Гости съезжались на дачу Нестерова Наталья

Она наклонилась и схватила тазик, в котором сжигала письма. Видимого огня уже не было. Ветерок нежно колыхал пепел. Алла Дмитриевна размахнулась и тем движением, которым выплескивают помои, припечатала тазик к башке пристава. Он задохнулся и через секунду стал похож на липового негра, с которого хлопьями сползает грим. Кирилл Сергеевич воспользовался и отвесил приставу мощный удар в челюсть, а следом в живот. Пристав с воем покатился по земле. Левая рука у Ангела была слабее правой. Бил бы правой, докторам пришлось бы по кусочкам собирать этому уроду челюсть. У Ангела с пальца слетела повязка и потекла кровь.

Харя и Галя не оглядывались. Слышали выстрел, но не оглядывались. Если бы Ангелу была нужна помощь, он бы позвал. Когда Ангелу была нужна помощь? У Хари и Гали были свои противники – мальчишки, сопляки лет по двадцать пять, от силы – тридцать. Но испуганные и с ножами.

Галя примирительно развел руки и мелкими шажками приближался к своему противнику:

– Ну, порежь меня! Оно тебе надо? В тюряге лет десять сидеть. Ты за кого тут судьбу ломаешь?

На лице парня отражалась борьба мотивов, он хмурился, смотрел за спину Гали, где что-то происходило. Похоже, не в пользу их предводителя. Все испортил Харя. Как и Ангел, он заводился с пол-оборота, да и пребывал сейчас во второй стадии опьянения. В их компании Гале отводилась роль трезвого, разумного и здравомыслящего. Должен был ведь кто-то иметь холодную голову.

Харя тоже медленно приближался к противнику. И при этом говорил про его маму – падшую женщину, как и бабушку, прабабушку и всех женщин его рода. Про обстоятельства его рождения и позорную роль никчемного отца, который только и способен, что заниматься сексом с козами и овцами. Униженный и оскорбленный мальчишка бросился на Харю, который успел повернуться и выставить руку, защищаясь. Нож чиркнул Харю от плеча до запястья. Не обращая внимания на ранение, Харя попытался ударить коленом в пах, но парень отскочил.

Галя боролся со вторым мальчишкой, пытаясь отобрать нож. Прием, Ангел еще в детстве их научил, был плевый в исполнении и гениальный по эффективности. Разница в силе и весе значения не имела, и Галя легко бы разоружил сопляка, если бы не поскользнулся на траве. Перелетая через неуклюже плюхнувшегося Галю, мальчишка полоснул его по животу.

Дуня наконец взяла себя в руки. Все женщины сражались, а она испуганно блеяла. Алла Дмитриевна припечатала тазиком пристава. Тетя Оля боролась с мужем, не позволяя ему встать, катаясь по нему своим круглым, но цепким телом. Старики осыпали друг друга проклятиями, между которыми прорывалось: «Пусти, Оля… так тебя раз-так…» – «Не пущу, ирод… так тебя раз-этак…» Надо действовать. Она оглянулась в поисках оружия. Лопата, воткнутая в землю около цветника. Дуня выдернула лопату и помчалась на помощь тем, кто был лишен женской поддержки. Хотела ударить бандита, ранившего Максима Эдуардовича, плашмя, плоскостью лопаты, но черенок развернулся в ее руках, и лопата боком заехала бандиту по уху.

Она отрубила человеку ухо! Или пол-уха. Столько кровищи! Ужас. Конечно, ужас, но почему-то нет раскаяния. Напротив, хочется еще кого-нибудь прирезать. На траве валялись один из парней и Галя, он же Василий Юрьевич. У Гали на животе расползалось кровавое пятно.

– А-а! – заорала Дуня и подскочила к парню, ранившему Галю. Придавила его шею острым концом лопаты. – Убью, собака! Жизнь или смерть?

В кино часто плохие и хорошие герои приставляли к шее противника оружие. Правда, это никогда не был садовый инструмент. Да и герои не вопили противоречивое: сначала убью, а потом, как в детской игре «казаки-разбойники», жизнь или смерть.

