Министерство будущего Робинсон Ким
Несмотря на то что энергии вырабатывалось как никогда много, в атмосферу выбрасывалось меньше углекислоты – годовые выбросы сократились ниже уровня 1887 года. Наконец-то удалось перехитрить парадокс Джевонса. Не его основную часть – утверждение, что, чем больше вырабатывается энергии, тем больше растет ее потребление, но то, что энергия теперь в основном вырабатывалась чистым способом, и ввиду постепенного сокращения населения планеты людям было неважно, как она использовалась. Потому как предложение почти все время перекрывало существующий спрос, и при наличии чистой энергии парадокс Джевонса попросту утратил актуальность. Там, где излишки энергии могли пропасть из-за отсутствия эффективных способов хранения, люди находили новые пути ее использования – строили опреснительные установки, улавливали углерод напрямую из воздуха, перекачивали морскую воду в пересохшие бассейны и так далее. Начинаниям не было конца и края. И все потому, что идея чистой энергия была осуществлена и продолжала осуществляться.
Вот еще один великолепный стенд: «Глобальная сеть экологического следа» привела биопроизводство Земли в равновесие с поглощением и переработкой отходов. Мировая цивилизация перестала использовать больше возобновляемых ресурсов биосферы, чем можно было восстановить естественным путем. Модель, много лет существовавшая только на Кубе и в Коста-Рике, покорила весь мир. Половина заслуг принадлежала проектам типа «Половина Земли». Пока что они не достигли своей главной цели: люди занимали и использовали все еще больше половины планеты. И все-таки огромные территории на каждом континенте были возвращены в первозданное состояние, освобождены от людей с их разрушительными структурами и переданы диким животным и растениям. Поголовье диких зверей на Земле насчитывало больше особей, чем за два предыдущих века. В то же время численность домашних животных, выращиваемых для употребления в пищу людьми и занимающих земельные угодья, уменьшилась. Экосистемы на всех континентах возвращались к здоровому состоянию по мере того, как планетарная экология делала свое дело, живя и обращаясь в прах под солнцем. Большинство биомов представляли собой гибрид, но гибрид жизнеспособный.
Хорошо был известен факт, хотя он и не афишировался на этой выставке и в дебатах, что коэффициент воспроизводства населения примерно составлял 1,8 ребенка на женщину. При том что для восполнения популяции требуется 2,15 ребенка на женщину, численность населения Земли начала медленно, но уверенно сокращаться. Представления о грядущем демографическом взрыве рассеялись, демографы перестали его предсказывать. Некоторые кабинетные экономисты беспокоились, что экономика не выживет при подобном сокращении населения, другие, наоборот, приветствовали смену тренда. Все эти вопросы были так новы и противоречивы, что конференция решила их не касаться, отложить на другой раз. Прежние обвинения в антигуманности против экологического движения пока еще не настолько утратили силу, чтобы научное сообщество смело повело разговор на эту тему. Слишком уж она горяча. Но в данном случае новости были хорошими и передавались в устном порядке.
То же самое можно было сказать о дискуссиях на тему супердепрессии и о том, как вызванный ею общественно-экономический крах на самом деле пошел на пользу сокращению выбросов углерода и состоянию здоровья биосферы. Утверждения, что события, причинившие страдания миллионам людей, оказались полезными для жизни на планете, тоже притягивали обвинения в антигуманности. Поэтому проще было представить этот аспект как преодоление катастрофы с извлечением из возникшей ситуации максимальной пользы. Информация и так текла рекой, поэтому некоторые вещи, как, например, умозаключения и предположения, лучше было оставить на суд молвы.
Надо всем этим довлел – в самом буквальном смысле, если вспомнить о транспаранте и качестве воздуха, – главный индекс или главное число, показатель концентрации углекислоты в атмосфере в частях на миллион. За предыдущие пять лет он сократился на 27 единиц и составлял теперь 451 часть на миллион – как в 2032 году, – продолжая снижаться. Может быть, однажды он дойдет до 350, верхнего пика колебаний между 280 и 350 ppm в доиндустриальную эпоху протяженностью миллионы лет, на которые влияли изменения солнечной орбиты Земли. 350 частей CO2 на миллион – это было бы совсем неплохо! Вопрос – как далеко следует идти. Последние сорок лет мир занимали споры совершенно иного порядка.
За это же время для всех стран мира существенно сгладился индекс Джини. Улучшения наступили на всех континентах. Движения за справедливую оплату труда, сокращение разрыва в доходах, рекомендованные центральными банками налоговые схемы, политические движения в поддержку гарантированных рабочих мест и прогрессивного налогообложения, нередко под лозунгом «даешь конец клептократии плутократов», отраженном на одном из плакатов, повсюду произвели мощный эффект. Ввод щедрого всеобщего базового дохода, поголовная гарантия трудоустройства и ограничение личного годового дохода десятикратной разницей между минимальным и максимальным уровнем, принятые многими странами, немедленно обрушили индекс Джини. Темп задавал ЕЭС, примеру последовали США и Китай, процесс пошел во всех странах, молодые образованные люди бежали в государства с пониженным коэффициентом, отчего страны, теряющие образованные кадры, быстро вводили похожие меры. Гарантии трудоустройства, но не только, доступ к базовым услугам, поддержка воспроизводства социальных структур, в том числе за счет строительства объектов инфраструктуры и жилья освободили от бедности малоимущие слои населения мира. Установление предела личных доходов и богатства срезало верхушку пирамиды неравенства. Разумеется, многие богачи попытались, прихватив мошну, удрать в безопасное место, но из-за мер валютного регулирования, блокчейна и способности отслеживать денежные потоки все старые налоговые оазисы и убежища были выявлены и уничтожены. Деньги стали цифрами в компьютерах глобальной банковской системы. Даже когда они вкладывались в недвижимость, объект регистрировался вместе с ценой актива и подлежал налогообложению, как все остальное. Нередко собственность продавали, чтобы избежать уплаты налогов по резко прогрессивной шкале. Чтобы не пойти ко дну при новом налоговом режиме, некоторые владельцы отдавали собственность добровольно, благодаря чему площадь общественных угодий постоянно ширилась и пользоваться ими могли все члены общества. Госпредприятия стали чаще использовать большие данные и «красные» алгоритмы, что сделало их менее неповоротливыми, позволяя избегать прежней дурной бесхозяйственности, но сохраняя бесхозяйственность полезную, которая была важна для поддержании устойчивости и справедливости.
Для анализа и описания новых явлений появилась новая экономическая наука, неизбежно она начала опираться на целый ряд новых систем измерения, ибо экономика теперь зиждилась на квантифицированной этике и политической власти, зависящих от показаний. Люди по-прежнему пользовались старыми инструментами вроде индекса инклюзивного процветания, индикатора подлинного прогресса, индекса человеческого развития ООН с поправкой на неравенство, индекса глобального экологического следа. Появилось и много новых. Все новые показатели экономического здоровья слились в один «индекс индексов» под названием метаиндекс состояния цивилизации и биосферы – МИСЦИБ.
