Хорошая дочь Слотер Карин

Для Чарли никакой тайны в этом на самом деле не было, но она понимала, что все сказанное ею Терри будет передано Карле и Пегги, а они скажут матери Бена, поэтому держала язык за зубами.

— Ты еще тут? — спросила Терри.

— Прости, я на работе.

Терри не поняла намека:

— Когда Бен позвонил, я думала, как трудно бывает заставить его говорить о чем-то. Ты его дергаешь, дергаешь, дергаешь, и потом, может быть, он расскажет тебе, что в девяносто восьмом году ты взяла кусочек картошки фри с его тарелки и это очень задело его чувства.

Она продолжала говорить, но Чарли не слушала, сосредоточившись на криках детей, которые пытались убить друг друга. Чарли однажды уже втянулась в общение с сестрами Бена, приняв их расположение за чистую монету, а потом поняла, что Бен не просто так видится с ними только на День благодарения. Эти недалекие сучки вечно пытались держать Бена за яйца. Он только в колледже понял, что мужчинам разрешено писать стоя.

— Мы с Карлой тут обсуждали, что у вас сейчас происходит. Вообще непонятно. Ты знаешь, что он тебя любит? Но что-то он себе напридумывал и молчит. — Она на секунду остановилась, чтобы поорать на детей, и продолжила с того же места: — Бенни тебе говорил что-нибудь? Как-то объяснил это все?

— Нет, — соврала Чарли, подумав, что, если бы они хоть немного знали Бена, то понимали бы, что просто так он никогда бы не ушел.

— Продолжай его дергать. Я уверена, все это ни о чем.

Но это было не ни о чем.

— Он очень чувствительный, когда ему это удобно. Я тебе рассказывала о том случае в Диснейленде, когда…

— Мы работаем над этим.

— Надо лучше работать, ребята, — сказала Терри. — Девять месяцев — это слишком долго, Чарли. Пегги мне тут сказала, что она за девять месяцев успела целого ребенка выносить, а вы никак в своем дерьме разобраться не можете.

Чарли сжала трубку.

— Дерьме, — повторила Терри. — Ты же знаешь, я сначала говорю, потом думаю. Ничего не могу с собой поделать.

— Все нормально, правда. Не волнуйся. Слушай, мне клиент звонит по другой линии, — Чарли говорила быстро, чтобы та не могла вставить ни слова. — Спасибо, что позвонила. Всем привет, потом еще поговорим.

Она с размаху положила трубку на телефон.

Обхватила голову руками. Самое ужасное в этом разговоре то, что она не может вечером залезть к Бену в постель, положить голову ему на грудь и пожаловаться, какая ужасная бессердечная сука его сестра.

Чарли устало опустилась в кресло. Оказывается, Ленор выполнила свою часть сделки. К компьютеру был подсоединен новенький айфон. Чарли нажала кнопку «домой». Попробовала пароль 1-2-3-4, но он не подошел. Ввела свой день рождения, и экран разблокировался.

Первым делом она просмотрела список голосовых сообщений. Одно утреннее сообщение от Расти. Несколько от друзей, уже после стрельбы.

От Бена ничего.

По зданию загрохотал голос Расти. Он вел Эву Уилсон в свой кабинет. Чарли догадалась, что именно он говорит, по ритму его голоса. Он произносил свою традиционную речь:

— Вы не обязаны рассказывать мне всю правду, но вы должны говорить мне правду.

Чарли задумалась, сможет ли Эва уловить разницу. Еще она надеялась, что Расти не вывалит на Эву свою теорию о единороге. Эва и так тонет в напрасных надеждах. Не надо утяжелять ее бремя.

Чарли нажала кнопку, чтобы разбудить компьютер. Браузер все еще показывал результаты поиска по слову «гекльберри». Она ввела новый запрос: «Минди Зовада Пайквилль».

У девушки, назвавшей Келли Уилсон в школьном альбоме «ебаной шлюхой», была страница на «Фейсбуке». Страница закрытая, но Чарли могла видеть фото обложки с Джастином Бибером. На фото профиля Минди была одета в конфедератскую чирлидерскую форму. Выглядела она точно так, как Чарли ее представляла: симпатичная, противная и самодовольная.

Чарли пролистала списки того, что Минди нравится и не нравится, с раздражением осознав, что она слишком старая и вообще не понимает половины увлечений девушки.

