь пальцем, – хочу узнать вкус победы.

– О господи, Саймон, – прошептала она. – Ты давно уже узнал его. Давно победил. Только сам до сих пор не понял этого… Да-да! – крикнула она, потому что он покачал головой. – Уже когда начал говорить без запинки. Когда пошел учиться. Обрел друзей. Когда ездил по разным странам. Это все были твои победы. Малые и большие. Как ты этого не понимаешь? – Она принялась трясти его за плечи. – Почему ты не хочешь признать себя победителем?

Он снова покачал головой:

– Хочу победить его в главном. Главном для него. То, о чем ты говорила, он и сам хотел от меня. И получил. Но он не п-получит с-самого для н-него г-главного… Н-наследника т-титула. И т-тогда… т-тогда…

Боже, подумала она, как он начал опять заикаться! Надо его остановить, пока не случилось худшего. Господи, как ей жалко его, как она его любит!..

– Саймон! – воскликнула она. – Замолчи, не надо больше!

– Н-не оставляй м-меня… – услышала она. – Пожалуйста… Все меня оставляют… Он… Энтони… ты… Лучше наоборот: вы оставайтесь… а я… я уйду…

Что он несет! Он слишком пьян… И очень устал.

– Ты должен лечь, – сказала она дрогнувшим голосом. – В мою постель. Сейчас же… Надо выспаться.

– Ты останешься со мной, Дафна?

– Я останусь с тобой, – пообещала она опрометчиво.

– Как хорошо, – пробормотал он сонным голосом. – Как хорошо… Потому что я не могу без тебя. Помни это…

– А теперь пойдем, – сказала она нарочито бодро. – Помоги мне.

Она чудом дотащила его до постели и свалилась на нее вместе с ним, но тут же вскочила и, наклонившись над его башмаками, начала стаскивать их. Опять же ей помог опыт, накопленный в семье: она твердо знала, что тянуть нужно с пятки и делать это изо всех сил. Это привело к тому, что с башмаком в руках она дважды оказывалась на полу – так крепко, мертвой хваткой обтягивали они ноги Саймона.

– Господи, – проговорила она, тяжело дыша, – а еще утверждают, что женщины – мученицы моды.

Саймон произвел звук, похожий на храп.

– Уже спишь? – с надеждой спросила она, закидывая ноги супруга на постель.

Каким умиротворенным выглядел он сейчас с закрытыми глазами. Длинные темные ресницы бросали тень на щеки, пряди волос почти закрывали лицо.

– Спи, дорогой, – прошептала она, приглаживая его голову.

Но, как только она отошла на шаг, он встрепенулся, открыл глаза и с детской обидой произнес:

– Ты обещала остаться.

– Я думала, ты спишь.

– Все равно ты не должна нарушать обещание.

Он потянул ее за руку, и она прилегла рядом.

От его тела исходило приятное тепло; он был с ней, принадлежал ей, и на какое-то время она забыла о том, что произошло между ними: об их размолвке, о безысходности положения, в котором оба очутились.

Сейчас ей было хорошо и спокойно.

Спустя час с лишним она проснулась, безмерно удивленная, что вообще смогла уснуть. Саймон лежал в той же позе и тихонько похрапывал.

Она нежно прикоснулась к его щеке и чуть слышно проговорила:

– Господи, что мне делать с тобой? Я люблю тебя, люблю, но мне ненавистно то, что ты делаешь с самим собой… И со мной…

Он пошевелился, и она испугалась, что он не спит и слышит ее вырвавшееся признание, крик души.

Однако он не открыл глаза и выглядел по-прежнему юным, безмятежным, безгрешным. С таким легко говорить, высказывать самые сокровенные мысли.

Пусть спит. Не нужно тревожить его ни шепотом, ни своим присутствием. Тем более если, проснувшись, он увидит, ощутит ее рядом с собой, то может подумать: она согласилась, приняла его правила игры. А это не так…

Осторожным движением она попыталась отодвинуться от него, подняться с постели. Тщетно. Он схватил ее за руки и сонно пробормотал:

– Нет… не уходи.

– Но, Саймон… Я…

Он притянул ее к себе, и она ощутила, как он возбужден.

– Саймон, – прошептала она, – ведь ты спишь.

Она была крайне удивлена, что мужчина может желать женщину даже во сне.