– Дэвушка! – взмолился парень. – Нэ нада смэрть, нада жизнь, пожалуйста.

– Дуня, не волнуйтесь! – Галя с трудом поднялся. – Аккуратнее с лопатой. Не ровен час, отрубите ему голову, она будет тут кататься как арбуз. Нам это надо? Да и крови много, негигиенично.

Дуня на секунду представила кошмарную картину и тут же отбросила ненужное видение, от которого легко в обморок свалиться.

– Вставай, – ударила парня в плечо, – и руки вверх!

– Что тут у вас? – подошел Ангел. – Галя, ты ранен? Харя, и ты? Вас на минуту нельзя оставить.

– На себя посмотри, – ответил Харя.

Лицо и футболка Ангела были в брызгах крови.

– Ерунда, – отмахнулся он и добавил непонятно для всех, кроме друзей: – Это от лука. Что дальше? Вяжем гавриков и вызываем полицию?

– Погодите, – сказала Алла Дмитриевна и обратилась к Александру Петровичу, который уже вырвался от жены и встал на ноги: – У вас есть разрешение на оружие? Оно зарегистрировано?

– Чего? – не понял он.

– Ах, ты ж ирод! – воскликнула Ольга Егоровна. – Незарегестривонный!

Алла Дмитриевна посмотрела на мужчин:

– У Александра Петровича будут большие проблемы.

Мужчины согласно кивнули. Полиция отменяется.

Алла Дмитриевна продолжала распоряжаться. Это ее участок и ее ответственность. За троих мужчин, двое из которых истекают кровью, а у третьего ранение в плечо и почему-то кровоточит палец. Гори она пропадом, эта дача!

– Дуня, пожалуйста! – Алла Дмитриевна дернула головой в сторону «пристава», свернувшегося в позе эмбриона и скулящего. – Во внутреннем кармане у него папка с бумагами и удостоверение. Не могу сама, – показала обожженные ладони, красные с белыми, точно лишаи, сухими проплешинами. – Достань, пожалуйста! – Подошла к скулящему «приставу» и пнула его ногой. – Распрямись!

– И пистолет, – напомнил Ангел. – Трофей, как никак.

– И пистолет, – согласилась Алла Дмитриевна.

Дуня изо всех сил постаралась не показывать, что боится. Да и чего ей бояться – у нее в руках грозное оружие – лопата.

– Вы двое, – повернулась Алла Дмитриевна к несостоявшимся владельцам дачи, – взяли и унесли отсюда к чертовой матери это жвачное животное.

Транспортировали «пристава»-эмбриона непочтительно. Поднять его на ноги не удалось, валился и стонал, волоком тащили. Парень с порезанным ухом действовал одной рукой, вторую боялся отнять от раны, сквозь пальцы у него по-прежнему текла кровь, уже пропитала рукав и капала на землю. Никому не было его жаль, самим несладко.

В первые минуты боли не испытывали, бушевавший адреналин – сильный анестетик. Потом накатило. Галя двумя руками обнимал живот, Харя засунул раненую руку под куртку, Ангел двигался как робот, малейший поворот корпуса отзывался сильной тупой болью. Алле Дмитриевне казалось, что ожог распространяется – ползет огненной лавиной к локтю, плечу, добрался до шеи и палит голову. Не выдержав, она тихо сквозь зубы застонала и помахала руками в воздухе – хоть слабый ветерок пусть охладит.

– Надо помочиться, – сказал дядя Саша.

На него уставились удивленно: с чего вдруг старик объявляет, что ему приспичило.

– На руки тебе, Дмитриевна, надо помочиться, – пояснил дядя Саша.

– Да, пожалуйста! – Алла Дмитриевна вытянула руки тыльной стороной вверх. – Есть желающие?

Сначала все на разные лады издали какой-то бульк-рык, а потом рассмеялись в голос – нервно, но от души, сбрасывая напряжение стресса.