Во всем этом огромную роль сыграл карбон-койн. Некоторое время казалось, что создание карбон-койна лишь сделает богатых еще богаче. Несколько компаний – хозяев углеводородного сырья объявили о намерении секвестрировать углеродные запасы в своей собственности, получили компенсацию в карбони и перевели их в доллары США и другие валюты, вложив доход в капитальные активы других видов, особенно в недвижимость, разбогатев пуще прежнего, как если бы им заранее выплатили прибыль будущих лет, все сто процентов, пусть даже их активы, ядовитые для биосферы и для здоровья людей, теперь застряли под землей.
Однако центробанки придумали схему, как этому противостоять. Да, добывающим компаниям выплачивали положенное в расчете один карбон-койн на тонну секвестрированного углерода согласно сертификатам, выданным группами экспертов Министерства будущего, как и любому другому лицу, занятому секвестрацией. Однако выплаты свыше определенной суммы амортизировались по времени и выплачивались в установленный момент с нулевым процентом, но без удержаний. Вместе с гарантиями все это превращалось в подобие облигаций. После этого компании, чтобы получить будущие платежи, по закону и международному соглашению, были обязаны пустить полученные карбон-койны на дальнейшее сокращение выбросов, потому что в случае инвестиций в производство, наносящее ущерб биосфере, особенно сжигающее ископаемые виды топлива, это означало бы саботаж секвестрации, что в конечном счете давало отрицательный результат. Выгодность системы состояла в том, что нефтяные компании и петро-государства получали компенсацию пропорционально блокированным активам, но не всю сразу и только за работу по сокращению выбросов, которую определили и сертифицировали стандарты Парижского соглашения и команды экспертов. Младшие сотрудники центральных банков очень гордились этим достижением, которое они шлифовали несколько лет ради спасения карбон-койна, и были очень рады, когда начальство одобрило и осуществило эти меры. Встречи этих сотрудников проходили в тихом Цюрихе так шумно, что это чуть не приводило к скандалам.
Успех карбон-койна означал, что на реставрацию ландшафта, регенеративное сельское хозяйство, восстановление лесов, биоуголь, плантации водорослей, прямое улавливание и хранение углерода из воздуха и прочие мероприятия, представленные в залах, теперь поступали огромные денежные суммы. Перетяжка над входом в одно из помещений гласила: «Грядет революция. Она всегда не такая, какой ее ждут». Люди, которые вывешивали лозунг, сообщили, что фраза принадлежит Марио Працу[19], у него ее позаимствовал Джон П. Фаррелл, а у последнего – Кристофер Пальмер. Швейцарские помощники были очень довольны собой.
Последний день с его разбором нерешенных проблем послужил отрезвляющим напоминанием, что работы еще невпроворот. И все-таки в свете того, что открылось и чему радовались вчера, в зале царило ощущение, что трудности, невзирая на всю их сложность, представляли собой жалкие помехи на пути цивилизации, самой истории, а потому в будущем будут либо подмяты, либо решены по частям или в обход, либо отложены на более поздний срок, чтобы заняться ими, когда система наберет еще больший ход.
На этот раз над входом был натянут транспарант: «Трудности разрешаются умножением». Эту фразу помощники приписывали Вальтеру Беньямину, который якобы назвал ее «древней диалектической максимой», хотя никто так и не смог обнаружить ее в чьем-либо литературном наследии. Не исключено, что он ее выдумал и снабдил фальшивой ссылкой, хотя кто-то заметил, что это на Беньямина не похоже – он слыл дотошным историком и архивистом. Многие тщетно пытались разыскать источник в интернете, что лишний раз доказывает: интернет хоть и огромен, отнюдь не всеобъемлющ в плане материального наследия прошлого. По сути, он капля в море.
Кроме того, Мэри волновали более насущные дела, нежели поиски источника цитаты. Как и вчера, она прошлась по залам. Преодолевать препятствия, умножая их, – чего проще! Нерешенные проблемы были обсуждены, взвешены, расставлены по ранжиру и степени неотложности. Из них составили общий список, похожий на придуманные учеными-ядерщиками «Часы судного дня», показывающие, сколько минут отделяют человечество от конца света. В коридоре стоял настоящий циферблат, стрелки замерли на без двадцати двенадцать. В таком положении они стояли уже целое десятилетие, и Мэри невольно усомнилась, есть ли еще у этой идеи какой-то смысл и польза. Остановившиеся часы не лучший символ смертельной опасности. Безотлагательные проблемы скорее вызывали в уме образ постоянно тикающих часов. Когда она поделилась мыслью с Бадимом, тот лишь покачал головой. «Атомные часы не более чем аллегория непреходящей ядерной угрозы, – пояснил он. – Мы ведем себя как если бы она миновала. Но это не так. Стрелки намекают, что мы игнорируем угрозу нашему существованию. С этим пора что-то делать. Покончить с угрозой раз и навсегда. Все ядерное оружие реально демонтировать за пять лет. Ядерные заряды пустить на топливо для АЭС, выжечь полностью, а отходы захоронить. Все так бестолково».
Разговор оставил у Мэри ощущение, что она не умеет толком оценивать угрозы. Например, петро-государства Заполярья до сих пор не скрывают свое положительное отношение к переменам климата – это что, угроза? С недавних пор Россия, похоже, начала выполнять программу сохранения толщины и прочности льда в Северном Ледовитом океане. Мэри перестала волноваться по этому поводу. У России есть свой флот, арктические воды насыщаются желтым пигментом, чтобы солнечные лучи не проникали на большую глубину и не нагревали воду. Длинными зимними ночами дроны разбрызгивали над морским льдом быстро замерзающую водяную пыль, закрывая полыньи и участки открытой воды. Нет, если Арктика и представляет собой проблему, она решаема. Россия не откажется внести свой вклад.
В еще одном коридоре Мэри встретило царство ядерного оружия и ядерных отходов. Беспокоился не только Бадим, вопросом занималась целая куча рабочих групп. Как превратить неудобные материалы в источник ядерной энергии, выжечь топливо до концентрации, позволяющей надежное захоронение или катапультирование в открытый космос? Как видно, никто не мог предложить ничего путного. Да, эта проблема пока не решена.
А что делать с тридцатью наиболее бедными странами? «Бедная тридцатка», «печальная тридцатка», «слабая тридцатка» – как их только ни называли. В их число входили как минимум десять так называемых недееспособных государств, некоторые пребывали в этом состоянии десятки лет, доведя свои народы до нищеты. Каверзными в техническом смысле можно назвать такие проблемы, которые не только не поддавались решению, но и втягивали в себя других, что делало их похожими на заразную болезнь. Странам, страдающим от каверзных проблем, требовалось вмешательство соседей, а значит, всего мира. Их, по большому счету, следовало бы перевести на региональное или международное конкурсное управление. Однако, если пренебречь суверенитетом одной страны, получится, что, стоит в политике подуть враждебным ветрам, пренебречь можно суверенитетом любого государства. Ущемление суверенитета никого не устроит. На наведении порядка в различных постколониальных зонах бедствия обычно настаивали зажиточные бывшие империи, что редко выглядело искренне, даже когда побуждения были благородными. Американская империя в основном уповала на экономику и не называла себя империей, поэтому сами американцы никогда не считали себя имперцами, несмотря на восемьсот военных баз, разбросанных по всему свету, и тот факт, что военный бюджет США был больше, чему у всех остальных стран мира, вместе взятых. Поэтому Америка могла себе позволить такие вещи, как «вашингтонский консенсус», использующий в качестве орудий американской гегемонии Всемирный банк, МВФ и даже ВТО, принуждая бедные страны участвовать в мировых делах на правах колоний нового типа, де факто американских вассалов, либо смириться с еще горшей судьбой. Даже Китай с его инициативой «Один пояс – один путь» и местным влиянием на Азию не так сильно пытался выдавать свои имперские интересы за филантропию, как американцы, в конце двадцатого века подорвавшие самодостаточность целых стран навязанными структурными реформами, превратившими их в источник сырьевых культур для американских рынков. Нет уж. Недальновидность и чванство Америки, претензии на роль единственной мировой супердержавы, по оценкам Мэри, еще входили в список каверзных проблем. Однако проблемой Америки не занималась ни одна рабочая группа, не было и соответствующих стендов. Ну еще бы. Это еще одна тема, о которой только шушукаются в кулуарах. Для ее решения потребуются объединенные, скоординированные усилия всего мира, и, разумеется, другие страны ни за что не договорятся между собой – еще и потому, что многие зависят от США и продались им с потрохами.