Чарли еще раз кликнула мышкой. У нее было два аккаунта: один — под реальным именем, а второй — под вымышленным. Она создала его в шутку. По крайней мере, сначала ей правда казалось, что это шутка. Но после того, как она сделала для него новую электронную почту и прикрепила в фото профиля изображение свиньи с галстуком-бабочкой, Чарли наконец призналась самой себе, что будет использовать его для слежки за кулпепперовскими девицами, которые мучили ее в старших классах. Тот факт, что все они приняли запрос в друзья от Т.П. Трейлер, подтвердил все предрассудки Чарли относительно их интеллектуальных способностей. Мало того, ее добавили в друзья еще и многочисленные члены какой-то семьи по фамилии Трейлер, которые слали ей поздравления на выдуманный день рождения и просили помолиться за больных тетушек и троюродных кузенов.

Чарли зашла под аккаунтом Трейлер и отправила Минди Зовада запрос в друзья. Это был выстрел наудачу, но Чарли хотелось знать, что сейчас говорит о Келли Уилсон девушка, которая когда-то так жестоко с ней обходилась. Чарли создала аккаунт для слежки за Кулпепперами, а теперь использовала его для слежки за мучителями другой девушки: это наверняка какой-то невроз, но о нем можно будет подумать потом.

Чарли свернула окно браузера. На экране был открыт пустой документ «Ворд». Больше поводов прокрастинировать не нашлось, и она начала печатать свои показания для Расти. Она излагала факты максимально сухо, стараясь думать о событиях этого утра как о какой-то истории, прочитанной в газете. Сначала произошло это, потом то, а потом то.

Ужасные вещи гораздо проще переварить, если убрать эмоции. Школьная часть истории осталась такой же, как она уже изложила Дилии Уофорд. «Вордовский» документ можно было приложить к делу, и, насколько Чарли помнила, он не сильно отличался бы от того, что она рассказала спецагенту. Но кое-что изменилось — ее уверенность. Четыре выстрела до криков миссис Пинкман. Еще два выстрела после них. Чарли перестала набирать текст. Она смотрела на экран, пока слова не поплыли. Миссис Пинкман открыла дверь, потому что услышала четыре первых выстрела? Она закричала, когда увидела мужа и девочку на полу? Келли Уилсон выпустила оставшиеся две пули, чтобы заставить ее замолчать? Если Келли не расскажет Расти, как все было на самом деле, они не узнают правду еще несколько недель, а то и месяцев, пока он не получит доступ к отчетам судмедэкспертов и показаниям свидетелей.

Чарли поморгала, чтобы печатать дальше. Начала новый абзац, пропустив свою беседу с Беном в полицейском участке и перейдя сразу к разговору с Дилией Уофорд. С шаром времени она несла какой-то бред, но то, что спустя несколько часов картина стала яснее, — это факт. Степень ее уверенности снова изменилась. Придется кое-что поменять в своих показаниях для БР Джорджии, прежде чем их подписывать.

На экране выскочило уведомление: «[email protected]: Минди Зовада приняла ваш запрос на добавление в друзья!»

Чарли открыла страницу девушки. Минди поменяла заставку: теперь на ней горела свеча с дрожащим на ветру пламенем.

— Ох, ну и дерьмо, — пробормотала Чарли, проматывая посты.

Шесть минут назад Минди Зовада написала: «незнаю что делать это так грусно я думала Келли хороший человек!!!!! что делать остается только МОЛИТСЯ!!!!!»

Очень смешно, учитывая ее мнение о Келли Уилсон пять лет назад.

Чарли прочла комментарии. Первые три пользователя согласились с оценкой Минди, что все в шоке — «В ШОКЕ!!!!!» — от того, что девочка, которую они травили всей школой, вдруг слетела с катушек. Четвертый ответ был от комментатора из серии «в семье не без урода», потому что смысл «Фейсбука» в том, что всегда найдется один урод, который обосрет любую тему, от невинного фото кота до видео с дня рождения ребенка.

Нейт Маркус написал: «я знаю что с ней не так она всегда была ебаная шлюха она ебалась со всей футбольной командой поэтому она это и сделала потомучто у нее спид!!!!!!!»

Чейз Ловетт ответил: «чувак эту суку повесят она сосала у меня наверно она сделала это потому что наглоталась моей злой спермы».

Алиша Тодд добавила: «сука Кели Уилсон гори в аду RIP+++++».