– Бабушка! – на крыльцо выскочил Мотик. – Можно я еще чуть-чуть-чуть поиграю? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Можно, солнышко, ты ведь себя хорошо вел.

«Не выбежал из дома в самый неподходящий момент», – добавила она мысленно.

Занялись ранениями. Руководство перешло к Гале. В аптечке Аллы Дмитриевны нашелся противоожоговый спрей, которым ей обильно залили ладони. Порезы Хари и Гали были, к счастью, не глубокими. Но шить надо, постановил Галя. Ангелу сделать рентген, а лучше катэ, проверить, не сломаны ли кости. То есть ехать в Москву или, как вариант, в ближайший травмпункт.

– Катэ – это что? – спросил дядя Саша.

– Компьютерная томография.

– В нашей больничке такого нет.

– Есть, – не согласилась тетя Оля. – Есть там компьютер, я сама видела.

Тетя Оля помогала Дуне резать простыни и делать перевязки. Простыни не рвались на ленты, как обычные хлопковые, потому что были, пояснила Алла Дмитриевна, из бамбукового сатина. В представлении дяди Саши и тети Оли, бамбук – это узловатые палки, в наших краях не растущие. А про то, что простыни были не белыми, а чудных расцветок, вообще лучше умолчать. Для ленивых баб – чтоб не кипятить, не крахмалить и не синить.

– В больничку поедем, – постановил Галя. – До Москвы нам пилить и пилить, плюс пробки. Раньше сделать обработку ран, раньше зашить – скорее заживет.

Алла Дмитриевна из всей компании выделяла этого мужчину – Василия Юрьевича с нелепым женским прозвищем Галя. Настоящий московский интеллигент, то есть образованный, обаятельный, деликатный, а внутри титановый стержень. Таким же был ее муж. И еще чувство юмора. Василий Юрьевич, когда ему делали перевязку, хотя по глазам было видно, что больно, шутил.

– Тут некоторые, не будем показывать пальцами, насмехались, мол, брюхо отрастил. На такой вот случай и отрастил. Жировой корсет послужил естественной броней.

– Вы медик? – спросила Алла Дмитриевна.

– Инженер. Но в институте изучал анатомию, физиологию и патофизиологию.

«Какого рода инженеру требуются такие знания?» – мысленно недоумевала она, но вслух не спросила, посчитав, что ее особое внимание к этому мужчине может быть неприятно остальным. Которые тоже страдали, но держались орлами.

Ехать решили на автомобиле Аллы Дмитриевны – маленьком, комфортабельном и удобном внедорожнике. Вести машину могла только Дуня.

Она честно призналась:

– У меня есть права. И автомобиль. Старенький, папин. Но это как учить в школе английский. Все учат, и никто не умеет на английском разговаривать. Только хау-ду-ю-ду. Мое хау-ду-ю-ду – это два раза в год поездка на дачу. Кроме того, у меня посттравматический стресс. То есть у вас травмы, а у меня стресс. Не помню, на что нажимать, где право, а где лево.

– Не волнуйся, девочка, – Алла Дмитриевна обняла Дуню, не прижимаясь к ней ладонями, держа их вверх. – Я буду рядом с тобой.

Эти слова: «Я буду рядом с тобой!» – и для Дуни, и для Аллы Дмитриевны были почти волшебными. Так им дарили уверенность надежной защиты отцы.

«Я буду рядом с тобой», – говорил папа, когда учил Дуню, панически боявшуюся воды, плавать. Потом, уже в секции, в бассейне она научилась плавать мастерски, будто в прошлой жизни была дельфином. «Я буду рядом с тобой», – обещал папа Алле, когда ее везли на каталке удалять аппендикс. Очнулась в палате, и папа был рядом, уверял, что и в операционной присутствовал, просто она его не узнала под белой маской.

– Перед поездкой хорошо бы нам принять обезболивающее, – сказал Галя. – Дороги здесь, что стиральная доска, намучаемся.

– У меня есть! – живо откликнулась Дуня. – Прекрасные таблетки от месячных.