На первый план в восприятии людей после притпления проблемы СО2 вышло непрерывное отравление биосферы нечистотами, пестицидами, пластиком и прочими отходами цивилизации. Конечно, у биосферы есть запас прочности. В то же время любое живое существо способно принимать и перерабатывать яд только до определенного предела, после чего возникает отравление и начинаются неприятности.
Очередной зал был посвящен теме притеснения женщин, личного и коллективного. Нередко это происходило в странах с самым низким рейтингом по всем другим категориям – благосостоянию, политическому представительству, техническим возможностям. Так было, конечно, не случайно. Статус женщины не просто показатель, он имеет фундаментальное значение для прогресса любой культуры. Многие прежние формы патриархата не отмерли, поэтому среди острых нерешенных проблем числились патриархальность и мизогиния. Мэри со вздохом отметила, что в этом зале по сравнению с другими находилось намного больше женщин, чем мужчин. Среди ста человек она насчитала пять белых и двадцать цветных мужчин. Даже если проблему представить как одну из самых острых из оставшихся, немногие мужчины согласятся считать ее таковой. Решать ее предстоит не мужчинам, а женщинам – оттачивая и пробивая законы. А потому проблема эта воистину была велика и каверзна. Возмутительно само выведение ее в отдельную категорию наряду с загрязнением среды, ядерным оружием, углеводородами и бедами управления. В этом коренится часть проблемы. Когда на женщин перестанут смотреть как на нечто «другое»?[20] Разве они не являются большинством в своем виде, на несколько миллионов опережая мужчин?
Переход к еще одному нераспутанному узлу – проблеме ресурсов. Женщина как ресурс, пришло в голову Мэри. Нет, забудем. Нехватка воды. Изобилие электроэнергии позволяет опреснять морскую воду. Почва. Здесь надежду давали регенеративное сельское хозяйство, законы биологии. Биосфера как единое целое – потеря ареалов обитания, надежных природных коридоров, численности диких зверей. Вымирание видов. Проблемы инвазивной биологии. Состояние здоровья водоразделов. Массовое исчезновение насекомых, включая пчел. Где хранить углекислоту, выделенную из атмосферы? Даже при наличии успехов эти проблемы сохраняли остроту.
Здоровье океанов. С закислением океанов, нагреванием океанских вод как следствием сжигания углеводородов в прошлом веке и обескислороживанием ничего нельзя было поделать. Вымирание продолжалось, в том числе, возможно, таких видов, о которых люди даже не слышали, но чья смерть могла вызвать катастрофические обвальные последствия. Здоровье океана не перестанет быть проблемой еще много веков, и разрешить ее невозможно, разве что оставить в покое огромную часть мирового океана, по крайней мере половину, позволив морским биомам и тварям как-то приспособиться. Это во многом касалось коралловых рифов, пляжей и прибрежных болот, с их спасением люди тоже не справлялись. Отступить, отойти в сторону, не вмешиваться, вылавливать пластик, а не рыбу, по крайней мере на больших заповедных территориях, да хоть бы и в зонах рыболовства. Заложить основы новых коралловых рифов. И так далее. Проблема сохранит свою каверзность до конца жизни поколения.
И так продолжалось весь день во всех точках дворца съездов. Многие из проблем несоразмерны, нельзя же в конце концов ставить на одну доску благополучие женщин, коралловые рифы и штабеля ядерного оружия. К черту антологии нерешенных проблем! В определенном смысле от таких списков нет никакого толку. Пожалуй, разумнее было закончить конференцию еще вчера похвалой достигнутых ранее и текущих успехов. Первый день вызывал радость, второй – уныние. Оставалось надеяться, что вызванную перечислением проблем досаду получится направить на благо дела, однако Мэри не была в этом уверена. По коридорам бродило множество шокированных, павших духом молодых людей, особенно молодых женщин. Мэри останавливалась рядом, когда замечала группу, как будто что-то обсуждавшую, призывала не опускать руки, задать противникам жару, что они уже не раз делали. Одни согласно кивали, другие нет.
Противоречивый вышел день. Тут ей позвонили из клиники, где проходил лечение Фрэнк. Он потерял сознание и пребывал в плохом состоянии.
Фрэнку выделили отдельную палату. Небольшое помещение почти полностью занимали больничная кровать и аппаратура жизнеобеспечения. Верх кровати был приподнят, чтобы Фрэнк мог сидеть. Он был одет в больничный халат, трубка от иглы в руке тянулась к капельнице с раствором. Монитор показывал пульс в графическом режиме, его частота показалась Мэри слишком высокой. Лицо Фрэнка побелело и отекло, под глазами обозначились черные круги. Короткая стрижка обнажила залысины на лбу.
Фрэнк дремал или, по крайней мере, держал глаза закрытыми. Мэри присела на свободный стул, решив не беспокоить его и дождаться пробуждения.
Нездоровый вид больного. Гудение приборов, сполохи пульса на дисплее в изголовье кровати. Слабый запах крахмала, пота и мыла. О да, Мэри, эта обстановка хорошо знакома.
Она со вздохом откинулась на спинку. По сути, это хоспис. Даже если Фрэнка еще пытаются спасти либо выиграть время, все равно это хоспис. Мэри бывала в таких местах – станциях на полпути между земным миром и небытием.
Тишина, щадящий режим. Многие нужды уже отпали. Оставались питье, кое-какая еда – не более чем для поддержания сил, и от той нередко отказываются, чтобы приблизить конец побыстрее, болеутоляющие да удаление экскрементов. Из-под простыни к подвешенному на кроватной раме мешочку спускалась трубка катетера. В такие приюты Мэри иногда приносила с собой музыку – средство, которое организм больного не отвергал, а угасающий разум все еще помнил и любил или на которое отвлекался. Скука мучила пациентов не меньше, чем посетителей. Слишком много времени для раздумий – как при хронической бессоннице. Хотя недостатка сна не возникало. Заснуть помогали лекарства и банальная усталость. А еще постепенный отказ функций мозга. Сон, как нередко в жизни, заполнял пустоты, приносил облегчение, потому что больной, даже тяжело просыпаясь и не чувствуя себя посвежевшим, хотя бы на некоторое время выключал сознание и боль. Сон, распускающий клубок заботы[21].