Чарли несколько раз перечитала фразу, прежде чем догадалась, что плюсы символизируют кресты и смерть.

Она выписала себе все эти имена: возможно, Расти захочет с ними побеседовать. Если они учились с Келли в одном классе средней школы, вероятно, кому-то из них уже исполнилось восемнадцать, а значит, Расти не понадобится получать согласие родителей на разговор.

— Ленор повезла Эву Уилсон поговорить с мужем.

Она подпрыгнула от голоса Расти. Самый громкий на свете человек умудрился подойти к ней незаметно.

— Они хотят побыть наедине, обсудить все это. — Расти плюхнулся на диван напротив ее стола. Принялся хлопать руками по коленям. — Не знаю, могут ли они позволить себе отель. Наверное, будут спать в машине. Кстати, револьвера в бардачке нет.

Чарли посмотрела на часы: 18:38. С утра время ползло, а теперь внезапно побежало.

— Ты не говорил ей, что Келли не виновна? — спросила она.

— Нет. — Он откинулся на спинку дивана, одну руку положив на подушки, а другой продолжая хлопать себя по коленям. — Честно говоря, мы особо-то и не поговорили. Я набросал ей на листочке, что будет происходить в ближайшем будущем — пусть покажет мужу. Она думает, что девочка вернется домой.

— Как хороший маленький единорожек?

— Знаешь, Чарли-мишка, есть понятие «безвинный», а есть «невиновный», и одно от другого отличить очень трудно. — Он подмигнул ей. — Подбросишь своего старенького папу домой?

Шарлотта терпеть не могла ездить в фермерский дом, даже чтобы просто подвезти Расти.

Она уже несколько лет не заходила в ШБ.

— А где твоя машина?

— Пришлось отвезти в сервис. — Он стал громче хлопать по коленям. Теперь у постукивания появился определенный ритм. — Ты поняла, почему Бен звонил тебе сегодня?

Чарли покачала головой.

— А ты знаешь?

Он открыл рот, чтобы ответить, но вместо этого хитро улыбнулся.

Она вздохнула.

— Расти, у меня сейчас нет сил на эту хреномундию. Просто скажи мне, в чем дело.

Кряхтя, он встал с дивана.

— «Редко, очень редко раскрывается полная правда при выяснении отношений»[1].

Он вышел прежде, чем Чарли нашла, чем в него бросить.

Она не спешила выходить к машине, потому что, несмотря на свою суетливость, Расти всегда опаздывал. Чарли распечатала свои показания. Отправила их себе по электронной почте, на случай если решит перечитать дома. Взяла несколько папок, над которыми надо было поработать. Еще раз проверила «Фейсбук» — не появилось ли новых постов. Наконец собрала вещи, закрыла кабинет и встретила отца у задней двери: он курил сигарету.

— Какое сердитое выражение на таком красивом личике, — сказал он, потушив сигарету о подошву ботинка и засунув окурок в карман пальто. — Не хмурься, а то будут у тебя морщины вокруг рта, как у твоей бабушки.

Чарли бросила сумку на заднее сиденье и села за руль. Подождала, пока Расти закроет здание. Когда он сел, машину наполнил запах сигаретного дыма. К тому моменту, когда она выехала на шоссе, в салоне воняло, как на фабрике «Кэмел». Она опустила стекло, уже раздраженная тем, что надо ехать к фермерскому дому.

— Я даже говорить ничего не буду о том, каким идиотом надо быть, чтобы курить после двух инфарктов и операции на открытом сердце.

— Это называется «паралипсис» или, из греческого, «апофазия», — сообщил Расти, — риторический прием, с помощью которого ты подчеркиваешь важность предмета, заявляя, что ты ничего или почти ничего не будешь о нем говорить. — Он весь сиял и притопывал ногой. — Это также риторический родственник иронии, с которой, мне кажется, ты вместе в школу ходила.

Чарли протянула руку на заднее сиденье и нашла распечатку своих показаний.

— Вот, прочитай. Тишина в машине, пока не приедем в ШБ.

— Есть, мэм. — Расти достал из кармана очки для чтения. Включил свет на потолке. Прочитал первый абзац, притопывая ногой. Потом перестал притопывать.

Она догадалась, что он пристально смотрит на нее, ей даже показалось, что ее щека нагрелась.