И прикусила язык. Опять сглупила, что ж она такая нелепая! В самом деле: у нее очень болезненные менструации, три дня через каждые двадцать шесть лежала пластом, пока врач не выписала чудо-таблетки. У них ведь название есть!

– От месячных, – Харя на фоне общего смеха постарался сдержаться, – это для Гали. У него в последнее время цикл нерегулярный.

– Мужики! – Алла Дмитриевна промокнула рукавом набежавшие слезы. – Какие вы замечательные! Ангел! Можно я вас, Кирилл Сергеевич, буду так величать?

– Легко!

– Замечательные! – повторила Алла Дмитриевна. – Стоило пережить этот кошмар, чтобы познакомиться. Ангел, тебе укор! Прятал таких молодцов. Дуня, беги за правами и таблетками. Александр Петрович, Ольга Егоровна, возьмете Мотика к себе? Кому война, а кому мать родна: пусть играет на планшете или смотрит мультики по телевизору сколько влезет.

– Приютим, конечно! – кивнула Ольга Егоровна. – Накормим и спать уложим. Вам-то чего наготовить? Голодные приедете. Картохи с грибами – жарёхи? Только насчет мяса…

– Да у нас его пять кило намариновано, – гордо заверил Ангел.

– Когда люди рассуждают о еде, – сказал Галя Алле Дмитриевне, – за их здоровье можно не беспокоиться.

На самом деле никто о еде не помышлял. Да и тряская, давно неремонтированная дорога, несмотря на обезболивающее, далась тяжело. В больничку ввалились молчаливой гурьбой, плюхнулись на обшарпанные лавки в приемном покое. Только Дуня, единственная непострадавшая, стояла на ногах. Пошла искать докторов.

С врачом им повезло. Не сразу, но повезло.

Олег Олегович Одинцов. «Настораживает, – подумала Дуня. – Прямо-таки ООО – общество с ограниченной ответственностью. Когда ответственность ограничена, то ее, считай, нет. Молодой специалист, белобрысый, невысокий, худой, очень моложавый и потому, наверное, очень серьезный. Приехал в район с семьей, здесь давали жилье». Это она выяснила у сестричек, пока добиралась до ординаторской, где врач играл на компьютере в какую-то стрелялку.

– Что тут? – строго спросил ООО, разглядывая сидящих на лавке у стены.

– Два ножевых ранения, один выстрел из травматического пистолета, сильный ожог рук, – отрапортовала Дуня.

– Ни фига себе! – без всякой строгости проговорил ООО. – Криминал. Надо вызывать полицию.

– Не надо! – воскликнула Дуня. – Это не криминал! Просто… Мы собирали яблоки, а потом… потом играли… такие ролевые игры на свежем воздухе.

Алла Дмитриевна поднялась:

– Доктор, давайте отойдем, нужно поговорить. Дуня, возьми мою сумку.

В комнате с табличкой «Смотровая», куда они вошли, Алла Дмитриевна попросила Дуню открыть сумку, достать бумажник, вытащить все деньги и положить на стол.

– Это вам, доктор.

– Что вы себе позволяете? – возмутился ООО.

Бросил на стопку, где в основном краснели пятитысячные купюры не жадный, а сожалеющий взгляд. Конечно, ему нужны деньги. Семья, дети малые, квартира есть, но без ремонта, зарплата мизерная, а жена тоскует в провинции.

– Позволяю ровно столько, сколько могу. Доктор, я вас по-человечески прошу. Там в коридоре сидят очень хорошие пострадавшие люди. Окажите им помощь, Христом Богом умоляю!

– Я и без всяких ваших денег! Я обязан. Уберите это! – ткнул он пальцем в стопку купюр.

Повернулся и пошел к двери. Дуня потянулась за деньгами.

– Оставь! – велела Алла Дмитриевна.

Доктор прекрасно ее услышал.

– Так! – снова напустил на себя профессиональную строгость ООО в коридоре. – Первым проходит с ранением брюшной полости. Где сестра? Кто сегодня дежурит? Вера! Хватит трепаться по телефону! В процедурную!