Если бы. Во время ее собственной мучительной бессонницы сон ничего не распускал, но строчка все-таки хороша. Укачивающий колыбельный ритм. Шекспир умел построить фразу. Настоящий поэт. Великий поэт, чьи пьесы всегда казались Мэри сумбурными. Никогда не знаешь, где и чем отзовется. Сгустки напряженного противостояния посреди бессвязной кутерьмы. Она вспомнила сцену в театре «Эбби», когда Фальстаф и Хел препирались, как ей показалось, около часа, подначивая друг друга и состязаясь в острословии, и все это на фоне какой-то неведомой смутной угрозы. Их дружбе не суждено было выжить ввиду огромной разницы в положении. Возможно, Мэри и Фрэнк чем-то на них похожи. Память о первой встрече ее никогда не отпустит.
И об этой встрече тоже. Да, хоспис дает уйму времени поразмышлять. Пусть разум погуляет на воле. Можно, конечно, достать телефон, почитать почту. Послушать музыку через «капельки» или, если Фрэнк тоже согласится, послушать вдвоем, принести маленький динамик. А можно просто сидеть. Расслабиться. Думать. Прокрутить в уме закончившуюся конференцию и все остальное: последнюю совместную прогулку в Альпах, живущих своей жизнью в горах диких животных. Когда-нибудь эти существа тоже умрут в муках и, возможно, в окружении родни. Или в одиночестве. Как Татьяна. Или Мартин, умерший в таком же хосписе. В таких случаях Мэри смотрела на положение как бы с большой высоты, точно с обрыва, взгляд доставал до края Земли, словно она стояла на верхушке Мохерского утеса. С полоски тротуара над бездной, говоря словами Вирджинии Вулф. Сидишь на краю тротуара, свесив ноги в пустоту, смотришь в пропасть, на горизонт или на тротуар, казавшийся таким важным, пока они вместе по нему шли, а теперь обернувшийся тоненькой паутинкой в бесчувственном воздухе. И все же что такое жизнь? Такая глубокая, такая ценная, полная эмоций, так много значащая, и вдруг один миг, и нет ее как бабочки-однодневки. Ничтожный пустяк в великой схеме бытия, да и самой великой схемы тоже нет. Какая головокружительная высота у этого прикроватного стула в хосписе.
Невозможно отделаться от мысли, что то же самое когда-то случится и с тобой. Обычно от нее удается отмахнуться – конец далек, о нем необязательно думать. Прими эту мысль, перевари малыми дозами в теории, а потом снова забудь. Живи так, словно будешь жить всегда. Однако в таком месте, как хоспис, истинное положение вещей вываливается наружу, как из другого измерения. Отсюда головокружение, страх высоты. Воистину, «большой счет в маленьком трактирном кабинете». Считается, что этой фразой Шекспир намекал на смерть Марло, который, как все считали, был убит в пьяной драке из-за неоплаченного счета в пабе. Внезапное, тупое вторжение хосписной реальности в бытовую.
Во время первого визита Мэри в хоспис Фрэнк так и не пробудился. Мэри ушла, ощущая постыдное облегчение. Она прекрасно себе представляла, что не смогла бы сказать ничего обнадеживающего. Да и сам Фрэнк не любил разводить антимонии и подслащивать пилюли. Ему не нравился сам факт, что она его навещает. Как будто мстит.
Во время второго визита Мэри застала в палате бывшую сожительницу Фрэнка с дочерью. Девочка выросла и превратилась в девушку. Она была совершенно удручена. У молодых нет защиты против эффекта таких помещений, на них он, возможно, производит еще более тягостное впечатление своей новизной или необычностью. Мозоли пока не наросли, реальность смерти вызывает шок, не встречая преград.
Бывшая гражданская жена Фрэнка тоже приуныла. И мать, и дочь сидели на стульях, выпрямив спины, свивая и развивая пальцы, глядя куда угодно, только не на больного. Фрэнк смотрел на них взглядом, полным, как показалось Мэри, доброты, раскаяния и любви. Сцена иголкой уколола сердце. Мэри полагала, что Фрэнк оставил былые чувства и неудачный семейный опыт позади. Теперь стало ясно, что не оставил. Млекопитающее никогда не забывает причиненную боль, а все люди – млекопитающие. Включая этих двух. Мэри заметила, что обе женщины робели в присутствии Фрэнка. Боялись не его смерти, а его самого. А он это заметил? Может, и заметил, но все равно благодарен за то, что они пришли. Девушка-подросток запомнит эту сцену на всю жизнь. Этот образ навсегда станет частью досады, которую она будет испытывать. Победитель – тот, кто пережил других. После чего он тащит на себе бремя победы, отвратительное ощущение триумфа. Нет, такого чувства никому не пожелаешь.
– Я потом зайду, – предложила Мэри.
– Мы уже уходим, – отозвалась мать. Дочь с благодарностью закивала. – Уходим. Он, пожалуй, устал.
Легкая улыбка на губах Фрэнка говорила иное.
– Спасибо, что приехали, – поблагодарил он. – Для меня это очень важно. Я жалею, что вынудил вас сюда ездить. Обо всем жалею… вы знаете.
– Нет-нет, – воскликнула женщина. Из ее глаз неожиданно хлынули слезы. – Мы приедем еще. Здесь недалеко.
– Спасибо, – ответил Фрэнк. Он протянул руку, женщина ее пожала. Дочь подбежала и накрыла руку матери своей рукой. Они замерли в рукопожатии на несколько секунд. Потом девушка выскочила за дверь, за ней – плачущая мать.
– Извините, – сказала Мэри. – Я не хотела помешать.
– Ничего. Они и так собирались уходить.
– Неправда.
– Ничего страшного. Они пробыли у меня довольно долго.
– Я могла бы прийти позже.
– Незачем. Посидите еще, если хотите. Нажмите за меня кнопку вызова сестры. Пусть принесут соку.
– Сейчас.
Воцарилось молчание. Через некоторое время сестра принесла стаканчик с яблочным соком, закрытый пленкой, из которой торчала соломинка. Больничный размер. Так, наверное, удобнее для инвалидов. Фрэнк всосал содержимое за один прием.
– Если хотите, я найду питьевой фонтанчик, снова наполню, – предложила Мэри.
– Было бы неплохо.
Фонтанчик обнаружился ниже по коридору возле санузла. Пленку было трудно удалить, но Мэри справилась. Стаканчик слишком уж мал. Чтобы пациент не поперхнулся, не перепил жидкости? Мэри так и не поняла причину.
Она тянула время, но не вернуться не могла.
Снова опустилась на стул. Фрэнк, похоже, не хотел встречаться с ней глазами. Чтобы он посмотрел, требовалось приложить усилие.
– Встреча выдалась на славу, – начала она.
– Да? Расскажите.
Мэри рассказала. Задача – подвести итог конференции такими словами, чтобы и он оценил, – пришлась ей по вкусу. Один день для достижений, второй для нерешенных проблем. Очень трудно все связать воедино. Трудно остановить себя и не пытаться влиять на процесс, не говоря уж о том, чтобы им управлять. Оседлавший тигра слезть уже не может. Китайцам это ощущение давно знакомо.
– А что китайцы? – с любопытством спросил Фрэнк. – Они тоже поддержали?