— Ну да. Вот так получилось, — сказала Чарли. — Я не знаю, как зовут этого парня.

Страницы хрустнули, когда Расти уронил руку на колено.

Она посмотрела на него. Он снял очки. Он не топал, не хлопал и не дергался. Он повернулся к окну, молча глядя вдаль.

— В чем дело? — спросила она.

— Голова болит.

Отец никогда не жаловался, если у него на самом деле что-то болело.

— Это из-за того парня? — Расти молчал, поэтому она повторила: — Ты злишься на меня из-за этого парня?

— Ну конечно же, нет.

Чарли встревожилась. Как бы она ни храбрилась, ей очень не хотелось разочаровывать отца.

— Завтра я узнаю его имя.

— Это не твоя забота. — Расти положил очки в карман рубашки. — Если, конечно, ты не планируешь дальше с ним встречаться?

Чарли почувствовала, что за этим вопросом стоит что-то большее.

— Разве это важно?

Расти не ответил. Он снова смотрел в окно.

— Пап, начни, пожалуйста, напевать или глупо шутить или еще что-нибудь, — попросила она, — а то мне придется отвезти тебя в больницу и убедиться, что с твоим сердцем все в порядке.

— Меня беспокоит сердце, но не мое. — Без его обычной витиеватости эта фраза прозвучала как-то слащаво. — Что произошло между тобой и Беном?

Чарли чуть педали не перепутала. За все эти девять месяцев Расти ни разу не спросил ее об этом. После того как Бен ушел, она подождала пять дней, прежде чем сказать ему. Она стояла в дверях его кабинета. Она планировала сообщить отцу о том, что Бен ушел, и ничего больше, и именно так и сделала. Но Расти коротко кивнул, словно она напомнила ему, что надо сходить к парикмахеру, и его молчание вызвало у Чарли словесный понос, какого не было у нее с девятого класса. Она говорила без передышки. Рассказала Расти, как она надеется, что Бен вернется к выходным. Надеется, что он начнет отвечать на ее звонки, сообщения, голосовую почту и записки, которые она оставляет на лобовом стекле его машины.

Наконец, возможно, для того чтобы заставить ее замолчать, Расти процитировал первую строфу из «Надежда — штучка с перьями» Эмили Дикинсон.

— Папа, — сказала Чарли, но больше ничего придумать не могла.

В глаза ей ударил свет фар встречной машины. Шарлотта проследила, как красные огни удаляются в зеркале заднего вида. Она не хотела говорить этого Расти, но все же произнесла:

— Дело не в чем-то одном. Есть несколько разных проблем.

— Может, лучше будет спросить, как ты планируешь их решать? — уточнил он.

Теперь она поняла, что зря ввязалась в этот разговор.

— Почему ты исходишь из того, что только я могу их решить?

— Потому что Бен никогда бы не стал изменять тебе или как-то специально делать тебе больно, так что дело, видимо, в чем-то, что ты сделала или не сделала.

Чарли до боли прикусила губу.

— Этот мужчина, с которым ты встречаешься…

— Я ни с кем не встречаюсь, — оборвала его она. — Это произошло один раз, первый и последний, и мне не хочется…

— Это из-за выкидыша?

У Чарли перехватило дыхание.

— Это было три года назад.

И шесть лет назад. И тринадцать.

— Кроме того, Бен никогда бы не поступил так жестоко.

— Это правда, Бен не мог бы поступить жестоко.

Чарли задумалась над этим комментарием. То есть он имеет в виду, что она могла бы?

Расти вздохнул. Свернул стопку листов трубкой. Дважды притопнул по полу.

— Знаешь, — сказал он, — у меня было много-много времени подумать об этом, и думаю я вот что: больше всего в твоей матери я любил то, что ее было трудно любить.

Чарли почувствовала укол от неявного сравнения.

— Ее проблемой, единственной проблемой, и я говорю это как мужчина, который ее боготворил, было то, что она была слишком, черт возьми, умная. — Последние три слова он подчеркнул, притопывая ногой. — Гамма знала все на свете и была готова сообщить тебе это, не задумавшись и на минуту. Квадратный корень из трех, например. Просто из головы, она тебе в любой момент сказала бы, что это… Черт, я не знаю, сколько должно быть, но она бы сказала…

— Одна целая семьдесят три сотых.

— Точно, точно. Или кто-нибудь спросил бы, например, какая самая распространенная птица на Земле?