Работали они хорошо, как оценил Галя. Быстро, слаженно и профессионально. А поначалу показалось, что сглупил – приехали черт знает куда, в занюханную больничку времен Чехова.

ООО с иглодержателем и пинцетом обращался виртуозно. Гале было не больно, потому что рану обкололи ледокаином.

– Вышивал или тряпочками забавлялся? – спросил Галя.

Он знал, что молодые хирурги, чтобы набить руку, чтобы чувствовать иглу, по многу часов вышивают или сшивают кусочки ткани.

– Пэчворк, – ответил ООО, – вы бы видели мои покрывала. Все думали, что это мама рукодельничает. Она раздаривала. Но и нам, конечно, осталось. Я стеснялся. Молодым был и глупым.

Последние слова из уст этого мальчишки прозвучали забавно. Галя хмыкнул и дернулся.

– Лежите спокойно!

– Извините! Все мы были молодыми и глупыми. Молодые без иллюзий, поверьте, к старости превращаются в жутких зануд.

– Что все-таки у вас произошло?

– Местную шпану немного поучили правилам хорошего тона.

Для Аллы Дмитриевны никакого специального лечения не нашлось, попшикали тем же спреем, что был у нее дома. Гале сделали рентген. Снимок принесли, когда врач уже зашил Харю и сестричка помогала ему одеться.

– Верочка, – интересничал Харя, – у вас чудные нежные ручки. Подобную негу я испытывал шестьдесят лет назад, когда меня одевала мама.

– Между прочим, Вера замужем, – хмыкнул ООО.

– Все красивые женщины в той или иной мере замужем, – философски ответил Харя. Из-за плеча доктора он уставился на мутный снимок, который ООО рассматривал, поднеся к окну. – Вы уверены, что эта игра теней есть ключица, а не череп?

– Уверен. У нас старенький аппарат. Переломов нет точно, да и трещин тоже, скорее всего. Сильный ушиб.

Осматривая Ангела, врач кивнул на его забинтованный палец:

– Это что? Еще одна бандитская пуля?

– Другой случай, – честно ответил Ангел. – Работал ножом в маске для плавания.

– Игры пенсионеров на свежем воздухе, – насмешливо сказал ООО Вере. – Снимай эту, с позволения сказать, повязку, Вера.

Гале, Алле Дмитриевне и Харе вкололи антибиотики. Врач выписал рецепт на таблетки антибиотиков, которые нужно принимать, чтобы не было воспаления. Ангелу – мазь, рассасывающую гематомы, Алле Дмитриевне – сильное обезболивающее, которое нужно было попросить у заведующей аптеки, не привлекая внимания, сказав, что от Олега Олеговича. Расплачивалась в аптеке Дуня карточкой Аллы Дмитриевны, кроме нее ни у кого денег с собой не было. Мужчины начали было говорить, что возместят, но Алла Дмитриевна посоветовала им не молоть чепухи.

После больницы Харя, Ангел и Галя взбодрились. Как настоящие мужественные герои они боялись врачей, точнее – врачебных процедур. Боль саму по себе, особенно от боевых ран, они терпели легко. Но когда тебя зашивают будто вспоротую куклу!

Их бодрость поубавилась на обратном пути. Дорога точно подверглась бомбардировке, потом ее кое-как укатали машины, они же там и сям пробили колеи в дождливую погоду. Тридцать километров до райцентра ехали почти час, обратно быстрее не получится. Обмен шуточками и подначивание – красование перед дамами – постепенно сошло на нет. Замолчали, а потом и задремали.

Рядом с Дуней теперь сидел Харя. Он не спал, развлекал беседой. Разговор ли вырулил, Харя ли постарался, но речь пошла о недосказанности, недослушенности, недоговоренности. Их следствие – непонимание, искажение, подмена смысла и даже подлость.