– Да, все к тому идет. У меня сложилось впечатление, что они видят свое место в центре сцены, а себя – главными актерами. Для них важны не только Соединенные Штаты. Китай одновременно соперничает и сотрудничает с Россией и Индией. Похоже, поняли, что они соль Земли. Компартия, скорее всего, перестанет распространяться насчет вековых унижений. Нынешние китайцы этого уже не поймут. В том числе те, кто сидит в руководстве. Становятся спокойнее, привыкают к тому, что с ними считаются. Их уже никто не способен стращать, включая США. Глупо даже пытаться. При этом они видят, что остальной мир начинает им подражать. Госпредприятия там. Все начали рассуждать о деньгах, энергии и земле как народном достоянии, а китайцы так всегда делали. Сдерживание рынка, финансистов – в этом они выступали застрельщиками, подавая пример всем остальным.
– Выходит, главная проблема все-таки в Америке?
– Видимо, так, – вздохнула Мэри. – Очень легко списать на кого-то все невзгоды, навешать всех собак, однако меня это никогда не устраивало. Помимо плохого у американцев много хорошего. Ведущая страна мира как-никак.
– Не так ли говорили о Британии, когда она была мировой державой?
– Не знаю.
– Не в Ирландии, конечно.
– Вот уж правда! – Мэри рассмеялась. – Хотя надо сказать, что британцы с их империей принесли некоторое благо даже Ирландии.
– Могу заключить пари, что дома вы бы так не сказали.
– Нет, не сказала бы.
Фрэнк вдруг дернулся. На лбу выступил пот.
– Вам больно? – спросила Мэри.
Фрэнк промолчал. Только нажал кнопку вызова сестры, что само по себе было ответом. Когда та пришла, он попросил болеутоляющее. У Мэри скрутило узлом желудок. Как она могла забыть. Он же страдает. Мучается так сильно, что выступают капли пота на лбу, сереет лицо. Это явление называют «взрывные боли». Ей не впервой это видеть, но с последнего раза прошло много времени.
– Может, я потом приду? – предложила она.
– Хорошо.
95
Я существую. Я живая, я мертвая. Имею и не имею сознание. Наделена разумом и лишена разума. Я множество и единое целое. Я место обитания секстильона граждан.
Я вращаюсь вокруг божества, но оно, как и я сама, не божество. Я не мать, хотя под моей опекой множество матерей. Вы живы благодаря мне. Однажды я вас уничтожу, а может быть, не я, а что-то еще, – в любом случае я вас проглочу. Однажды… скоро…
Вы уже поняли, кто я. Теперь откройте меня.
96
В последующие недели Мэри стала брать с собой в клинику, где лечили Фрэнка, планшет. Период хирургических операций и вмешательства сменился рутиной паллиативного ухода. С чужой помощью Фрэнк мог подниматься с кровати и кое-как выходить во двор клиники – приятное, обнесенное стеной место в тени огромной липы. Там он сидел, глядя на листья и небо. Во дворе на ухоженных грядках росли цветы, однако на них он почему-то не обращал внимания. Насколько Мэри могла судить, бывшая гражданская жена Фрэнка с дочерью больше к нему не приходили. Однажды она спросила об этом в лоб, Фрэнк нахмурился и ответил, что они, кажется, навещали его раз или два, но не смог вспомнить, когда именно. Мэри даже расспросила сестер, ей сказали, что такой информацией с посторонними не делятся и лучше спросить у самого пациента.
Невелика беда. Фрэнка навещали соседи по коммунальной квартире, в которой он недолго пожил, приятели по тюремному заключению. Он сам так говорил. Однако, когда бы Мэри ни пришла, в любое время дня, у Фрэнка никто не сидел, причем было заметно, что так прошел весь день. Возможно, дело было в его облике, Фрэнк день ото дня все больше уходил в себя, но Мэри доверяла первому впечатлению – что к нему почти никто не приходит. По мере ухудшения состояния, когда Фрэнк вставал с кровати и покидал палату все реже и почти все время лежал под капельницей с болеутоляющим раствором, Мэри стала проводить у него больше времени. Она верила: когда человек умирает, его нельзя бросать одного, прикованного к постели, забытого всеми, кроме медсестер и врачей. Это неправильно, не по-человечески. Такого не должно быть.
Поэтому Мэри превратила палату Фрэнка в свой офис. Принесла динамик, разыскала в клинике маленькую скамеечку для ног, подложила на спинку стула подушку.
Завела для себя порядок: утром быстро завтракала в своей охраняемой квартире, набирала кофе в термос, приезжала в министерство проверить состояние дел, после чего продолжала работу, сидя в палате Фрэнка. Устраивалась поудобнее на стуле, включала в знак своего появления «Kind of Blue» Майлза Дэвиса и принималась работать на планшете. Когда требовалось сделать звонок, выходила в коридор и как можно тише и быстрее заканчивала разговор. Телохранители – ими почти всегда назначались Томас и Сибилла – обосновались в приемной клиники как дома. Работа у них, судя по всему, была прескучная, но они не жаловались. Однажды Мэри задала им этот вопрос, охранники лишь пожали плечами. «Нас устраивает, – сказали они. – Так даже лучше. Хорошо бы ничего не менять».
В те дни Фрэнк редко просыпался, что приносило облегчение и ему, и гостье. Очнувшись ото сна, он шевелился, кряхтел, моргал и тер покрасневшие глаза, растерянно глядя по сторонам. Отекшее лицо. Заметив Мэри, он говорил «а-а». А сказав, иногда замолкал на несколько минут. В других случаях спрашивал, как дела, просил рассказать о последних событиях. Мэри кратко сообщала последние новости, особенно если они как-то были связаны с беженцами. Если речь шла конкретно о Швейцарии, зачитывала новости с планшета, чтобы ничего не упустить. В противном случае передавала своими словами.
Почти все время Фрэнк спал беспокойным, неглубоким сном. Накачанный медикаментами. Порой лежал без движения, но часто беспокойно ерзал, пытаясь найти положение поудобнее.
Иногда просыпался внезапно, и казалось, что он в полном сознании, но как бы смотрит на нее с большого расстояния. Однажды, пребывая в таком состоянии, вдруг ни с того ни с сего сказал: «Ну вот, теперь меня похитили вы».
Мэри немного обиделась, но стараясь не подавать виду, проворчала: «Слушатели поневоле всегда недовольны».
– Вы могли бы помочь мне совершить побег.
– Я этим и занимаюсь.
– У вас плохо получается.
– Ну, клиника хорошо охраняется.
– То есть все та же тюрьма с ее визитами?
– Боюсь, что так.
В другой раз он, проснувшись, уставился на Мэри, не сразу опознал ее, не понял, где находится.
– Жаль, что не увижу, что будет потом. Похоже, начинаются интересные события, – тихо проговорил Фрэнк.
– Пожалуй. С другой стороны, никто из нас не проживет достаточно долго, чтобы увидеть, чем все это закончится.
– Что, новые неприятности?
– Они есть всегда. – Мэри взглянула на поступившие сообщения. Чтобы добраться до последнего, пришлось прокручивать список несколько минут. – Иногда проблемы подобных масштабов сохраняются многие годы.
– Веками.
– То-то и оно.
– Пусть даже так. Но перелом – вы как-то о нем говорили… Ключ – в переломе. Вы до него еще доживете.