Чарли вздохнула.

— Курица.

— Самое смертоносное животное?

— Комар.

— Основной экспортный товар Австралии?

— М-м… Железная руда? — Она нахмурила лоб. — Папа, к чему ты ведешь?

— Ответь-ка мне на вопрос: какое участие я принимал в нашем обмене репликами только что?

Чарли не поняла, о чем речь.

— Папа, я слишком устала, чтобы отгадывать загадки.

— Наглядная подсказка… — Он стал нажимать кнопку на двери, то слегка опуская стекло, то поднимая, вниз-вверх.

— Я поняла, — сказала она, — твое участие состоит в том, чтобы бесить меня и ломать мою машину.

— Шарлотта, давай я скажу тебе ответ.

— Ладно.

— Нет, дорогая. Ты послушай, что я тебе скажу. Иногда, даже если ты знаешь ответ, надо позволить другому человеку попытаться найти его самому. Если его все время поправлять, у него даже шанса не будет почувствовать свою правоту.

Она снова прикусила губу.

— Вернемся к нашему наглядному пособию. — Расти опять нажал на кнопку, но на этот раз не отпустил ее. Стекло опустилось полностью. Потом она нажал ее в другом направлении, и окно закрылось. — Нежно и аккуратно. Вперед и назад. Как перекидывание мячика на теннисном корте, только в данном случае мне не надо бегать по корту, чтобы показать это тебе.

Он притопывал ногой в такт поворотнику, когда Чарли свернула направо, к фермерскому дому.

— Тебе надо было работать семейным психотерапевтом.

— Я пробовал, но почему-то ни одна женщина не согласилась садиться со мной в машину.

Расти принялся толкать ее локтем, пока она не начала неохотно улыбаться.

— Помню, твоя мама как-то сказала мне: «Рассел, прежде чем я умру, мне надо понять: я хочу быть счастлива или я хочу быть права».

У Чарли защемило сердце, потому что это звучало очень в духе Гаммы.

— Она была счастлива?

— Думаю, она шла к этому. — Он шумно выдохнул. — Она была непостижима. Она была прекрасна. Она говорила мне…

— Хуй соси?

Фары «Субару» выхватили длинную стену фермерского дома. Кто-то аэрозольной краской гигантскими буквами написал на белой обшивке дома «ХУЙ СОСИ».

— О, забавно, — сказал Расти. — Что касается «хуя», то он здесь уже неделю или две. А «соси» появилось только сегодня. — Он хлопнул себя по коленям. — А что, смотри, как экономно! Первое слово уже написано. И Шекспир не нужен.

— Позвони в полицию.

— Милая, вполне возможно, полиция это и сделала.

Чарли подъехала к кухонному крыльцу. Во дворе загорелись фонари. Они светили так ярко, что видно было каждый сорняк на давно не стриженном газоне.

Ей не хотелось этого делать, но она предложила:

— Мне надо пойти с тобой, чтобы убедиться, что внутри никого нет.

— Да ну. — Он резко открыл дверь и выпрыгнул из машины. — Не забудь завтра взять зонт. Я абсолютно уверен, что будет дождь.

Она смотрела, как он бойко зашагал к дому.

Он стоял на том самом крыльце, где много лет назад Чарли и Сэм оставили свои носки и кроссовки. Расти открыл два замка и толкнул дверь. Он не сразу зашел, а отдал ей честь, прекрасно понимая, что стоит точно между словами «ХУЙ» и «СОСИ».

Он крикнул:

— «Что сделано, то сделано! В постель, в постель, в…»[2]

Чарли резко сдала назад. Только Шекспира ей тут не хватало.

Глава шестая

Чарли сидела в гараже, обхватив руками руль.

Она ненавидела возвращаться в свой пустой дом.

Их пустой дом.

Она ненавидела вешать ключи на крючок у двери, потому что крючок Бена теперь всегда пустовал. Ненавидела сидеть на диване в гостиной, потому что Бен не сидел рядом, зацепившись своими паучьими пальцами ног за край журнального столика. Она не могла сидеть даже за кухонной стойкой, потому что смотреть на пустой барный табурет Бена было слишком грустно. Теперь по вечерам она просто съедала миску хлопьев над раковиной, глядя в темноту за окном.

Обычно женщины не испытывают таких чувств к мужьям после почти двадцати лет брака, но в отсутствие реального мужа рядом Чарли сгорала от любви как школьница.