– Демократы новой волны, которым настоятельно требовалось опорочить прошлое страны, искали кумиров, – говорил Харя. – Поэт Вознесенский отлично подходил на эту роль. Цитировались его строки: «Уберите Ленина с денег…» Смело, красиво! Но дальше-то там: «… так цена его велика!» тра-та-та «…он для сердца и для знамён». Бродский, кстати, считал поэзию Вознесенского омерзительной, а я очень ценю гений Владимира Ильича. Вам не скучно меня слушать?

– Мне очень интересно.

– Когда вы еще не родились, в начале восьмидесятых были популярны телемосты между СССР и США. Две студии на двух континентах и бла-бла-бла. Во время одного из телемостов зашла речь о нравах. Поднялась какая-то женщина и сказала: «В СССР секса нет». При активном участии ведущего Познера зал покатился от хохота. И никто не услышал конца фразы: «…а есть любовь!» Как же досталось бедняжке, кто только не насмехался! Почти как той, что по поводу горбачевской перестройки заявила: «Не поступлюсь принципами!» Что плохого, скажите мне, когда слиты любовь и секс? И разве человек, отстаивающий свои принципы, не достоин уважения? Дуня! – Не ожидая ответа, без перехода Харя сменил тему. – У меня тяжелая и прекрасная карма: я нравлюсь женщинам. С момента рождения и покоясь в гробу, думаю, тоже кого-нибудь очарую. Дуня, я вам нравлюсь?

– Да, – ответила Дуня.

Ей было легко говорить, потому что дорога была отвратительной, приходилось выкручивать руль, выбирая ровные участки, чтобы не трясло раненых.

– И в то же время вы решительно не хотите иметь со мной дела. Почему? Это недосказанность, недоговоренность, это плохо.

– Вы старый, – быстро честно ответила Дуня и тут же спохватилась. – Ой, извините!

– Старый конь борозды не испортит, – буркнул Харя.

– Но и глубоко не вспашет, – договорила Дуня мало кому известное окончание поговорки. – Не обижайтесь! Дело в том, что за последнее время, короткое, два месяца, вы уже третий стар… возрастной мужчина, который производит на меня большое впечатление. Просто тенденция. Между тем, я считаю, то есть не совсем я, а какая-то умная и трезвая «я» внутри, которая развелась с мужем-трутнем, а он, гад, с квартиры не съезжает и вообще очень хороший человек. Сбилась. Про что говорила?

– Ваша «я» внутренняя почему-то меня отвергает.

– Потому что с вами – это как читать эпилог увлекательной книги. Но ведь было захватывающее содержание. Кому-то везет прочитать весь роман целиком. Моим родителям повезло. Я хочу, чтобы у меня было, как у них.

– Знач-ца телефончик не дадите, – с интонацией обиженного пошлого приставалы проговорил Харя.

Дуня не успела ответить, потому что грянула песня «Там, вдали за рекой». Это трезвонил всех разбудивший телефон Ангела.

– Да, алё, кто это? – откопав трубку в кармане, Ангел поднес ее к уху.

– Кирюха-а! – возмущенно протянула его жена Катя. – Ты там совсем уже, что ли? Не видишь, кто звонит?

– Вижу, то есть не вижу, потому что говорю.

– Надрался и заснул! – заключила Катя. – Как тебе не стыдно! Два месяца мне мозг выносил: ребята приедут, ребята приедут, а сам в стельку. Звоню, чтобы напомнить: скатёрочка на стол в нижнем ящике комода. Я говорила, но ты наверняка забыл. Да еще и уснул!

– Я не спал!

– Что я, не знаю твой голос спросонья?

– Ладно, спал, но временно и по уважительной причине. В меня, между прочим, стреляли!

– Ты бы придержал язык, – наклонившись, потому что между ними сидела Алла Дмитриевна, сказал Галя.

– Кто там? Галя? Чего он тебе рот затыкает? Что у вас случилось? Почему стреляли? – сыпала вопросами Катя.

Ангел спросонья всегда соображал плохо, поэтому ему подсказывали.

– Все живы и здоровы, – сказал повернувшийся Харя.

– Все живы и здоровы, – послушно повторил Ангел.

– Отлично сидим, – сказал Галя.

– Отлично сидим, – повторил Ангел. – Но мы же едем!