Мэри, не отрывая взгляда, кивнула. Когда Фрэнк заводил разговор о собственной смерти, ей всегда хотелось уйти в сторону. Он заметил в ней этот страх – словно ломался некий барьер и они оба падали в невыносимую бездну. Со временем Мэри научилась не торопиться с ответом, позволяя Фрэнку закончить мысль. Какой смысл проводить с кем-либо время, если не позволять им выговориться.
На этот раз Фрэнк задремал, так и не сформулировав мысль до конца. Во время следующего визита она застала его уже проснувшимся и сидящим на постели в возбужденном состоянии. Заметив Мэри, Фрэнк лихорадочно протянул ей навстречу руку, чуть не упав с кровати.
– Я только что проскочил сквозь потолок! – воскликнул он, дико вращая глазами. – Проснулся, вижу: стою на кровати. И прыгнул сквозь потолок – прямо сюда! – Он ткнул пальцем вверх. – А дальше не получилось. Попытался оторваться – не вышло. Плюхнулся назад, опять очнулся в кровати. Но прыжок был, я помню!
– Ну и ну, – выдавила Мэри.
– Что это значит? – Фрэнк вперил в нее смятенный, ошарашенный взгляд. – Что вы хотите сказать?
– Не знаю, – немедленно отозвалась она. Нашарила его руку, сплела свои пальцы с пальцами Фрэнка и бережно отодвинула его от края кровати. – Вам, похоже, было знамение. Вы пытались отсюда вырваться.
– Да, пытался.
Мэри отпустила руку Фрэнка и села на стул.
– Рано еще.
– Черт!
– Вы очень сильная личность.
– Если так, почему не получилось?
– Ну-у, – замешкалась Мэри, – Дело, очевидно, не только в вас. Просто ваше время еще не пришло.
Фрэнк посмотрел на нее пришибленным взглядом. Еще бы: сон как явь, галлюцинация, попытка улететь из этого мира способны не на шутку вывести из равновесия.
Мэри не знала, чем его утешить. Фрэнк заплакал, не отворачивая лица, слезы скатывались вниз по щекам. У Мэри тоже защипало в глазах. Нечто неуловимое преодолело разделяющее их пространство, как телепатия, как древний праязык. Так бывает, когда кто-то рядом зевнет, и зевота мгновенно передается тебе. Что говорят в таком случае?
Мэри ткнула пальцем в динамик, полилась мелодия «Kind of Blue». Она стала их музыкальной темой, весь альбом стал фоном для их умных разговоров. Мэри отклонилась на спинку стула, купаясь в знакомых аккордах. Они взялись за руки и так сидели некоторое время. Фрэнк время от времени сжимал ее пальцы. Через некоторое время его хватка ослабла, он заснул и уже не просыпался до конца дня.
В другой раз, мечась в беспамятстве на постели, извиваясь, он вдруг очнулся, словно вынырнул из воды на поверхность хватнуть воздуха, заметил Мэри – и тут же страдальчески отвернулся. Он был напичкан медикаментами, дезориентирован и пришел в сознание лишь наполовину. В своем сумеречном состоянии Фрэнк пробормотал: «На то воля судьбы. На то воля судьбы».
Мэри внимательно осмотрела своего друга. Лицо вспотело, одновременно распухло и осунулось. Дыхание давалось с трудом, Фрэнк втягивал в себя воздух с отчаянными потугами, как будто не мог надышаться вволю. Убедившись, что Фрэнк опять впал в небытие, Мэри произнесла: «Дружище, судьбы не существует».
Однажды утром Мэри застала в палате двух сестер, ухаживавших за больным… нет, они занимались уборкой.
Одна из них подняла голову, заметила Мэри и произнесла:
– Очень сожалею, но он умер.
– Нет! – вырвалось у Мэри.
Первая сестра кивнула несколько раз, вторая покачала головой.
– Они нередко потихоньку уходят, когда рядом никого нет, – сказала первая сестра. – Такое ощущение, что нарочно выбирают момент. Не хотят, чтобы им мешали, знаете ли.
Сестра, насколько Мэри могла судить, не расстроилась. Даже не встревожилась. У нее работа такая – помогать людям, достигшим последнего этапа, распрощаться с жизнью без особых страданий и переживаний. Еще один покинул этот мир – что с того?
Мэри отрешенно кивнула, не сводя глаз с остановившегося лица Фрэнка. Такое впечатление, что он спит. Она навещала его целых два месяца. А теперь он лежит и не шевелится. Мэри сделала глубокий вдох. Она ощутила собственное дыхание, биение сердца. Мэри была смущена, ей казалось, что умирающий всегда напоследок борется, хватается за жизнь. Разве всегда так бывает? С чего она взяла? Последний раз Мэри сталкивалась со смертью очень давно, да и то нечасто.
– Мы о нем позаботимся.
Мэри кивнула.
– Дайте мне минутку побыть с ним наедине.
– Разумеется.
Медсестры вышли. Мэри сложила окоченевшие кисти Фрэнка на груди. От них веяло холодом, но грудь была еще теплая. Мэри наклонилась и коснулась губами его лба. Забрала и положила в сумку планшет и остальные вещи, вышла за дверь. Пешком дошла до Банхофштрассе, свернула к озеру.
Мэри шагала по красивым богатым улицам Цюриха, ничего не видя перед собой и одновременно замечая то, на что годами не обращала внимания. Мысли разбегались, сердце – в ступоре. Стены зданий по обе стороны Банхофштрассе сложены из тяжелых обтесанных булыжников. На удивление похожие друг на друга геометрические тела, не идеальной формы, в крапинах и сколах для придания поверхности текстуры, но даже в этом похожие, пригнанные так плотно, что трудно вообразить, как это получилось сделать. В конечном итоге все решали человеческий глазомер, человеческий разум. Швейцарская аккуратность. Дома построены в то время, когда камнетесы выполняли подобные строительные работы вручную. Виртуозы с изощренной эстетикой, где-то даже фанатики. Маньяки кубических форм. Бестрепетные. Неизбывные. Многие здания построены еще в пятнадцатом веке. Кладку, возможно, подремонтировали в восемнадцатом и девятнадцатом веках, а может, и нет. Не исключено, что стоит и не шелохнется, как положили.
Не то что человеческая жизнь – полет бабочки-однодневки, завиток дыма. Вот она есть, и вот ее нет. Фрэнк Мэй умер. Ну, по крайней мере он не убьет ее однажды ночью. Мэри стряхнула глупую мысль, сама ее испугавшись. Побеждает тот, кто дольше проживет. Нет и нет. Хватит этих колких реплик. Блаженство альпийского дня, редкий момент покоя, темный подспудный гнев, неумолчное бесплодное раскаяние – Фрэнк теперь свободен от всего этого. Тридцать лет он тащил на себе этот груз, проговариваясь лишь в моменты потери бдительности.
Жертва ПТСР. Применимо ли к нему такое определение? Не все ли мы, в конце концов, жертвы посттравматического стресса? Может быть, это лишь способ сведения к патологии естественной природы человека? Мартин так же, как Фрэнк, умер у нее на глазах – хоспис, болеутоляющие средства, последний отказ функций организма, точка в жизни в двадцативосьмилетнем возрасте – они прожили в браке всего пять лет. Это ли не травма? Еще какая! Сцена стояла перед глазами Мэри, как будто она видела ее только вчера, и, конечно, визиты к Фрэнку вновь разбередили воспоминания до прежней остроты, притупившейся за много лет. Это ведь тоже посттравматический стресс?