Он что-то промычал вместо ответа, но не ослабил объятий и не предпринял никаких попыток овладеть ею.

Все же она освободилась из его рук и теперь могла смотреть на него со стороны. Ей подумалось, что ему сейчас мучительно неудобно в тесной одежде, оттого он дышит так прерывисто, с хрипами.

Легкими прикосновениями она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке, увидела гладкую смуглую кожу.

Он слегка вздрагивал, беспокойно дышал, и к ней внезапно пришло странное чувство своего всевластия над ним: вот он лежит, такой красивый, сильный, умный, – и она может делать с ним все, что хочет.

Но чего же она хочет? Только одного – его любви, полной и безраздельной, любви, в которую не вмешиваются никакие посторонние силы и ощущения. Никакие, кроме одного: желания быть вместе.

Она всмотрелась в его лицо. Несомненно, он еще спит, и она может по-прежнему чувствовать себя всемогущей и делать то, что ей заблагорассудится.

Быстрым движением она расстегнула его брюки, увидела то, что продолжало рваться из них, протянула руку и ощутила в ней жар и пульсацию его крови.

– Дафна, – чуть слышно проговорил он, приоткрывая глаза. – О господи, какое блаженство, когда ты здесь… Вот так…

– Ш-ш, тише, – шепнула она. – Я сама… Позволь мне… Лежи спокойно.

С этими словами она скинула с себя одежду и потом принялась делать то, чему он уже успел научить ее за две недели их близости, – помогать ему возбудиться больше, еще больше.

Он лежал на спине, вытянувшись, раскинув руки, сжав кулаки. Глаза его оставались закрытыми, но она понимала, что он уже не спит.

Понимала и другое: она остро нуждается в нем, вожделеет, желает ощутить его внутри себя, чтобы он дал ей то, что может дать мужчина женщине… Иначе… иначе она не выдержит…

– Ох, Дафна, – стонал он все громче, его голова моталась из стороны в сторону на подушке. – Как ты нужна мне! Сейчас… сию минуту…

Он попробовал приподняться, но она уперлась обеими руками ему в плечи и помешала.

А затем, приняв на себя, как ей казалось, его роль, оказалась наверху и сама направила его орган в свое увлажненное желанием лоно.

Глубже, еще глубже вбирала она его в себя и, достигнув предела, запрокинула голову, подав тело вперед, сильнее ухватившись за его плечи.

Ей почудилось, что она сейчас умрет от блаженства. Никогда до этого не чувствовала она себя до такой степени женщиной. Настоящей, счастливой женщиной.

Тело ее поднималось и опускалось, извивалось от наслаждения. Руки оставили его плечи, она выгнула спину, ласкала пальцами свой живот, груди.

Саймон уже давно открыл глаза и, с удивлением взирая на нее, спросил:

– Где… где ты научилась этому?

Она ответила ему диковатой, не характерной для нее улыбкой и выговорила:

– Я… я не знаю.

– Еще… еще… – стонал он. – Не отворачивай лица. Я хочу видеть тебя… всю…

Она не знала, чего он хочет от нее, что еще должна… может она сделать, но инстинкт сам говорил за нее.

Она пыталась вращать бедрами, сжимала и разжимала их, откидывалась назад и снова наклонялась к нему – так, что ее груди почти касались его лица. Она сжимала их ладонями, теребила пальцами соски…

Он метался под ней, движения становились более порывистыми, дыхание участилось. Она знала, что обычно он старался, делал все, что мог, чтобы она первая достигла высшей точки, и уж потом позволял себе это сам. Но сейчас чувствовала, понимала, что он опередит ее. Она тоже находилась недалеко от вершины блаженства, но он был уже не в состоянии сдерживаться.

– О господи! – Она не узнала его голоса. – Я… я не могу…

Он с мольбой посмотрел на жену и сделал попытку вырваться из-под нее, но она крепко обхватила руками его бедра и прижалась к нему.

На сей раз она испытает это… как все другие женщины, у которых есть мужья… которые не лишают их того, что задумано для них природой…

Саймон слишком поздно осознал, что произошло, однако ничего поделать не мог: его тело вышло из подчинения, и никакая сила не могла уже остановить извержение страсти.