Она не стирала наволочку Бена. Его любимое пиво все еще стояло в дверце холодильника. Она оставила его грязные носки у кровати, потому что знала, что если их убрать, он не оставит там новую пару. В первый год после свадьбы они чаще всего ссорились именно из-за этой привычки Бена снимать носки каждый вечер и бросать на пол в спальне. Чарли начала запинывать их под кровать, когда он не видел, и однажды Бен понял, что у него не осталось носков, и Чарли смеялась, а он кричал, и она кричала в ответ, и, поскольку им было по двадцать пять, все закончилось тем, что они потрахались прямо там, на полу. Как по волшебству, то бешенство, в которое ее когда-то приводили эти носки, постепенно смягчилось до легкого раздражения — вроде того, как все немного чешется после молочницы.

Через месяц без Бена, когда до Чарли наконец дошло, что его уход — это не какой-то сбой и что он может никогда и не вернуться, она села на пол рядом с его носками и ревела как ребенок. Это был первый и последний раз, когда она позволила себе оплакать свое несчастье. После той долгой слезной ночи Чарли стала заставлять себя вставать пораньше, чистить зубы не реже двух раз в день, регулярно ходить в душ и делать все остальное, чтобы выглядеть как функционирующий член общества.

Ей было хорошо известно: как только ослабишь самоконтроль, мир кубарем полетит в далекую, но знакомую пропасть.

В первые четыре года колледжа она с головой окунулась в вакханалию, которую только слегка попробовала в старших классах. Поскольку Ленор, которая могла бы вправить ей мозги, рядом не было, Чарли пустилась во все тяжкие. Слишком много выпивки. Слишком много мальчиков. Она нарушала границы, которые имели значение только наутро, когда она не могла узнать парня в своей постели или чьей-то еще постели и не могла вспомнить, сказала она «да» или «нет» или отключилась еще до того, упившись безумным количеством пива.

Чудесным образом она сумела в нужный момент взяться за ум и сдать на «отлично» экзамен для поступления в юридическую школу. Она подала документы только в Дьюкский университет. Чарли хотела начать все с чистого листа. Новый университет. Новый город. И тут, впервые за долгое время, ей действительно повезло. Она встретила Бена на курсе «Введение в профессию: основы права». На третьем свидании они решили, что все равно когда-нибудь поженятся, поэтому можно пойти и пожениться прямо сейчас.

Громкий скрежет прервал ее воспоминания. Сосед тащит свой мусорный бак к обочине. У них дома это была обязанность Бена. С тех пор как он ушел, мусора у Чарли набиралось так мало, что обычно она просто оставляла маленький пакет у дороги раз в неделю.

Она посмотрелась в зеркало заднего вида. Синяки под глазами теперь были глубокого черного цвета, как у футболиста. Все болело. В носу пульсировала кровь. Ей захотелось супа с крекерами и горячего чая, но приготовить их для нее было некому.

Чарли тряхнула головой.

— Ой, бедняжечка, твою мать, — сказала она сама себе в надежде, что словесное самоуничижение поможет выбраться из этого состояния.

Не помогло.

Чарли заставила себя выйти из машины, не поддавшись соблазну закрыть дверь гаража и завести двигатель.

Она не смотрела в сторону пустого места, где Бен обычно парковал свой пикап. В сторону полок с аккуратно подписанными коробками и спортивными принадлежностями, которые он еще не забрал. Она нашла пакет с кошачьим кормом в металлическом шкафу, который Бен собрал прошлым летом.

Между собой они потешались над людьми, чьи гаражи были забиты барахлом так, что машину ставить уже негде. Оба они могли похвастаться своей аккуратностью. По воскресеньям они вместе занимались уборкой. Чарли стирала белье. Бен его складывал. Чарли мыла кухню. Бен пылесосил ковры и вытирал пыль. Они читали одни и те же книги параллельно, чтобы вместе их обсуждать. Они вместе запоем смотрели «Нетфликс» и «Хулу». Уютно устроившись на диване, они обсуждали работу, родственников и планы на выходные.

Она покраснела, вспомнив, как они самодовольно гордились своим образцовым браком. Их мнения совпадали по очень многим вопросам: какой стороной вешать рулон туалетной бумаги, сколько у человека должно быть кошек, сколько лет нужно держать траур, если супруг пропал в море. Когда кто-то из друзей громко ругался на людях или недобро подкалывал других за ужином, Чарли всегда смотрела на Бена, а Бен смотрел на Чарли, и они улыбались, потому что у них-то были охеренно крепкие отношения.

Она его принижала.

Поэтому Бен и ушел.

Чарли превратилась из заботливой жены в разъяренную фурию, и произошло это не постепенно. Казалось, все изменилось за один день: она вдруг потеряла способность к компромиссу. Она не могла спокойно смотреть ни на что. Что бы Бен ни делал, все ее раздражало. Тут было не как с носками. Сексом на полу уже не отделаешься. Чарли знала, что ведет себя отвратительно, но остановиться не могла. Не хотела останавливаться. Больше всего она злилась, когда начинала саркастически изображать интерес к вещам, которые раньше интересовали ее совершенно искренне: интриги у Бена на работе, черты характера их домашних животных или странный бугорок на затылке у одного из коллег Бена.

Она сходила к врачу. С гормонами все было нормально. Щитовидка в порядке. Проблема была не медицинской. Чарли просто оказалась стервозной женой, которая любит командовать. Сестры Бена пришли в экстаз. Она помнила, как они подмигивали друг другу в тот первый раз, когда Чарли набросилась на Бена за ужином на День благодарения: будто она вышла из леса и впервые оказалась в приличном обществе.

«Теперь она одна из нас!»

И конечно же, одна или две из них начали звонить ей почти каждый день, и Чарли выпускала пар как гребаный паровоз. Он сутулится. Он ходит вприпрыжку. Он покусывает кончик языка. Он напевает, когда чистит зубы. Почему он купил обезжиренное молоко, когда она просила двухпроцентное? Почему не отнес пакет с мусором в гараж, а оставил у задней двери, зная, что в него могут залезть еноты?

Потом она начала рассказывать сестрам о личном. О том случае, когда Бен пытался пообщаться с давно пропавшим отцом. О том, почему он шесть месяцев не разговаривал с Пегги, когда она пошла в колледж. О том, что случилось с той девушкой, которая всем им нравилась — конечно, не больше, чем Чарли! — и с которой, по его словам, он сам расстался, но они подозревали, что это она его бросила.

Она ссорилась с ним на людях. Она обрывала его за ужином с друзьями.

Это было не просто принижение. Чарли пилила Бена почти два года, пока от него не остался один пенек. Он обижался, он просил ее не придираться ко всему подряд — да хоть к чему-нибудь не цепляться, — но на нее ничего не действовало. Оба раза, когда ему удалось затащить ее на семейную психотерапию, Чарли так придиралась к Бену, что психолог предложил общаться с ними по отдельности.

Каким-то чудом Бен нашел в себе силы упаковать чемоданы и выйти за дверь.

— Твою ма-а-ать, — протянула Чарли.

Она рассыпала кошачий корм по всему заднему крыльцу. Насчет допустимого количества кошек Бен был прав. Чарли начала кормить бездомных кошек, они размножились, а потом к ней повадились белки и бурундуки, а еще, к ее ужасу, опоссум размером с небольшую собаку, который каждую ночь шуршал на крыльце и смотрел на нее сквозь стеклянную дверь своими красными глазками, поблескивавшими в свете телевизора.

Чарли принялась ладонями собирать корм.

Она ругнулась на Бена за то, что Тявзилла на этой неделе у него: их обжорливый джек-рассел-терьер смел бы все в считаные секунды. Поскольку утром она ничего не успела, на вечер осталось много дел. Она разложила корм и налила воду в миски, вилами поворошила сено, которое служило подстилкой. Пополнила птичьи кормушки. Помыла террасу. Уличным веником убрала паутину. Сделала все, что могла, чтобы не входить внутрь, но, в конце концов, снаружи оставаться было уже слишком темно и холодно.

У двери ее поприветствовал пустой крючок от ключей Бена. Пустой барный табурет. Пустой диван. Пустота встретила ее и наверху — в спальне, в ванной. К мылу не прилип волос Бена, у раковины не было его зубной щетки, а его бритва не лежала на ее стороне столика.

Чарли дошла до такой степени отравления собственным плачевным состоянием, что, пришлепав вниз в пижаме, решила, что насыпать миску хлопьев — это непосильная задача. Она упала на диван. Читать не хотелось. Смотреть в потолок и стонать — тоже. Она сделала то, чего избегала весь день, — включила телевизор. Он был настроен на СNN. Симпатичная светловолосая девушка-подросток стоит перед Пайквилльской средней школой. В руках у нее свеча, потому что люди организовали что-то вроде траурного дежурства. Внизу экрана ее имя: «КЭНДИС БЕЛМОНТ, СЕВЕРНАЯ ДЖОРДЖИЯ».

Девушка сказала:

— Миссис Александер нам все время рассказывала о своей дочке. Она ее называла «Малыш», потому что она была такой сладкой малышкой. Видно было, что она очень ее любит.

Чарли убрала звук. Журналисты выдаивали эту трагедию, так же как она доит свою жалость к себе из-за Бена. Побывав по ту сторону насилия, живя с его последствиями, она не могла без тошноты смотреть, как подобные истории освещаются в СМИ. Яркие картинки. Зловещая музыка. Кадры с плачущими людьми. Каналы отчаянно борются за зрителя, поэтому сообщают все, что удается собрать, а правда это или нет — можно разобраться и потом.

Камера отъехала от блондинки на дежурстве и показала симпатичного репортера в рубашке с закатанными на три четверти рукавами на фоне мягкого сияния свечей. Чарли смотрела, как он изображает скорбь, передавая слово коллеге в студии. Ведущий за студийным столом продолжал сообщать новости, которые не были новостями, с таким же траурным выражением лица. Чарли прочла бегущую строку, цитировавшую членов семьи Александер: «ДЯДЯ ДЕВОЧКИ: „КЕЛЛИ РЕНЕ УИЛСОН СОВЕРШИЛА ПРЕДНАМЕРЕННОЕ УБИЙСТВО“».

Келли повысили до тройного имени. Чарли предположила, что какой-то продюсер в Нью-Йорке решил, что это будет звучать более угрожающе. Бегущая строка остановилась. Ведущий исчез. На смену им пришло изображение коридора со шкафчиками. Картинка была трехмерная, но имела странный плоский вид: Чарли предположила, что это сделано специально, чтобы никто не подумал, что она реальная. Но, видимо, их юриста это не удовлетворило. Поэтому в правом верхнем углу экрана мигало красным: «РЕКОНСТРУКЦИЯ СОБЫТИЙ».

Картинка пришла в движение. В коридоре появилась фигура: она двигалась как-то дергано и была изображена схематично. Длинные волосы и темная одежда должны были показать, что это Келли Уилсон.

Чарли включила звук.

«…Примерно в шесть пятьдесят пять предполагаемая стрелявшая, Келли Рене Уилсон, вошла в коридор». Анимированная Келли остановилась в середине экрана. В руках она держала пистолет, больше похожий на девятимиллиметровый, чем на револьвер. «Сообщается, что Уилсон стояла на этом месте, когда Юдифь Пинкман открыла дверь своего класса».

Чарли сдвинулась на край дивана.

Схематичная миссис Пинкман открыла свою дверь. По каким-то причинам аниматор изобразил ее беловато-светлые волосы серебристо-серыми, убранными в пучок, вместо лежащих по плечам. «Уилсон увидела Пинкман и сделала два выстрела», — продолжил диктор. Пистолет в руке Келли выпустил два облачка дыма. Пули были обозначены прямыми линиями, больше похожими на стрелы. «Оба выстрела прошли мимо, но, услышав стрельбу, из своего кабинета выбежал директор школы Дуглас Пинкман, муж Юдифи Пинкман, проживший с ней в браке двадцать пять лет».

Виртуальный мистер Пинкман выплыл из своего кабинета: движения ног не совпадали с его скоростью.

«Уилсон увидела своего бывшего директора и сделала еще два выстрела». Пистолет снова выпустил облачка дыма. Стрелы-пули пролетели к груди мистера Пинкмана. «Дуглас Пинкман погиб на месте». Чарли смотрела, как виртуальный мистер Пинкман, не сгибаясь, упал набок, прижав руку к груди. В середине его голубой рубашки с короткими рукавами появились две красные кляксы. И это тоже неправильно, потому что рубашка у мистера Пинкмана была белой с длинными рукавами. И волосы он не стриг под машинку.

Похоже, аниматор решил, что директор средней школы должен выглядеть как агент ФБР из семидесятых, а учительница английского — как старушка с пучком на голове.

Страницы: «« « ... 7891011121314 » ... »»