Да. Однако ПТСР означает, что пережитая травма была особенно… жестокой? Но ведь смерть тоже бывает жестока. Тогда острой? И такой она тоже бывает. Шокирующей, кровавой, преждевременной, коварной? Резкой. Из ряда вон выходящей, отчего человек, ее переживший, не может выбросить событие из головы, страдает флешбэками до такой степени, будто заново переживает случившееся, как в вечно повторяющемся кошмаре? Да.
Вероятно, все зависит от степени тяжести. Посттравматическим стрессом страдают все, это часть человеческой натуры, от нее никуда не деться. Просто некоторым людям достается больше, вот и все. Потом это их преследует, тяготит, превращает в инвалидов. Иногда бывает так тяжело, что пострадавшие кончают с собой – лишь бы освободиться. Это не такая уж редкость.
Смерть и память – какие они удивительные. Мартин был еще молод, сопротивлялся смерти с бешеным упорством, с ощущением несправедливости. Он не примирился с ней до самого конца. Даже после потери сознания его организм продолжал бороться, рептильный разум мозжечка поставил под ружье каждую клетку. Последние часы натужного дыхания, которые называют предсмертными хрипами, навсегда запали в память Мэри. Слишком уж долго они продолжались. Она редко возвращалась к этой сцене в мыслях, научилась о ней не думать. Способность забывать – ключ к здоровой психике, однако память иногда возвращалась в сновидениях, заставляя Мэри просыпаться по ночам, хватая воздух ртом, и вспоминать – забыть насовсем никак не получалось. Человек не забывает, он лишь выдавливает воспоминания. Сует их в некий ящик, раскладывает по полочкам. В том, что это означало для мозга и разума, Мэри не могла разобраться. Каким-то образом у людей получается не вспоминать и не думать об определенных вещах. Может быть, в этом заключается суть ПТСР? В неспособности забыть или хотя бы не вспоминать?
Ничего из этого в данный момент не действует, уныло призналась Мэри самой себе. Спусковой крючок нажат, мозг прострелен навылет. Бедный Мартин. Она бродила по умиротворяющим улицам прекрасного каменного города, который очень любила. С памятью о Мартине – она вернулась, как только Мэри впустила ее обратно. Легче простого. Как она его любила! Ах, добрый Цюрих, милый город – на ум пришли строки из старого стихотворения, которое она учила на уроках немецкого в школе. Город стал для нее родным. С Мартином она жила в Лондоне, Дублине, Париже и Берлине. Они ни разу не приезжали сюда или вообще в Швейцарию. За это она и любила Цюрих. Город был действительно ей мил, даже дорог. Его обитатели веселили ее своим швейцарским духом, стоицизмом и тягой к порядку, замешенными на энтузиазме и меланхолии. Эта странная, невыразимая смесь превратилась в национальный характер, национальный стиль. Он устраивал Мэри. Может быть, она сама была в душе немножечко швейцаркой. Но теперь внутри проснулась застарелая боль, тоска по утрате, после которой минуло уже сорок четыре года.
Бродя по узким средневековым улочкам вокруг церкви Святого Петра и ресторана «Цойгхаускеллер», Мэри наткнулась на кондитерскую, где Фрэнк покупал засахаренные апельсиновые дольки, которыми восхищался как утонченным произведением швейцарского искусства.
А вот и озеро. Мэри направилась к парку с крохотной пристанью, желая еще раз взглянуть на статую Ганимеда и орла. Ганимед, видимо, просит Зевса вознести его на Олимп. Вознесение не принесет ничего хорошего, но Ганимед об этом еще не подозревает. Боги есть боги, людям в их кругу приходится несладко. Ганимед однако желал все увидеть своими глазами. Статуя запечатлела момент, когда смертный просит судьбу не подвести его.
Почти невозможно вообразить, что живой разум способен исчезнуть без следа. Все мысли, которыми ты ни с кем не делился, все твои мечты, ты сам как узелок вселенной – теперь ничто. Ни на кого не похожие личность, сознание… Как такое может быть? Не удивительно, что люди верят в наличие души. Души вселяются и покидают тела, снова и снова. Почему бы и нет? Ничего нельзя заведомо считать неправдой. Все остается в Боге. Кажется, это сказал какой-то святой, потом повторил Йейтс, за ним – Ван Моррисон, последнего Мэри знала лучше всего. Все остается в Боге. Даже если Бога нет. Все сохраняется где-то, в чем-то. Пребывает в вечности по ту сторону времени.
Стоя на маленькой пристани, Мэри вдруг услышала рев и увидела с левой стороны от себя дым над водой. Ну да, это же Шестизвонье, третий понедельник апреля. Совершенно вылетело из головы. «Саксилююте», как называют праздник швейцарцы на своем диалекте. Парад гильдий уже прошел, теперь высокую башню, сооруженную на площади Зекселойтенплатц, подожгли у основания. На вершине башни сидит сделанная из тряпок фигура снеговика-страшилища из швейцарского эпоса с головой, набитой петардами. Когда огонь доберется до них, они взорвутся. По времени, прошедшему от поджога до взрыва, предсказывали, будет ли лето солнечным или дождливым. Чем быстрее происходил взрыв, тем лучше должна быть погода.
Под визг и скрежет трамваев Мэри поспешила по мосту Квайбрюке на площадь Бюрклиплатц. Если снеговик взорвется слишком рано, она не успеет. Приходилось уповать на пасмурное лето – лишь бы увидеть фейерверк.
Мэри подоспела раньше, чем ожидала. Площадь, по обыкновению, была забита народом. Кольцо зевак вокруг горящей фигуры стояло ближе, чем позволили бы в любой другой стране, – швейцарцы относились к фейерверкам на удивление легкомысленно. Августовский День независимости напоминал поле битвы. Фейерверки доставляли буйную радость. На этот раз взрыв, по крайней мере, произойдет над головами, 1 августа толпы стреляли шутихами прямо друг в друга.
Башню высотой двадцать метров сложили из фанеры и бумаги. На вершине сидела, дожидаясь огня, человекообразная фигура снеговика с большой головой. Солнце почти зашло. На юге поднимались три гребня; первый – низкий зеленый вал на берегу озера, за ним – еще один, повыше, темно-зеленый между городом и Цугом, и в отдалении, далеко на юге – крыша мира, огромные треугольные пики Альп в пятнах снега. В лучах заходящего солнца они казались желтыми – «альпийское свечение». Цюрих, здесь и сейчас.
97
На Земле обитают около шестидесяти миллиардов птиц. Птицы быстрее других заселили одичавшие угодья и расплодились. Не удивительно для потомков звероногих ящеров. Птицы – динозавры наших дней. Шестьдесят миллиардов – приличное число, солидное.
Великая северная тундра не настолько оттаяла, чтобы помешать ежегодной миграции стадам оленей-карибу. Животные покинули Арктический национальный заповедник дикой природы на Аляске и заселили верхушку земного шара. В Сибири был создан Парк плейстоцена, в который пустили воскрешенных шерстистых мамонтов, – вокруг этого проекта было сломано много копий. Однако тем временем в парк вернулись северные олени и целый сонм местной живности: овцебыки, лоси, медведи, волки, даже уссурийские тигры.