Закрыв глаза, стиснув зубы, он лежал, чувствуя, как постепенно слабеет напряжение их тел, как ослабевают нежные, но сильные руки, обнимавшие его. Она еще не отпускала его из своего лона, и он вдруг с предельной ясностью осознал, что она нарочно поступила так, с заранее обдуманным намерением. Специально все подстроила: в то время когда он спал, когда еще не вполне отошел после выпитого виски, когда ослабел от всего этого… от страсти. Да, конечно! Она просто не дала ему возможности излить семя так, как он делал всегда!

Он раскрыл глаза, увидел ее лицо и на нем – он был уверен – торжествующее выражение.

– Как ты могла?.. – тихо проговорил он.

Она не ответила, но он знал – просто ей нечего сказать теперь, когда она взяла над ним верх.

Он резко освободился из-под ее тела и повторил, на этот раз гораздо громче:

– Как ты посмела? Ты в-ведь з-знала, что я…

Она съежилась на краю кровати, обхватив руками колени, прижавшись к ним грудью. В воспаленном воображении ему казалось, что и эту позу она приняла не без умысла: чтобы не пролилось ни единой капли того, что она так желала заполучить против его воли.

Еще несколько резких движений, и он поднялся с постели и встал возле нее. Потом приоткрыл рот, чтобы произнести осуждающие слова, сказать, что она предала его, что по ее вине он нарушил клятву, данную самому себе… Но ему сдавило горло, язык, казалось, распух до невероятных размеров – и, к своему ужасу, он не смог произнести ни одного слова.

– Т-т-т… – вот все, что вырвалось из его рта.

Дафна со страхом смотрела на него и прошептала:

– Саймон…

Ему был невыносим ее взгляд: он ощущал в нем не раскаяние, не беспокойство за него, но просто сострадание к неполноценному человеку. Просто жалость, граничащую с брезгливостью. Это было непереносимо.

Боже! Он снова ощутил себя тем семилетним несчастным мальчиком, на которого с презрением взирали отцовские глаза, кто не мог, как ни тщился, выговорить ни одного связного слова.

– Тебе плохо? – спросила она. – Трудно дышать?

– Н-н-н… – было его ответом.

Это все, что он мог выговорить вместо фразы «не надо меня жалеть». И опять ощутил на себе пренебрежительный взгляд отца, услышал его злые слова.

– Саймон! – Дафна тоже соскочила с кровати, подбежала к нему. – Успокойся, скажи… скажи хоть что-нибудь!

Она робко притронулась к нему, но он отбросил ее руку.

– Не прикасайся ко мне!

Она отшатнулась и проговорила с печальной усмешкой:

– Слава богу, у тебя еще остались для меня какие-то слова.

Саймон проклинал себя за несдержанность, за то, что голос не подчиняется ему в нужные минуты, а в ненужные произносит не то, что следует; ненавидел сейчас Дафну за то, что она в отличие от него не потеряла способности контролировать себя, свои слова и действия.

А еще его не оставляло чувство удивления: разве не чудо, что за считанные мгновения Дафна сумела лишить его способности говорить и затем вернула ему этот дар? Не хватает еще, чтобы она этим пользовалась как средством давления! Нет, он не позволит! Он вырвется из-под ее влияния! Уйдет… уедет отсюда! К черту!..

– П-п-почему т-т-ты… – прошипел он, поворачиваясь к ней уже на пути к двери, – с-с-сделала эт-то?..

– Что я сделала? – в отчаянии крикнула Дафна, плотнее заворачиваясь в простыню. – Что?.. Ты ведь тоже хотел… Разве нет?.. Ты ответил мне согласием…

– Т-ты… эт-то… – продолжал он беспомощно выталкивать слова, для большей ясности указывая пальцем себе на горло и на низ живота. – Эт-то…

И, будучи не в состоянии больше переносить свою унизительную беспомощность, выбежал из комнаты.

Несколько часов спустя Дафне передали записку следующего содержания:

«Неотложные дела в другом поместье требуют моего срочного присутствия. Надеюсь, ты поставишь меня в известность о том, чем окончилась твоя попытка…

Если тебе что-то понадобится, обращайся к моему управляющему, он получил соответствующие распоряжения.

Саймон».

Небольшой листок бумаги выскользнул из рук Дафны и медленно опустился на пол. Из груди вырвались рыдания, и она прижала ладонь к губам.

Он оставил ее. Бросил. Она понимала: супруг рассержен, взбешен, – и была готова к тому, что он не захочет простить ее. Но она и подумать не могла, что Саймон может уехать.

Даже когда он выбежал из комнаты, хлопнув дверью, она не теряла надежды, что со временем их разногласия – если можно это так назвать – исчезнут. Конечно, она была наивна, но кто запрещает надеяться. Она полагала, что ее любовь к нему сможет излечить его от болезни души, изгнать из нее ненависть к отцу.

Как неразумна она была. Как уверена в своих силах. В силе любви. И как глупо с ее стороны было надеяться на благополучный исход.

Воспитанная в кругу семьи, она, конечно, не знала жизни, а действительность оказалась значительно сложнее, чем ей представлялось. И грубее.

Дафна никогда не воображала, что все блага жизни будут преподнесены ей на золотом блюде, но полагала, что, если она научится управлять своими помыслами, сумеет относиться к другим так, как желала бы, чтобы относились к ней – о чем и толкует Евангелие, – если сумеет все это, то будет в какой-то мере вознаграждена.

Не теперь, но, возможно, в будущем.

Однако то, что произошло сейчас между нею и мужем, лишило ее всякой надежды.

В доме стояла полная тишина, Дафна никого не встретила по пути в желтую гостиную. Уж не избегают ли ее все слуги после скандала, свидетелями которого кто-то из них наверняка был, и этот кто-то вполне мог поделиться со всеми остальными тем, что услышал?

Одни, возможно, злорадствуют, другие жалеют, но и от того и от другого не легче. Дафна вздохнула: грусть, которая ее охватила, не излечивается сочувствием – слишком она велика.

С легким стоном Дафна опустилась на желтую кушетку, но долго лежать не могла: поднялась, дернула за шнурок звонка – одиночество и тишина казались невыносимыми.

Вскоре на пороге появилась служанка.

– Вы звонили, ваша светлость?

– Пожалуйста, чаю. Только чай, никакого печенья.

Девушка поклонилась и убежала.

В ожидании чая Дафна ходила по комнате, мысли путались, потом, вспомнив нечто такое важное для нее, остановилась у окна, положила руку на живот, прикрыла глаза.

«О Господи, – беззвучно молила она, – пожалуйста… пожалуйста, сделай так, чтобы у меня был ребенок. Сделай это, потому что… потому что иного случая уже не выпадет».

Нет, она не стыдилась своего поступка. Ведь произошло то, что произошло, не по заранее задуманному плану. Она не уговаривала себя, глядя на него, спящего: вот, мол, он пьян, и я могу сейчас воспользоваться этим, совершить акт любви и сделать так, чтобы семя осталось во мне.

Оно, конечно, так и получилось на самом деле, она не может теперь ясно вспомнить. Разве можно запомнить минуты блаженства и рассказать о них даже самой себе? Но она знает, что в те мгновения не отдавала себе отчета в своих действиях – и он, как видно, тоже, – и если она не отпустила его, когда он хотел, то не потому, что задумала что-то вопреки его желанию, а просто не могла… И он, по-видимому, тоже не мог.

В голове у нее все перемешалось тогда: болезненное заикание Саймона, неисправимая ненависть к отцу, ее отчаянное желание иметь ребенка, обида на того, кто лишает ее этой возможности…

А теперь она так одинока.

Легкий стук в дверь прервал эти мысли. Вошла не юная служанка, а миссис Коулсон. С серьезным и печальным лицом она проговорила:

– Я решила сама принести вам чай, миледи. Возможно, у вас будут еще какие-либо распоряжения.

И эта женщина уже все знает, поняла Дафна и сказала:

– Благодарю, миссис Коулсон.

– Служанка сказала, вы не хотите есть, – продолжила экономка, – но я осмелилась принести кое-что приготовленное к завтраку, миледи. У вас ведь и крошки не было во рту.

– Вы очень заботливы, миссис Коулсон.

Дафна испытала острое желание пригласить экономку присесть, выпить с ней чаю, но еще больше ей захотелось поделиться своей бедой, не стесняясь поплакать в присутствии доброй женщины.

Однако она не попросила ее остаться, и экономка ушла.

Вгрызаясь в печенье – голод все же давал о себе знать, – Дафна решила, что не задержится ни на минуту в этом замке, а отправится в Лондон, к себе домой.

Глава 19

Новоявленная герцогиня Гастингс была замечена сегодня в районе Мейфэр. Филипа Фезерингтон окликнула ее, но бывшая мисс Бриджертон посчитала за лучшее проигнорировать приветствие.

Мы настаиваем на своей версии произошедшего, так как хорошо знаем: не услышать голоса мисс Фезерингтон может только глухой…

«Светская хроника леди Уистлдаун», 9 июня 1813 года

Сердечная боль, насколько теперь знала Дафна, никогда не проходит, она просто видоизменяется. Острая, словно кинжал, боль, которую человек ощущает при каждом вздохе, уступает место более слабой, тупой – ее чувствуешь постоянно, каждое мгновение, она настойчиво напоминает о себе.

Дафна покинула замок Клайвдон на другой день после отъезда Саймона и отправилась в Лондон с намерением возвратиться в родной дом. Однако еще в дороге поняла: это означало бы полное признание своего поражения и повлекло бы необходимость прямо отвечать на множество малоприятных вопросов, в первую очередь от своих родных. Поэтому чуть ли не в самую последнюю минуту она велела кучеру отвезти ее в лондонский дом Гастингса. Таким образом она сможет находиться, как и положено всякой замужней даме, в своей собственной резиденции и в то же время совсем недалеко от жилища Бриджертонов, куда будет иметь возможность в любой момент обратиться за помощью или советом.

Итак, сделав над собой некоторое усилие, она поселилась в доме, где никого не знала и никто не знал ее, и, познакомившись со всем штатом прислуги, принявшей ее без лишних вопросов, но с плохо скрываемым любопытством, начала новую жизнь хозяйки дома и отвергнутой жены.

Первым человеком, кто немедленно посетил ее на новом месте, была собственная мать, что, в общем, неудивительно, поскольку никому больше Дафна не сообщила о своем приезде.

– Где он? – Таковы были первые слова леди Вайолет Бриджертон.

– Ты имеешь в виду моего мужа, мама?

– Нет, твоего двоюродного дедушку Эдмунда! – с издевкой воскликнула мать. – Разумеется, мужа. Куда он подевался?

Дафна, не глядя матери в глаза, ответила:

– Кажется, улаживает дела в одном из своих загородных имений.

– Кажется?

– Ну… я знаю это.

– А знаешь ли ты, дочь моя, отчего он не взял тебя с собой?

Дафна намеревалась солгать, то есть придумать что-нибудь насчет тяжбы с арендаторами или, того чище, моровой язвы, поразившей поголовье скота, или еще какую-то небылицу, но у нее затряслись губы, глаза наполнились слезами и голос дрогнул, когда она откровенно призналась:

– Он бросил меня, мама.

Вайолет обняла дочь и спросила:

– Что произошло, Дафф?

Дафна опустилась на софу рядом с матерью, которая не выпускала ее руки.

– О, мама, мне так трудно все объяснить.

– Все-таки попытайся, дорогая.

Дафна покачала головой. До сих пор она, пожалуй, никогда в жизни ничего не утаивала от матери: это было не в ее привычках, – однако сейчас другое дело. Сейчас речь шла о чужой тайне, хранить которую Дафна считала своим долгом.

Она погладила руку матери и пробормотала:

– Все будет хорошо.

– Ты уверена? – спросила Вайолет.

– Нет, – призналась дочь, и, глядя в пол, добавила: – Но я очень на это надеюсь.

После ухода матери Дафна снова прикоснулась рукой к животу и начала молиться. О том же, о чем и раньше.

Следом за матерью Дафну посетил Колин. Она как раз вернулась с прогулки и застала его в гостиной. Вид у него был весьма воинственный.

– О, – сказала она, снимая перчатки, – пришел навестить сестрицу.

– Что у тебя происходит, черт возьми? – вместо приветствия спросил он.

Выражаться гладко и изящно, как их мать, он явно не умел. Дафна молчала.

– Отвечай! – крикнул Колин. – Меня ты не проведешь!

Дафна на мгновение прикрыла глаза, но лишь на мгновение, чтобы успокоить головную боль, мучившую ее последнее время. Уж кому-кому, а Колину ей совсем не хотелось исповедоваться. Хотя она не сомневалась: кое-что брату уже известно.

Подняв голову и глядя юноше в глаза, она спросила:

– О чем ты говоришь? Что за тон?

– Я говорю о твоем так называемом «муже», сестра. Где он, черт его подери?

Страницы: «« « ... 1718192021222324 » »»