– Ангел! Куда вы едете?

– На дачу.

– Откуда?

– Из больнички. Говорю ж тебе: выстрел из травматики. Удачно, в мякоть, кости целы. У Гали восемнадцать швов, у Хари пятнадцать, но на руке.

Катя замолкла, переваривая услышанное.

– Может, мне поговорить с вашей женой? – спросила Алла Дмитриевна.

– Только хуже будет, – отказался Ангел.

– Кто это? – вышла на связь Катя. – Бабы?

– Женщины, – укоризненно поправил жену Ангел. – Дуня вообще не пострадала. Она нас везет. Машину водить не умеет, но старается. Алле Дмитриевне сильно пожгло руки, потому что она горячим тазиком сражалась, а Дуня одному бандиту лопатой ухо отрезала.

– Дебил, – сказал Галя.

– Кретин, – подтвердил Харя. Повернулся и сел ровно. – Дуня, не обращайте внимания, вы прекрасный водитель.

– Почему? – возмутился Ангел. – Почему я у вас всю жизнь дебил? А сами с двумя сопляками справиться не могли! С ног до головы вас порезали. Катя, конец связи!

– Ты бы ей еще сказал, что Харя утопился, – буркнул Галя.

Дуня повернула голову к Максиму Эдуардовичу, уставилась с выражением крайнего недоумения.

– Идиоматическое выражение, принятое в нашей компании, – пояснил он. – Дуня, вам лучше бы смотреть на дорогу.

Поздно сказал. Машина вильнула по колее и подскочила на ухабе. Все подпрыгнули, раненые вскрикнули от боли.

– Простите! – пропищала Дуня.

Раздалось настырное утиное кряканье – звонил телефон Гали. Дочь установила этот рингтон: «Чтобы тебе, папа, было весело».

Таня, жена Гали, потом скажет, что она «как чувствовала – с ним случилось плохое». На самом деле, Таня не переносила долгого отсутствия мужа или хотя бы его голоса, поэтому звонить дважды в день – это минимум для ее душевного спокойствия. При малейшем поводе – норма.

– Вася, как у вас дела? Хорошо добрались?

– Все отлично, Танюша. Райское место, прекрасная погода, старые друзья. Что еще нужно человеку в старости? Только знать, что и у тебя все хорошо.

– Тебе не очень удобно сейчас разговаривать? Я хотела рассказать, что у Тань-Таньки, кажется, появился кавалер.

– Извини, сейчас не очень удобно.

– У тебя голос какой-то странный. Вы там не злоупотребляете спиртным?

Ангел, которому было обидно, что не сумел так ловко поговорить с женой, перегнулся через колени Аллы Дмитриевны и рявкнул:

– Харя утопился!

– Что? – всполошилась Таня. – Это Ангел? Сказал «Харя утопился»?

Она, как и Катя, прекрасно знала смысл этой фразы – случилось что-то страшное, опасное для жизни.

Галя показал Ангелу кулак. Харя повернулся, взял у Гали телефон:

– Танюш, привет! Это Харя. Мы тут отлично сидим, только Ангел дурака валяет.

– Максик, здравствуй! – Таня в отличие от Кати так и не научилась называть его неблагозвучным Харя. – Давно не виделись.

– Преступно давно. Следующий раз Ангел обещает нас собрать всех вместе. Прощаюсь. Обнимаю тебя, чудная женщина! Эх, прошляпил я тогда в метро!

Тане показалось, что она, прежде чем телефон отключился, услышала странное. Голос Ангела: «Галя, не дергайся, швы разойдутся».

Звонки раздавались, точно выстроились в очередь. Теперь ожил Дунин телефон – отрывок из «Времен года» Вивальди. Звонил Степан.

Дуня нажала кнопку громкой связи:

– Привет! Говори быстро, я за рулем.

– Малыш, помнишь, мы купили игровую приставку? А теперь нам скидка тридцать процентов на кухонный комбайн. Малыш, ты хочешь кухонный комбайн?

«Мы» – это, мягко говоря, неточно. Степан, не посоветовавшись с Дуней, истратил деньги, ею полученные за подработку, на игровую приставку. Которая Дуне была даром не нужна.

Харя не переносил мужчин, которые называли женщин «малыш». Возможно, потому, что так отец называл маму. Если она малыш, то ты, хрен собачий, должен быть взрослым, ответственным и заботиться о ребенке. Они же, все как на подбор встретившиеся ему в жизни, разбрасывающиеся «малышами», были подонками. Начиная с папочки и заканчивая непотопляемым, потому что дерьмо, академиком, который всех «малышей» безнаказанно гладил ниже спины.

– Слушай сюда, урод! – взял телефон Харя. – Еще раз назовешь Дуню «малыш» – оторву ноги. Второй раз назовешь – оторву яйца. Третьей будет голова. У тебя, рвань позорная, сутки, чтобы собрать манатки и съехать. Все ли вам понятно, милостивый государь? – сменил лексику Харя. – Сложившееся мнение не позволяет нам допустить, что выражения иных языковых пластов даст вам возможность усвоить в полном объеме информацию и адресованные в ваш адрес карающие меры. Сутки! – повторил Харя. – А потом ты инвалид. Был на голову, станешь на весь организм.

– Что это было? – спросил Галя, когда Харя нажал «отбой».

– Кто звонил? – вторил Ангел.

Дуня не могла ответить: трясло от смеха и, чего греха таить, благодарности, а за дорогой надо смотреть, чтобы опять в колдобину не попасть.

– Дунин муж. Бывший, – ответила Алла Дмитриевна. – Не хочет подобру уматываться.

– Харя! – благодушно сказал Ангел. – Ты бы ему намекнул прямым текстом, что мы подъедем и все, что ты обещал, оторвем разом.

– Ага, – возмутился Галя, – нам только квартирного мордобоя не хватало.

– Интересная идея, – сказал Харя. – Дуня, имейте в виду – вполне осуществимая.

– Ну, вы даете, мужики! – рассмеялась Алла Дмитриевна.

Она рано благодушествовала, слушая чужие разговоры, полагая, что ее-то муж пребывает в счастливом неведении.

12

Алла Дмитриевна оставила свой телефон внуку. Муж Павел Александрович позвонил, когда они были в больнице.

Ответил внук Мотик и сразу выдал всю «важную главную» информацию:

– Дедуля, я смотрю мультики сколько влезет!

– Странно. А где бабушка?

– Она уехала с дядями, которые нашими простынями перевязаны, и чтобы свои ручки полечить.

– Мотик! Ты сейчас дома? На даче?

– Дома, но не на даче, – правильно ответил умный внук и окончательно запутал деда.

– Давай сначала. Дома?

– У бабушки Оли. Она меня пирожками кормила, но вчерашнивыми.

– Вчерашними, – автоматически поправил дедушка. – Кто-нибудь из взрослых есть рядом с тобой?

– Бабушка Оля. А дедушке Саше бабушка Оля сказала, что ее глаза не хотят его видеть и чтоб он шел… шел… дальше я не понял.

– Мотик, ты молодец. Смотри мультики. И дай, пожалуйста, трубку бабушке Оле. Здравствуйте, Ольга Егоровна! Вам удобно со мной разговаривать и рассказать, что произошло?

– Ой, Паша! Тут такое было! – Ольга Егоровна чуть не лопалась от желания рассказать кому-нибудь про случившееся. С кем поделишься? Они на Тещином Языке что на дальнем хуторе, на выселках. Слова лились из Ольги Егоровны потоком, как тесто из квашни. – На вас наехали черные рыкытиры, как в телевизоре показывали. Твоя Алла, конечно, в позу, а они-то напирают, напирают. Ангел с друзьями, хорошие мужчины, на выручку пришли. Мой-то! С берданкой! И как пульнет! Уберег Господь, ни в кого не попал. Но двоих порезали, не рыкытиров, а наших. Мы потом их простынями перевязывали. Чудные у вас простыни, Паша…