В бореальных лесах южнее тундры и тайги ареал обитания волков и медведей-гризли продвинулся до канадских Скалистых гор. Этот крупнейший лес планеты, опоясывающий континент вдоль шестидесятой параллели северной широты, полностью вернулся в здоровое состояние.
То же самое происходило до самого экватора и ниже, до южной оконечности мира. Особенно негостеприимные зоны были и раньше скупо заселены людьми, теперь их связывали между собой природные коридоры, обитающие в этих краях животные находились под охраной и опекой. Как правило, достаточно было просто не мешать. Многих уже пометили, и процесс только нарастал. Зарождался своеобразный «Интернет животных». Проще говоря, животные получили гражданство и гражданские права, а раз так, то назрела потребность их переписи. Заботу о водосборных бассейнах в верховьях рек, текущих через крупные города, взяли на себя переехавшие туда горожане; они наблюдали за городской жизнью издалека и редко наведывались в города сами. Люди стали следить за жизнью и смертью животных. Ведь фауна кое-что значит, она часть большого целого. Со времен палеолита люди не придавали диким животным так много значения, не относились с такой нежностью и заботой, как к себе равным. Существование животного мира и существование ферм и городов обеспечивала одна и та же Земля – великая сеть, объединяющая множество других сетей.
Хорошо то, что идет на пользу земле.
Население заметно сократилось. Демографический пик канул в прошлое, нас стало немного меньше, чем прежде, и будет еще меньше в будущем. Шли разговоры об оптимальной численности населения Земли – одни называли цифру в два миллиарда, другие – в четыре, но толком никто не знал. Еще один эксперимент. Все должно находиться в равновесии: люди, другие живые существа как часть единой экосистемы планеты. Поменьше людей, побольше диких животных. Ощущение – как выздоровление после долгой болезни. Как исцеление, возврат жизненной силы. Такова структура ощущений нашей эпохи. Популяционная динамика в действии – так было всегда. Возможно, все мы, обитающие вместе в одной биосфере, образуем некий сверхорганизм – кто знает.
На высокогорных лугах пасутся дикие толстороги. Скачут ягнята. Когда видишь их прыжки собственными глазами, возникает свежее чувство. Какое именно? Трудно выразить, но примерно так: имеет ли жизнь смысл или нет, радость жизни реальна. Жизнь живет. Смысл жизни в том, чтобы быть живым.
98
Опять веду для Бадима протокол заседания у Мэри. Все на месте, кроме Эстевана, он в Чили. Ну и, конечно, Татьяны. Ее место занял новый человек.
Мэри опаздывает, все встают. Мэри трясет головой. Ну что вы в самом деле. Сидите. Займемся делом.
Мы смеемся. Сначала удовольствие, дела потом. Торт по случаю выхода на пенсию, и все такое. Маленькое торжество, на бегу, без помпы, которую Мэри терпеть не может. Она смиряется, народ чокается кофейными чашками. Смена караула, говорит. Генерал Мороз уступает бразды правления полководцу Весне. Тосты. Деликатный момент.
Все возвращаются на привычные места за столом. Мэри начинает заседание с облегчением на лице.
М: спасибо за благодарности. Да, я ухожу на пенсию, в эмериты. Очень рада, что министерство возглавит Бадим. Генсек и все ответственные лица согласились назначить его исполняющим обязанности. Я постараюсь добиться, чтобы он получил должность на постоянной основе. Так будет лучше для всех.
Бадим благодарит. Смотрит на нее как обычно – как мангуст на кобру. Ее радует, что он пока что видит в ней требующую решения проблему. И все-таки…
М: я не хочу полностью выключаться, но и мешать не буду. Доверенное лицо, министерский посол по особым поручениям – что-нибудь в этом роде. Готова на любую работу.
Янус-Афина: как насчет остаться министром?
Смех. Я-А мельком улыбается Бадиму, показывая, что шутит, однако несколько человек кивают. Среди них – Бадим. Говорит: хотя бы съезди от нас напоследок в Сан-Франциско. У тебя, пожалуй, лучше получится.
М: мое время вышло. Теперь ваша очередь. Всем все надо делать в свое время. А потом передавать дело другому. Рано или поздно каждый из вас подойдет к этой черте. Упорствовать нет смысла. Я, пожалуй, упорствовала слишком долго. Вы все молоды. Я же… мне пора уходить. Я буду тут, под боком, если понадоблюсь. Из Цюриха я не уеду. Буду преподавать в технической школе или что там еще.
Бадим: для тебя наши двери всегда открыты. Честно говоря, ты бы нам пригодилась.
Мэри улыбается. Сомневаюсь. Все в порядке. Мой срок закончился.
99
Сегодня мы обсудим, служат ли делу так называемые всеобъемлющие решения.
Нет.
Полагаю, следует спросить: к чему относится «нет» – к вопросу или теме?
К вопросу. Единого решения, адекватного конкретной задаче, не существует.
И что мы в таком случае увидим?
Провал.
Предположим – чисто для продолжения разговора – обратное. Какую форму может принять успех?
Форму провала.
Нельзя ли поподробнее, пожалуйста? Успех, выражающийся в провале?
Да. Получим уродца, кое-как сляпанного из разномастных частей. Кашу. Кустарную поделку. Полную неразбериху.
И это само по себе создаст новые проблемы?
Разумеется.
Например?
Например, когда единомышленники, работающие над решением одной и той же проблемы, вступают в бесконечную гражданскую войну друг с другом из-за методики, уничтожая собственные шансы на успех.
Почему это происходит, как вы считаете?
Из-за нарциссизма малых различий.
Очень странное определение.
Его дал Фрейд. Означает большее внимание к собственной персоне, чем к союзникам и общим с ними проблемам.
Однако различия подчас бывают не так уж малы. Верно?
Фронт широк.
А вы не считаете, что в отношении к рынку разных людей существуют реальные отличия?
Никакого рынка нет.
Неужели! Я удивлен такое слышать от вас, что вы имеете в виду?
В том, что мы сегодня называем рынком, рынка не больше, чем золота в том, что мы называем деньгами. Старые слова только наводят тень на плетень.
Вы полагаете, это часто случается?
Да.
Приведите еще один пример.
Революции больше не прибегают к гильотинам. А жаль.
Вы считаете, что сегодняшние революции не так ярко выражены?
Именно. Технические, правовые революции невидимы. Вполне возможно, что плодами революции можно воспользоваться, обходясь без ее совершения.
Говорят, власть предержащие всегда сопротивляются переменам?
Естественно. Но терпят неудачу! Ибо у кого сегодня в руках власть? Никто уже и не знает. Политическая власть – еще одно окаменевшее понятие, за которым скрывается неизвестно что.
Я бы сказал, что олигархи довольно хорошо всем известны.
Власть олигархов – на нее всегда ссылаются. Но если она и существует, то настолько сконцентрирована, что не имеет силы.
Как это? Должен признаться, я поражен.
Она ломкая. Хрупкая. Ее легко обезглавить. Под обезглавливанием я имею в виду не гильотину, а системные меры, отстранение от власти немногочисленной элиты. Ее положение крайне нестабильно и шатко. У нее можно отобрать капитал по решению суда либо внесудебными средствами.
Читать бесплатно другие книги:
