Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом Фишман Михаил

Глава 13

Драка в лодке, которую несет к водопаду. 1997

Давосский пакт трещит по швам

По профессии театральный режиссер, в первой половине 90-х Владимир Гусинский шел типичным для будущего олигарха путем: сначала небольшой кооператив по ковке медных браслетов, затем финансовый консалтинг, банк, девелопмент, близкие отношения с мэром Москвы Лужковым (в 1993–1994 годах служба безопасности Гусинского, самая многочисленная в Москве, даже помогала городским властям в борьбе с организованной преступностью). Когда в 1993 году Гусинский создавал – с подачи Григория Явлинского – телеканал НТВ, он еще видел себя девелопером и банкиром. Все изменил его конфликт с Кремлем, когда в декабре того же года в ходе силовой операции, получившей название “Мордой в снег”, по приказу Коржакова президентская охрана уложила на землю сотрудников службы безопасности Гусинского и даже сломала одному из них ребро. “Надо было показать ребятам, что к чему”, – объяснял потом цель операции Коржаков ¹, а Гусинский, опасаясь ареста, почти на полгода уехал в Лондон. “В Лондоне Гусинский смотрел телеканал Sky, – вспоминал Игорь Малашенко, – и вернулся в Москву другим человеком” ².

Отныне телевидение занимало все мысли Гусинского. Он взялся за амбициозный и очень дорогой проект на базе НТВ – спутниковое телевидение НТВ-ПЛЮС. Даже решил запустить в космос собственный спутник. Залоговые аукционы Гусинского не интересовали. О том, что залоговых аукционов больше не будет, олигархи договорились между собой еще в феврале 1996 года. “Березовский меня спрашивал: «А как же ты?» – вспоминает Гусинский. – А я говорю: я нормально” ³.

Гусинский не хотел участвовать в залоговых аукционах. “У нас был разговор, – рассказывал Малашенко, – он мне сказал: «Все, что делают [участники залоговых аукционов], – это уголовка. Они будут сидеть в тюрьме. А я не хочу». Я его спросил, на какие шиши тогда это делать. Он ответил: на кредиты. Наша капитализация будет расти быстрее, поэтому мы всегда будем в плюсе” ⁴. Финансовый план НТВ-ПЛЮС основывался на уверенности, что экономика будет расти и в стране появится мощный средний класс. С деньгами помог Газпром: Гусинский получил в долг 40 млн долларов – заем, о котором ему еще придется пожалеть в будущем. В итоге Гусинский не участвовал в приватизации – вообще – и единственный не получил награды за вклад в победу Ельцина на выборах, если не считать метровой частоты для телеканала НТВ. “Олигархи говорили, что это неправильно, – вспоминал Малашенко, – это Гусь, мы его признаем за своего. А у него ничего нет. Чего ты хочешь?” ⁵

И вот в конце 1996 года появилась идея сформировать большой телекоммуникационный холдинг на основе компании “Связьинвест”, объединявшей десятки региональных телефонных операторов, и Ростелекома, который контролировал междугороднюю и международную связь. В итоге получалась огромная монопольная структура – что-то вроде нефтяной трубы, но в сфере телекоммуникаций. Этот новый “обогащенный” “Связьинвест” остро нуждался в инвестициях: телекоммуникации, еще в основном советские, находились в плачевном состоянии. Решено было выставить на торги блокирующий пакет: 25 % плюс одна акция. Для Гусинского это был бы профильный актив. “С идеей приватизировать «Связьинвест» пришел [глава Госкомимущества Альфред] Кох, – говорит Гусинский. – Вот, есть отличный проект собрать всех операторов связи. Только надо убедить военных и спецслужбы” ⁶.

Дело было в том, что силовики выступали против приватизации “Связьинвеста”, опасаясь, что западные инвесторы смогут получить доступ к секретным линиями связи. Неформальный протокол о намерениях был подписан в Кремле, в кабинете у Чубайса, который тогда был еще главой Администрации президента. Кроме Гусинского, Чубайса и Коха участвовал в том совещании и Потанин, тогда первый вице-премьер, отвечавший за экономику. Было решено, что “Связьинвест” будет выставлен на аукцион. И конечно, всем присутствовавшим было ясно, что главный претендент на него – Гусинский. Договорились, как он вспоминает, о двух простых правилах: “Первое: кто принесет больше денег, тот и выиграл. Второе: административный ресурс не участвует” ⁷. Под административным ресурсом подразумевался прежде всего Потанин. Была достигнута договоренность, что структуры Потанина не имеют права участвовать в аукционе, в свою очередь вспоминает Кох: “Гусинский прямо показал на Потанина и сказал: «Володь, я считаю, что ты не можешь участвовать. По совокупности обстоятельств и прежде всего потому, что ты первый вице-премьер». И Потанин сказал: «Я согласен и не собираюсь участвовать». На этом и разошлись” ⁸.

Под залоговыми аукционами была подведена черта: если год назад нефтяные вышки и металлургические заводы уходили задешево, то за “Связьинвест” Гусинский был готов заплатить реальные деньги (стартовая цена “Связьинвеста” составит 1,18 млрд долларов – больше, чем государство получило за все проданные в ходе залоговых аукционов активы, вместе взятые). Для этого ему был нужен стратегический инвестор. Но в одном аукцион по “Связьинвесту” был похож на предыдущие – его победитель был определен заранее. Как годом ранее участники залоговых аукционов договаривались с менеджерами приватизируемых предприятий, так и Гусинский собирал выставляемый на продажу актив буквально своими руками. Он проделал большую работу: в течение пяти месяцев он убеждал силовиков, чтобы те согласились на приватизацию (двумя годами ранее именно силовики заблокировали первую попытку правительства приватизировать “Связьинвест”). Нашел инвестора – испанскую телекоммуникационную компанию Telefonica.

Следующая встреча состоялась в мае 1997-го: опять в кабинете Чубайса, но на этот раз в Белом доме, потому что Чубайс уже был первым вице-премьером. Гусинский хотел освежить договоренности. Он пришел вместе с Березовским. (В аукционе Березовский не участвовал, но хотел стать партнером Гусинского, когда тот выиграет. Кроме того, сделка имела большое политическое значение, а значит, Березовский просто не мог пройти мимо. В кабинете опять сидел Потанин, теперь уже не чиновник, а олигарх. Тут-то и выяснилось, что диспозиция поменялась. Потанин же не участвует, уточнил Гусинский. А почему это, парировал вдруг Чубайс. Договоренность заключалась в том, что не участвует первый вице-премьер Потанин. А теперь он не член правительства, и никто не может ему запретить. Аукцион будет честный. Кто даст больше денег, тот и победит. Точка ⁹. Такой ответ застал Гусинского врасплох. Он был уверен, что соглашение в силе. И вдруг нож в спину. Гусинский был потрясен.

Придя в себя, медиамагнат перешел к угрозам. Если Потанин будет участвовать в аукционе, то, во-первых, он, Гусинский, начнет искать на младореформаторов компромат; во-вторых, “снимет блок” на младореформаторов на телевидении. “Снять блок” означало вот что: на НТВ действует установка показывать правительство в позитивном ключе, но если они – Чубайс, Кох и товарищи – полагают, что все от них в таком восторге, то смогут убедиться в обратном ¹⁰. Это была серьезная угроза. К весне 1997 года, рассказывал Малашенко, Гусинский “озолотил свой информационный спецназ и стал напрямую отдавать указания информационной службе НТВ” ¹¹.

“Я считал, что хватит тактических уступок, – объясняет Чубайс свои действия в конфликте вокруг «Связьинвеста», – нужно было создавать прозрачные ясные правила игры, одинаковые для всех” ¹². В этой логике залоговые аукционы представляли собой тактический союз верховной власти с олигархами перед лицом коммунистической угрозы. Коммунистов победили, и теперь настала очередь олигархов. Но в логике Гусинского – и Березовского – сама внезапная смена правил игры была вопиющим нарушением правил игры: да, аукцион будет честный, но в нарушение прежних договоренностей. Ссылка на то, что Потанин больше не чиновник, представлялась им формальной уловкой.

Год назад они, олигархи, позвали Чубайса провести предвыборную кампанию Ельцина, потому что тот поддерживал ровные отношения со всеми крупными предпринимателями и все ему доверяли. Теперь же в стане Березовского и Гусинского крепло убеждение, что Чубайс заключил союз с Потаниным. Появилась версия, что Чубайс решил двигать Потанина в президенты, либо, наоборот, решил при помощи Потанина сам стать президентом. (Как раз тогда Потанин купил две влиятельные газеты – “Известия” и “Комсомольскую правду”, – и все стали обсуждать его политические амбиции.) Сам Потанин был сильно недоволен, когда его выставили из правительства, не без участия, как он подозревал, Березовского. Березовский в свою очередь насторожился, когда в мае 1997 года структуры Потанина вдруг попытались перекупить у него “Сибнефть”, нефтяную компанию, под акции которой он дал кредит на залоговом аукционе в конце 1995-го и уже считал своей собственностью.

Все указывало на то, что весной 1997 года Давосский пакт, обеспечивший мир между олигархами и победу Ельцина на выборах – “олигархический колхоз”, как его еще тогда называли, – уже трещал по швам. “Равновесие между крупнейшими финансово-промышленными группами России нарушено: реальностью становится тотальное обострение конкуренции”, – констатировала в мае газета “Коммерсантъ” ¹³. Эйфория от победы на выборах вскружила победителям голову: все хотели теперь получить все и сразу. Олигархи снова боролись между собой за новые куски собственности и политическое влияние. Березовский и Гусинский внушали особые опасения: у них в руках два центральных телеканала, оружие массового поражения, эффективность которого доказали президентские выборы. А отдать им телекоммуникационную инфраструктуру – значит и вовсе отдать им контроль над медиапространством. Об этом прямым текстом говорил Альфред Кох: “Я, например, считаю, что Гусинского с Березовским вообще опасно подпускать к «Связьинвесту», потому что эта отрасль сильно замкнута на телекоммуникации, а там они и так очень сильны. Если мы им еще и «Связьинвест» отдадим, они будут печь президентов каждые четыре года, как пирожки” ¹⁴.

Самого Чубайса, очевидно, не устраивала роль нанятого менеджера при миллиардерах: ведь это он их, олигархов, создал, он открыл перед ними захватывающие перспективы, а не наоборот. И когда Потанин тоже нашел инвестора – все того же Джорджа Сороса – и выразил желание поучаствовать в аукционе, Чубайс, как говорил Малашенко, “решил разгромить коалицию [Березовского и Гусинского] и найти новую точку опоры” ¹⁵. Речь шла о том, кто отныне будет диктовать правила игры – Чубайс и его команда или союз Березовского и Гусинского.

Битва за “Связьинвест”

“«Связьинвест» стал последней каплей, – говорил потом Березовский, – не было бы ее, была бы иная” ¹⁶. Но весной 1997-го именно “Связьинвест” давал идеальный casus belli: концепция честных торгов идеологически безупречна, и чем дороже будет стоить “Связьинвест”, тем легче будет правительству затыкать дыры в бюджете. Политическая борьба мгновенно получила идеологическое измерение: каково место крупного бизнеса в управлении Россией? Какова роль государства в отношениях с бизнесом? Через несколько месяцев, когда в боях за “Связьинвест” уже будет пролито много крови, Немцов расскажет о выборе между тремя типами капитализма, перед которым стоит Россия, два из них столкнулись в битве за “Связьинвест”: “Какой капитализм нужен России? Вот каков сейчас выбор. Первый капитализм – номенклатурно-бюрократический. Автор этого капитализма – Лужков. Лозунг этого капитализма: «Вся власть, собственность и деньги принадлежат чиновничеству». Второй – олигархический. Его автор – Березовский. Вся власть, собственность и деньги принадлежат узкой группе корпораций, компаний, людей, но не бюрократии… А оптимален для России, на мой взгляд, народный капитализм. Административная власть – избранникам народа, собственность и деньги – как можно большему количеству граждан” ¹⁷.

Немцов всем сердцем поддерживал Чубайса. Даже, как вспоминает Юмашев, был гораздо активнее – “играл первую скрипку”, – когда они вдвоем с Чубайсом приехали к нему в начале июня с идеей провести честный аукцион. “Вы, москвичи, привыкли так жить, но это никуда не годится”, – с жаром настаивал Немцов. Юмашев был против. Он рисовал перед ними картины их будущей неизбежной войны с олигархами: как два терминатора, схватившись между собой, разнесли вдребезги торговый центр, так и они разнесут страну, а крайним останется Ельцин. Не торопитесь, отдайте “Связьинвест” Гусинскому, убеждал Чубайса и Немцова Юмашев. “Давайте мы сейчас соберем весь бизнес, – говорил он. – Если нужно, Борис Николаевич примет участие. Если не надо, мы втроем их соберем и скажем: этот конкурс у нас будет последний. Все-таки из-за того, что Гусинский некий путь прошел, то мы, понимая, что правила игры нужно менять, проведем этот конкурс так, как проходили конкурсы до этого. Гусинский должен как бы выиграть, понимаем мы” ¹⁸. Чубайс был непреклонен: действовать надо быстро, здесь и сейчас, а не резать хвост кошке по частям, иначе ничего не получится.

Чубайс сознательно взрывал остатки согласия в Совете директоров России, объявляя Гусинскому и Березовскому новые правила игры. Это было не только объявление новых – честных – правил. Это было объявление войны. Но в воздухе висел закономерный вопрос: что будет дальше? К чему эта война приведет? “Я говорил: если это произойдет, то у нас через месяц правительства молодых реформаторов уже не будет, – вспоминает Юмашев. – На что Толя и Борис говорили, что это не так. Наоборот, на этом примере мы сейчас сможем продемонстрировать нашу силу, наши возможности. Вот такого игрока мы поставим на место, и это будет важнейший элемент усиления власти, и после этого будет гораздо легче работать” ¹⁹.

Официально аукциону дали ход в конце мая. 23 июня начался сбор заявок, вскрытие пакетов назначили на пять часов дня 25 июля. В пул Потанина, которому активно помогал инвестиционный банкир Борис Йордан, вошли ряд иностранных банков и Джордж Сорос (отказавшись от инвестиций в Газпром, Сорос решил вложить миллиард долларов в “Связьинвест”). План Потанина был чисто спекулятивным. Он выступал как портфельный инвестор, чтобы затем перепродать актив стратегическому инвестору. Гусинский, наоборот, собирался развивать “Связьинвест”. Он шел на аукцион вместе с Telefonica, которая и должна была управлять компанией в случае победы.

Гусинский и Березовский не оставляли надежды, что с Чубайсом и Потаниным удастся договориться. За два дня до аукциона, 23 июля, когда Потанин наконец официально объявил, что участвует в конкурсе, два олигарха предприняли еще одну попытку решить дело миром. Они прилетели в Сен-Тропе на Лазурном Берегу Франции на встречу с Потаниным и Чубайсом. Дэвид Хоффман подробно описывает эту встречу. Чубайс был непреклонен, олигархи угрожали. “Ты доводишь дело до войны”, – предупреждал Березовский. Чубайс стоял на своем: “Вы не можете диктовать условия государству”. Из Сен-Тропе они улетели ни с чем. Затем Гусинский пытался договориться с самим Потаниным. Как пишет Хоффман, в последний раз они встретились за два часа до аукциона и обсуждали цену, причем, по словам Гусинского, Потанин назвал ему сумму своей заявки. На всякий случай Гусинский решил добавить еще 200 млн долларов к своей ставке, но столкнулся с неожиданной проблемой: компания Telefonica, его основной партнер по сделке, просто не успевала утвердить новую заявку за оставшиеся полтора часа. Но все равно он считал, что выиграет ²⁰.

Утром в день аукциона пиар-менеджер Гусинского Сергей Зверев написал триумфальный пресс-релиз. В пресс-релизе отмечалось, что Группа “МОСТ” удовлетворена своей победой и готова дальше развивать “Связьинвест” вместе с “ОНЭКСИМ-банком”, то есть с Потаниным. Пресс-релиз, по словам Зверева, был согласован в том числе и с ним. Это была пятница, на следующий день Зверев должен был ехать в отпуск, байдарки для похода были уже сложены, и ближе к вечеру он отправился домой собирать вещи – в полном спокойствии и не дожидаясь итогов аукциона. И вдруг ему позвонил Гусинский:

– Мы проиграли.

– Как так?

– А вот так ²¹.

“Потанин, который должен был дать меньше, дал чуть-чуть больше и выиграл. Обманул”, – утверждал потом Петр Авен, в прошлом министр гайдаровского правительства, а в это время уже совладелец Альфа-банка ²². Но даже если это было так, сам аукцион действительно прошел честно. Никто не мог заранее назвать победителя – ни Гусинский, ни Потанин, ни Чубайс. Когда в пять часов дня конверты торжественно были вскрыты, оказалось, что Telefonica и Гусинский предложили 1,71 млрд долларов, а Сорос и Потанин – на 165 млн больше. В истории российской приватизации это был абсолютный рекорд. “И вот так, – в словах Зверева практически не чувствуется ирония, – мы проиграли страну” ²³.

Сто тысяч долларов за книгу

Уступить актив, в который было вложено так много сил? Терпеть такое унижение от Чубайса? Гусинский поначалу был вне себя. В тот вечер, 25 июля, он и Малашенко были в Испании, в Сотогранде, где Гусинский и его соратники обзавелись недвижимостью. Малашенко стоило больших усилий его успокоить: “Я ему вечером втолковывал: наплевать и забыть. Ушел «Связьинвест», и бог с ним. Будут еще другие возможности. Конечно, Чубайсу мы этого не забудем, он нас реально кинул. Но ведь формально все верно? Верно. Не будем начинать войну. Проехали” ²⁴.

Гусинский, поостыв, согласился с доводами Малашенко: и правда, бог с ним, со “Связьинвестом”. Но они забыли про Березовского. Тот, хотя и не имел отношения к аукциону, и не думал сдаваться. У него набежал свой счет – и к Потанину, и к Чубайсу, и к Немцову. Березовский пошел в атаку. С его подачи на следующий день после аукциона телеведущий Первого канала Сергей Доренко – скоро он получит признание как главный телекиллер страны – обвинил Альфреда Коха в том, что тот как глава Госимущества продал пакет акций “Связьинвеста” людям с сомнительной репутацией – Йордану, Соросу и Потанину. Немцов к тому моменту уже успел одобрить итоги аукциона – бесплатных приватизаций больше не будет, кто больше дал, тот и выиграл, – и ему тоже досталось: “Немцов ведет себя как таракан, которого посыпали дустом – злобно дергается и суетится” ²⁵.

Это было в субботу. В понедельник ведущие банкиры страны и Чубайс собрались в офисе Гусинского, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. “Вот как по телевизору показывают бандитские сходки с авторитетами – это была такая олигархическая сходка”, – вспоминал присутствовавший на ней Авен. Пункт в повестке дня был единственный: чрезмерное усиление Потанина. Позицию банкиров изложил Фридман: к самому конкурсу претензий нет, но “нельзя позволять одному из банков так далеко уходить в отрыв”. Все высказались за то, чтобы отдать “Связьинвест” Гусинскому. “Кончилось это скандалом, – рассказывает Авен. – Потанин сказал, что ничего не отдаст. Чубайс его, в общем, поддержал” ²⁶.

Вплоть до сентября Березовский пытался уладить дело, лоббируя новый конкурс по “Связьинвесту”. Совещался с Юмашевым и Дьяченко, те уговаривали Чубайса – безрезультатно. Одновременно оба телеканала – и ОРТ Березовского, и НТВ Гусинского – вместе с принадлежавшими олигархам газетами обрушились на правительство. Обличаемые в сговоре Кох и Потанин стали в эти дни главными героями на телевидении, их поносили в хвост и в гриву. Страна погрузилась в политический кризис.

Первым через неделю с лишним после аукциона свою порцию компромата получил Немцов. Близкий знакомый Гусинского журналист Александр Минкин опубликовал запись прослушки телефонного разговора Немцова с Сергеем Лисовским, издавшим в Германии его книгу “Провинциал” ²⁷. Дело происходило в мае того же года. Немцов только что пробил у Ельцина указ об обязательном декларировании доходов чиновниками, но попал в глупую ситуацию. Он не может опубликовать собственную декларацию, потому что так и не получил причитающийся ему гонорар: он ее сейчас заполнит, а потом его обвинят в том, что он скрыл свой доход. Немцов кричал на Лисовского: “Будет международный скандал… Этот вопрос стал чисто политическим”, “Вы меня подставляете, бл… на ровном месте”. Гонорар Немцова и его помощницы, как в той же статье пишет Минкин, составил 100 тысяч долларов – за эту сумму Немцов уступил права на издание книги за границей.

К середине 90-х годов, когда у людей в России появились деньги, чиновники попали в абсурдное положение: стоимость принимаемых ими решений исчислялась миллионами, а то и десятками миллионов долларов, тогда как сами они получали копейки. Жить так, как по статусу должен жить министр, на официальную зарплату было невозможно. Например, Немцов от государства получил квартиру (в собственность), дачу, бесплатный проезд на транспорте и т. д. Но содержать ту же дачу на свой вице-премьерский оклад он не мог, и Раиса, его жена, переехав к нему из Нижнего Новгорода, вскоре отправилась в Кремль с коммунальными счетами в руках: как прикажете это все оплачивать с немцовской зарплаты? Не могли Немцовы себе позволить и покупку необходимой одежды: для приемов и официальных визитов Раиса одалживала гардероб у подруги.

Немцов, с его щепетильностью, не готов был получать довесок к зарплате от какого-нибудь крупного бизнесмена, что в целом для государственного аппарата уже стало обычной практикой. Контракт на книгу “Провинциал” с издательством “Вагриус” Немцов заключил в январе 1996-го, когда был еще губернатором, на прилавках она появилась в начале апреля – когда он уже был в Москве и его имя было у всех на устах. “Прекрасно помню, как 15 апреля на пятилетии «Вагриуса» в Центральном доме литераторов Боря был главной звездой вечера”, – вспоминает один из основателей издательства Владимир Григорьев ²⁸. И конечно, Немцов воодушевился, когда узнал от Григорьева, что какая-то швейцарская компания предлагает перевести его книгу на разные языки, издать ее во всем мире и заплатить Немцову гонорар 100 тысяч долларов. “Какие-то странные ребята”, – добавил Григорьев.

Скоро выяснилось, что “странные ребята” – это швейцарская компания “Трансрейл”, фактически монополизировавшая расчеты за международные перевозки российских железных дорог. Схема была очень простая: с иностранных компаний “Трансрейл” получал за транзит валюту, а с железными дорогами расплачивался по внутренним ценам. “Так нам, уродам, и надо”, – обреченно развел руками Черномырдин, когда Немцов раскопал, куда уходит транзитная выручка железных дорог, и показал ему свои выкладки. И теперь “Трансрейл” предлагал Немцову 100 тысяч долларов в виде гонорара за книгу. Конечно, это было неприемлемое предложение. “Пусть они издают книгу, брать у них я ничего не буду, – сказал Немцов Григорьеву, – но деньги мне очень нужны”. Желая помочь Немцову, Григорьев обратился к Лисовскому, и вместе они собрали Немцову такой же гонорар – о нем-то и узнал Минкин. “Мы просто хотели поддержать молодого вице-премьера, – говорит Григорьев, – чтобы его не запутали олигархи” ²⁹.

Что такое компромат?

Что публикация книги, во-первых, может быть источником серьезного дохода, а во-вторых, может служить интересам, не связанным с книгоизданием, было понятно с тех пор, как Березовский, стремясь проникнуть в ближний круг Ельцина, издал его мемуары. Но Ельцин мировая величина, а президентские мемуары – признанный жанр. Для многих чиновников публикация книги превратилась в удобную возможность конвертировать серые деньги в белый заработок – такой, который можно было потом указать в декларации о доходах и спокойно тратить. Например, Сергей Алексашенко рассказывал, что ему предлагали похожую процедуру – оформить выплату как гонорар за книгу, – когда он работал в Минфине еще в 1995 году.

Придраться к гонорару Немцова было трудно. В своей статье Минкин обвинил Немцова в использовании служебного положения в личных целях, зацепившись за другую немцовскую реплику из прослушки: “Я – автор указа и не могу заполнить [декларацию]. Я сейчас прошу Бориса Николаевича, чтобы он попридержал указ из-за вас”. Навредить Немцову это не могло. Но постскриптумом к той прослушке Минкин приписал буквально одну фразу – про то, что вице-премьер и глава Минкомимущества Альфред Кох тоже получил 100 тысяч долларов от какой-то швейцарской фирмы за какую-то книгу про приватизацию в России.

Кох попал в более сложное положение: не только сам он не был популярным на всю страну политиком, но и швейцарская – опять швейцарская! – фирма, которая взялась за издание его рукописи, окажется связана с “ОНЭКСИМ-банком” Владимира Потанина (это выяснится уже осенью).

Так Кох пал первой жертвой битвы за “Связьинвест”. В истории за ней закрепится название “война банкиров”[22]. Через три дня он ушел в отпуск, но перед этим оставил на столе у своего шефа, Чубайса, заявление об отставке. “Я написал заявление по собственному желанию, – вспоминает Кох, объясняя свой шаг тем, что разочаровался во власти и конкретно в президенте Ельцине, который стал игрушкой в руках своего окружения. – И, уезжая, оставил заявление Чубайсу: хочешь, дай ход, не хочешь, не давай” ³⁰. Впрочем, шансов выстоять в этой борьбе у Коха, судя по всему, не было никаких. “Весь скандал со «Связьинвестом»… связан с тем, что некоторые банки, видимо, ближе душе того же Коха, – такими словами, солидаризуясь с Березовским и Гусинским, Ельцин провожал Коха в отставку. – Так не полагается. Надо, чтобы все было честно” ³¹.

Однако сдавать своих вице-премьеров-младореформаторов Ельцин не собирался – как и отменять итоги аукциона. “Я устал вас защищать”, – сердился он на Немцова на одной из встреч, но говорил ему при этом: “Они [олигархи] – никто, я их знать не знаю. Вы – правительство” ³². Поскольку компромата на Немцова не было, телеканал НТВ изображал его балбесом, мишенью стал его неформальный, слишком свободный стиль поведения. На глазах у телезрителей и читателей легкость превращалась в легковесность, бесшабашность – в дурость, неформальность – в пустозвонство. НТВ высмеивал его за указ о “волгах”, снова пошли в ход кадры, на которых Немцов, нарушив дипломатический протокол, встречал на летном поле президента Азербайджана Гейдара Алиева в белых штанах. Дело было еще в июле, стояла страшная жара, Черномырдин вдруг позвонил и поручил срочно встретить Алиева, а у Немцова не было с собой костюма, и он поехал в аэропорт в чем был. “Почему вы вообще на работу в таком виде являетесь?” – рычал потом на него Ельцин по телефону ³³.

Доренко на телеканале ОРТ действовал еще проще. Поскольку Немцов всегда и везде появлялся как минимум с двумя девушками, на НТВ, вспоминал Малашенко, “давали указания операторам, чтобы обрезали кадр так, чтобы свести количество девушек хотя бы к одной” ³⁴. Доренко поступал наоборот: какие-то девушки изображали в его эфире стриптизерш, которых якобы вызывали к себе Немцов и Потанин “не для просмотра эстетического, а для своего удовольствия”. “Стриптизерши обнажались перед Немцовым и Потаниным на специально построенном подиуме над бассейном. – В телеэфире Доренко, как он умел, смаковал каждое слово. – В распоряжении нашей коллеги Елены Эрикссен оказалась видеопленка, на которой Немцов резвится среди красавиц. При этом как красавицы, так и Немцов были без бикини” ³⁵.

Ельцина спрашивали, не беспокоят ли его участившиеся нападки на Немцова. Беспокоят, отвечал Ельцин, это же его выдвиженец.

С сентября война между олигархами и правительством разгорелась с новой силой. Березовский потерял надежду договориться с Чубайсом и направил свои штыки – то есть своих журналистов – уже лично на него. В принадлежавшей Березовскому “Независимой газете” под псевдонимом Ульян Керзонов[23] появился текст под заголовком “Чубайс стремится к полному контролю над Россией”, ни много ни мало обвиняющий Чубайса в попытке переворота ³⁶. Большевик Чубайс, писала газета, продвигает в президенты Потанина и держит Немцова на запасном пути, на тот случай, если что-то пойдет не так. Телеканал НТВ тут же подхватил тему.

Немцов и Чубайс пошли в контратаку. В прессу просочились слухи, что они идут к президенту, чтобы добиться отставки Березовского с поста замсекретаря Совета безопасности. Но олигарх успел достучаться до Ельцина первым, и тот перед самой встречей дал понять под камеры, что увольнять Березовского не планирует. “Отношения Березовского и Татьяны Дьяченко, Березовского и Валентина Юмашева из просто хороших превратились в доверительные, – писала в то время газета «Коммерсантъ», – позиции Березовского на ОРТ крепки как никогда” ³⁷.

Ельцин демонстрировал одну из главных своих властных черт – в острых ситуациях он старался лавировать между группами интересов. В корпорации Россия он был председатель совета директоров, а не генеральный директор, не столько верховный правитель, то есть глава исполнительной власти, сколько арбитр, поддерживающий баланс сил внутри элиты. Он опять искал компромисс. Ельцин вряд ли отчетливо представлял себе, с чего начался конфликт вокруг “Связьинвеста”, но, очевидно, сознательно не хотел присуждать победу ни одной из сторон.

В середине сентября Ельцин предпринял еще одну попытку решить дело миром. Он встретился с банкирами – впервые с тех пор, как принял их полтора года назад, на старте предвыборной кампании. Гусинского посадили прямо напротив Ельцина. Ельцин Гусинского недолюбливал всегда, а теперь оказался из-за него в центре политического кризиса.

– Это вы распространяете компромат на членов правительства? – зло обратился Ельцин к Гусинскому.

– А что такое компромат, Борис Николаевич? – быстро нашелся Гусинский. – Либо это правда, и тогда это вопрос к членам правительства. Либо это ложь, и тогда это просто ложь ³⁸.

Ельцин не стал продолжать этот разговор. Встреча с банкирами кончилась ничем. “Одни надеялись, что Борис Николаевич поставит на место Гусинского, – вспоминает Юмашев. – А Борис Николаевич в конце встречи просто общие слова сказал: я правительство в обиду не дам, прошу вас быть ответственными, надо всем вместе думать о будущем России” ³⁹. По итогам встречи роль посредника между сторонами решено было доверить Ходорковскому, тот выступил за новый конкурс, Чубайс опять сказал “нет”. Ельцин, по его собственным словам, почувствовал, что “уперся в стену”. В это время прокуроры уже интересовались пресловутой книгой Коха, а параллельно информагентства, ссылаясь на осведомленные источники, пугали новой волной компромата на двух первых вице-премьеров и их соратников в правительстве. Тучи сгущались. Было понятно: вот-вот грянет гром.

“Сов. секретно. Передаю эстафету”

Важной чертой бесконечных конфликтов, в которые погрузилась российская элита в 1997 году, было понимание, что они никому не грозят смертельным исходом. На кону стояли реальные интересы – и политические, и финансовые, – кто-то выигрывал, а кто-то нет, но игра продолжалась. Журналисты разделились на враждующие лагеря по чисто корпоративному принципу, крупные СМИ в руках олигархов превратились в рупоры пропаганды, но на сцене присутствовали самые разные игроки. Политическая жизнь по-прежнему была открыта и полна возможностей.

Усилия младореформаторов как будто начали приносить плоды. К октябрю им было чем похвастать. “Россия в полушаге от начала реального экономического роста”, – объяснял Чубайс депутатам ⁴⁰. Впервые за все ельцинские годы российская экономика продемонстрировала позитивную динамику, пока еще слабую – в 1997 году ВВП вырос на 1,4 процента, – но вселявшую надежду, что дно пройдено. Да, налоги по-прежнему собирались плохо, однако летом правительство выплатило долги по пенсиям, к осени рассчиталось с военнослужащими – как раз благодаря продаже “Связьинвеста”, – а к зиме вернуло долги бюджетникам. “Я очень хорошо помню, – говорит Олег Сысуев, – как к концу 1997 года, перед новогодним приемом в Кремле, Чубайс доложил Борису Николаевичу, что долги по заработной плате закрыты” ⁴¹.

Из-за сопротивления оппозиционного большинства правительство не могло провести через Думу ни одну намеченную реформу, однако их вектор оставался неизменным. Инфляция была практически на нуле, Россия вступила в Лондонский и Парижский клубы[24], вошла в Большую семерку, превратив ее в “восьмерку”, росли и фондовый рынок, и даже важнейшие социальные показатели, такие, например, как продолжительность жизни или раскрываемость преступлений. В конце октября Чубайс уже полагал реальным достичь 7–8-процентного роста в перспективе двух – четырех лет. Даже в январе следующего года Немцов все еще будет уверять, что экономический рост “неизбежен, как восход солнца”, и будет ждать 4–5-процентного увеличения ВВП.

Продвижение вперед было заметно не только по скучным цифрам статистики. Появлялись новое кино и новая музыка, новые клубы и новые тренды. Москва, еще аляповатая и полусоветская, тем не менее становилась модным городом. Перемены, новый ритм чувствовались во всем. В конце туннеля забрезжил свет: еще немного, и Россия войдет в колею, а там, впереди, будущее – процветание и особое, но достойное место в клубе больших держав. Маршрут был хоть и тернист, но прочерчен четко: Россия видит себя частью Европы и современного Запада.

Немцов был по-прежнему на коне. В начале сентября, через полгода после приезда в Москву, как отмечали социологи из Фонда “Общественное мнение”, на гипотетических президентских выборах он “имел бы наибольшие шансы выйти во второй тур и более широкие, чем у конкурентов, возможности увеличить свой электорат во втором туре” ⁴². Немцов, как и прежде, был фаворитом и преемником. 10 октября, прилетев во Францию, Ельцин впервые четко сказал: это его последний срок, и он надеется, что его сменит “молодой, энергичный и боевой демократ” ⁴³. Ага, понятно, кивали журналисты, фамилия из шести букв.

Как раз накануне визита во Францию Ельцин подарил Немцову их общую фотографию с подписью: “Сов. секретно. Передаю эстафету. Ельцин”. (Когда Немцов показал ее Чубайсу, тот посоветовал ему спрятать фотографию подальше и никому не показывать.) Да и все видели, как он Немцову доверяет и благоволит. Они часто рядом, Немцов сопровождает его в поездках – и по стране, и за границу, – общается с президентом почти на равных, без придыхания и заискивания. “Оба были в чем-то похожи – даже, наверное, внешне. Оба высокие, статные, независимые”, – вспоминает дочь Ельцина Татьяна Юмашева ⁴⁴.

Немцов был непосредственнее Ельцина, но оба были веселыми людьми. Ельцин любил подшутить над Немцовым: когда-то в отместку за Шеннон отправил его пьяным в телеэфир, а в декабре 1997 года, во время визита в Швецию, пригубив шампанского на приеме у шведского короля, на торжественном ужине принялся сватать Немцова в мужья кронпринцессе Виктории, да еще после ужина норовил посадить их в одну карету. “Всем было очевидно, что это шутка, – вспоминает тогдашний пресс-секретарь президента Сергей Ястржембский. – Он, как только видел Немцова, начинал улыбаться, потому что совершенно явно эта мысль и сам этот розыгрыш доставляли ему большое удовольствие” ⁴⁵.

В другой раз, еще перед Швецией, Ельцин взял Немцова в Красноярск на встречу “без галстуков” с японским премьер-министром Рютаро Хасимото. “Мы договорились называть друг друга по имени: Борис и Рю”, – говорил Ельцин и после совместной прогулки на катере по Енисею, уже заметно устав, внезапно решил отдать Японии Курильские острова. Это был скандал. Проблема Южных Курил висела над российско-японскими отношениями с конца Второй мировой войны, и ее нельзя было решать на ходу. Немцов с Ястржембским буквально сползли с кресел, когда это услышали, и Немцов потом едва не стоял перед Ельциным на коленях, уговаривая его передумать. В итоге Ельцин дал им обоим ночь на решение курильского вопроса и так и сказал Хасимото, похлопывая Немцова по плечу: сейчас ребята подумают и предложат варианты. Хасимото тут же предложил подключить к брейнстормингу японского посла, но Немцов с Ястржембским тактично уклонились от предложения. “Все разошлись, – вспоминает Ястржембский, – я поворачиваюсь, смотрю, у Бори глаза квадратные, рот перекошенный, он говорит: «Серега, мы пропали. Это государственная измена. Это нарушение Конституции»” ⁴⁶.

На следующий день они аккуратно спустили историю с Курилами на тормозах – во многом благодаря умению Немцова ладить с Ельциным. По выражению Ирины Хакамады, перешедшей из депутатов в команду младореформаторов в правительстве, Немцов единственный умел “отзеркаливать” Ельцина, то есть говорить с ним на его языке. Хакамада рассказывает такую историю. В феврале 1998 года, когда Ельцин отправился в Италию, Немцов договорился, “по большому блату”, что она полетит в Рим основным бортом, вместе с президентом, чтобы во время полета попробовать уговорить его поддержать ее предложения по развитию малого бизнеса. Все сели, Ельцин поднялся на борт и прошел в свой салон, и Немцов сразу пошел за ним: “То есть он был очень близкий человек, он ходил к президенту в любой момент”. Проходит какое-то время, Немцов выходит из ельцинского кабинета и зовет Хакамаду: давай, пошли. “Я вхожу. Сажусь, – рассказывает Хакамада. – А у Бориса Николаевича уже проблемы со здоровьем, замедленные реакции и так далее. Он наклонился вперед, смотрит на меня, и глаза у него как у удава. Очень пристальный взгляд. И я… и я растерялась. Потому что в этих глазах не было ничего человеческого. Но и нечеловеческого тоже не было. Просто вот я – кролик, а он – удав. И удав смотрит, думает: то ли глотать, то ли не глотать? Я на нервной почве начала выдавать все, что я выучила. Борис Николаевич, в Италии 90–100 процентов экономики обеспечивает малый бизнес. Пауза. Затем он: «Знаю!» Я дальше что-то говорю. Он опять на меня смотрит: «Понятно». Думаю: ну, все, мне конец. И Немцов тут же понял: не получается. Он сел рядом со мной и стал смотреть на Бориса Николаевича. В этот момент его лицо стало копией Ельцина. Он выпучил свои глаза, нагнулся вперед, смотрел ему в глаза и начал говорить очень медленно. Борис Николаевич, вот пакет. Здесь три соглашения. Это все ее. Нам нужно. Мы это подпишем. Вот папка. То есть на самом деле его влияние было огромным”.

Круговая оборона

В октябре на фоне набирающей обороты банковской войны Ельцин получил еще один полноценный кризис – в отношениях с парламентом. Дума во главе с коммунистами отвергла проект бюджета и решила выразить недоверие правительству. Спикер Думы Геннадий Селезнев так и объяснял: поскольку по Конституции отдельно проголосовать за недоверие Чубайсу и Немцову нельзя, приходится ставить вопрос о главе правительства, а эти двое “могут руки в брюки и улыбаться” ⁴⁷.

Парламентский кризис растянулся на две недели, но главной мишенью для оппозиции на самом деле были не Чубайс и Немцов, а Ельцин. Коммунисты уже отошли от своего поражения в 1996 году. И именно в тот момент, в октябре-ноябре 1997 года, вспоминает Сергей Дубинин, тогда председатель Центрального банка, почувствовав слабость президента и погрязшего в скандалах правительства, парламент снова взял на вооружение принцип “чем хуже, тем лучше” и стал саботировать все исходящие от исполнительной власти инициативы ⁴⁸. На глазах возрождался конфликт с Верховным советом пятилетней давности: коммунисты опять шли войной на Ельцина.

По новой ельцинской Конституции, после вынесения вотума недоверия правительству президент был вправе либо отправить в отставку правительство, либо распустить Думу и назначить новые выборы. Пока Немцов отговаривал от участия в вотуме фракцию Григория Явлинского – безуспешно, – Черномырдин и Чубайс выступали перед депутатами: если им так приспичило, правительство готово к отставке. Ельцин, подключившись к переговорам – а любые переговоры с Думой он воспринимал как унижение, – выразил готовность пойти ей навстречу в некоторых вопросах. Парламент отозвал вотум недоверия и пообещал принять бюджет в обмен на ряд серьезных уступок, но передышка между военными действиями оказалась недолгой: в ноябре Дума снова заблокировала бюджет. Переубедить депутатов было уже невозможно.

На другом фронте Немцов и Чубайс проиграли очередное сражение еще в начале октября, когда Немцов вместе с Ельциным торжественно открывали в Нижнем Новгороде Нижегородскую ярмарку. За несколько дней до этого в прессе появились сообщения, что президент планирует выступить с историческим заявлением. Эти слухи были близки к истине. Немцов убедил Чубайса, и они вдвоем написали Ельцину письмо. В письме они уговаривали его громко и публично объявить “Новый курс для Новой России, сравнимый разве что с «новым курсом» Рузвельта”. “Мы не можем допустить, – писали президенту Немцов и Чубайс, – чтобы российский капитализм, уже преодолевший свои первоначальные, «дикие» формы, успел переродиться в олигархический, антинародный. На смену «бандитскому» капитализму в России должен прийти демократический, поистине «народный капитализм», выгодный большинству россиян. На месте немногочисленных «новых русских» должен вырасти многомиллионный «средний класс». Мы понимаем «народный капитализм» для России как: общество равных возможностей, общество без «кричащих» богатства и нищеты; общество, в котором главным фактором стабильности является широкий «средний класс»; новый экономический и общественный порядок, который выгоден абсолютному большинству россиян; общество, в котором интересы крупного, среднего и мелкого капитала сбалансированы таким образом, чтобы обеспечить неуклонный экономический рост” ⁴⁹.

Это был бы мощный символический жест: Ельцин декларирует платформу народного капитализма, и не где-нибудь, а на родине Немцова и вместе с ним. Он поддерживает младореформаторов в их борьбе с олигархами, а за Немцовым закрепляет статус преемника.

Однако новый курс так и не был объявлен – текст был похоронен в кремлевских кабинетах. Со слов Виктора Аксючица, который помогал Немцову его писать, Юмашев уговорил Ельцина отложить выступление под тем предлогом, что время и место выбраны неудачно: почему сейчас? Лучше под Новый год. Почему в провинции? Лучше в Москве ⁵⁰. (Юмашев это опровергает: во-первых, такое выступление просто не готовилось, в планах его не было; во-вторых, у Немцова и Чубайса был прямой доступ к Ельцину, и при всем желании он не мог бы им помешать.) В Нижнем Новгороде Немцов оправдывался перед журналистами: нет, ничего такого не планировалось, это все домыслы. От написанной речи остались лишь общие размышления Ельцина о среднем классе, который должен стать основой экономического развития.

Однако на фоне разразившегося в ноябре книжного скандала эта история не значила ничего. 27 октября, возвращаясь из командировки в Лондон, Чубайс прямо на борту самолета рассказал журналистам, что он и его соратники в правительстве “как группа частных лиц подготовили фундаментальную монографию” о российской приватизации. Журналисты недоумевали: что за книжка? О чем речь? Хотели успеть к 1 октября, пятилетию приватизации, опоздали, объяснял Чубайс, но месяца через полтора-два книга будет готова, а 95 % гонорара поступят в специальный фонд защиты частной собственности, который как раз учреждается ⁵¹.

Чубайс играл на опережение, чтобы выбить козыри из рук противника. Он обращался к двум адресатам: общественному мнению и президенту Ельцину.

Книжный скандал

Вечером во вторник, 4 ноября, Чубайс и Немцов приехали в подмосковную резиденцию Ельцина в Горках. “Борис Николаевич, готовится мощный накат на правительство. Это будет большой политический кризис”, – начал Чубайс. С собой Немцов и Чубайс снова принесли проект указа об отставке Березовского с поста заместителя секретаря Совета безопасности. Березовский использует свою должность в собственных интересах – деловых и политических, – а также для борьбы с правительством. Информационную войну против правительства надо заканчивать. “Если вы уберете Березовского из Совета безопасности, он моментально потеряет свой вес, его мнение никого не будет интересовать, конфликт закончится” – так их аргументы потом описывал сам Ельцин ⁵². Ельцин сначала слушал, потом вызвал Юмашева и спросил его мнение. Тот возражал: наоборот, конфликт обострится. Немцов снова принялся убеждать Ельцина: “Я ему так и сказал: «Борис Николаевич, вы либо меня убираете, либо Березовского, я с ним работать не буду». Он мне говорит: «Вы мне только не ставьте ультиматумов. Где решение по Березовскому?» Я говорю: «Вот решение». Он берет эту бумагу, ручку, зачеркивает слово «указ», у меня прям волосы дыбом встают, я говорю: «Что вы делаете, можно узнать?» Он говорит: «А почему я должен Березовского снимать указом?» Я говорю: «Как почему?» – «Кто он такой, чтобы его указом снимать? Я его сниму распоряжением. Вы не против?» Пишет: «распоряжение»” ⁵³.

Так была одержана победа над Березовским. Однако торжествовали младореформаторы недолго. Через несколько дней подробности книжной сделки изложил все тот же журналист Минкин: Чубайс, Кох (снова) и еще трое членов команды Чубайса в правительстве и в Кремле получили за книгу по 90 тысяч долларов каждый, в сумме 450 тысяч, и это, объявил Минкин, не что иное, как “скрытая форма взятки” ⁵⁴.

Как рассказывал потом Гусинский, “дело писателей” случилось только потому, что кто-то ненароком услышал разговор действующих лиц в ресторане. Опровергнуть это невозможно, но тот факт, что олигархи обладали мощными частными спецслужбами (служба безопасности Гусинского, как уже говорилось, была самой многочисленной в Москве) и охотно практиковали слежку и прослушки, ни для кого не был секретом. Впрочем, в случае с гонорарами Чубайса и остальных фигурантов “книжного дела” к помощи частных армий можно было не прибегать: деньги, о которых шла речь, еще весной были переведены на их счета в Мост-банк, банк Гусинского.

“Если бы Чубайс просто хотел разбогатеть, он легко мог бы пойти привычным путем: наличные и кодированные счета в швейцарских банках”, – писала по горячим следам The New York Times ⁵⁵. По самой распространенной версии, “гонорары” являлись частью неформальной оплаты работы Чубайса и его штаба на президентских выборах. “Источником денег был внебюджетный фонд, созданный Чубайсом под выборы 1996 года вместе с олигархами, которые внесли туда 5 млн долларов”, – утверждает журналист Аркадий Островский в книге “Говорит и показывает Россия” ⁵⁶. Однако, во-первых, объяснить это было бы невозможно. Во-вторых, ситуацию усугублял тот факт, что и в этом случае издательство принадлежало все тому же “ОНЭКСИМ-банку”.

Чубайс все это понимал. Права на издание книги были переданы тому самому фонду защиты частной собственности, о создании которого он объявил в конце октября. На помощь также призвали “Вагриус” и Григорьева. “Они попросили меня прикрыть их, – говорит Григорьев. – Я им говорю: мне эта книга интересна. История приватизации в России – я готов с этим работать. Есть синопсис, есть набор глав. Отлично! В принципе, такая книга может стоить таких денег: реприватизация, уникальный для мира случай” ⁵⁷. И в ноябре, после разоблачений Минкина, “Вагриус” объявил, что будет издавать книгу в России. На следующий день Березовский уже ждал Григорьева в доме приемов “ЛогоВАЗа”. Там же был и Гусинский. Григорьев должен был под камеры рассказать, как он прикрыл Чубайса. Эмоциональный и разгоряченный, как всегда, Гусинский встретил его угрозами.

– Ребята, для меня эта книга бизнес. – Григорьев держался, как мог. – Мне очень интересно. Мы заработаем кучу денег.

– Тебе что нужно? Подарить тебе пару типографий? – давил Березовский. – Ты понимаешь, что ты сейчас рушишь в принципе всю конструкцию?

– Это вы рушите. Я против этой конструкции, – стоял на своем Григорьев ⁵⁸.

Но скандал оказался чересчур громким. Кремль красноречиво молчал, телеканалы продолжали кромсать младореформаторов на куски. Чубайс публично признал, что гонорар чрезмерный, но это не помогло. Его команда не устояла. В течение нескольких дней потеряли свои посты все авторы будущей монографии (если не считать Коха, ушедшего еще в августе). Сам Чубайс лишился поста министра финансов. “Этот литературный труд одновременно является и крупной глупостью, и крупной ошибкой, – переживал Немцов за своих соратников. – И коль такой случай подвернулся, то им воспользовались по полной программе” ⁵⁹. У Немцова, не имевшего к скандалу никакого отношения, отобрали должность министра топлива и энергетики. Посты первых вице-премьеров Чубайс и Немцов сохранили, но это было слабое утешение: их отправили в нокаут.

Коммунисты торжествовали. Сначала отставка Березовского, затем разгром либералов в правительстве – на их глазах противники уничтожали друг друга. “Я был свидетелем потрясающего исторического зрелища, – будет потом вспоминать Джордж Сорос. – Я видел людей, которые устроили потасовку в лодке, когда саму лодку неудержимо несло к водопаду” ⁶⁰.

Действительно, пока олигархи и правительство воевали друг с другом, российская экономика столкнулась с бедствием, которое грозило разрушить все достижения за последний год. Так потерпевшим кораблекрушение удается собрать плот из разбитых досок и разглядеть наконец черты суши на горизонте, и в этот момент их накрывает большой волной. 23 октября рухнул рынок ценных бумаг в Гонконге, и уже через несколько дней мир был охвачен финансовым кризисом. Россию этот кризис не мог обойти: инвесторы стали уходить со всех развивающихся рынков. Уже в декабре, вспоминает Дубинин, Россия стояла на пороге дефолта, долларовыми вливаниями удерживая курс рубля и отпуская ставки по ГКО (то есть занимая на рынке рубли под все более высокий процент). Экономика снова попала в порочный круг: повышение ставок по краткосрочным займам требует финансовых ресурсов, а где их взять, когда налоги не собираются. Тем более на фоне противостояния с парламентом, который отказывается утверждать бюджет. Впрочем, к концу года никто в правительстве еще не осознавал всю серьезность положения, и младореформаторы верили, что кризис в итоге Россию не затронет. Ничто не могло поколебать их уверенность в том, что наступил перелом и Россия уже никогда не вернется в прошлое. “Вы надолго пришли?” – спрашивали у Чубайса коммунисты. “Навсегда”, – отвечал Чубайс.

Игра на понижение

Немцов не имел формального отношения к приватизации “Связьинвеста”, но тоже пострадал из-за всей этой истории. “Боре крепко и незаслуженно досталось, – вспоминал потом Малашенко, – но на войне как на войне” ⁶¹. Телевидение раскручивало антинемцовские сюжеты из газет, а в газетах, в свою очередь, появлялись статьи на основе телевизионных сюжетов. Рейтинг Немцова “угрожающе рухнул”, писала осенью “Независимая газета”, ссылаясь на воскресное итоговое новостное шоу на НТВ, которое вел Евгений Киселев, ведущий журналист и один из руководителей телеканала. “Я грешен, я виноват перед покойником, – сожалеет теперь Киселев. – Я начал фиксировать скрупулезно в каждом выпуске программы «Итоги», на сколько за неделю упал рейтинг Немцова. И наверное, в некотором смысле многомиллионную аудиторию передачи втянул в эту игру на понижение” ⁶².

Игрой на понижение занимались два главных телеканала в стране – ОРТ и НТВ. Телевидение дискредитировало Немцова, а затем, фиксируя падение его рейтинга, подводило итоги своей работы. “Мы имеем дело с первым публичным кризисом Немцова-политика”, – отмечала все та же принадлежавшая Березовскому “Независимая газета” ⁶³. Мы имеем дело с продажными журналистами, говорил Немцов в одном из интервью в 1998 году: “В Москве (в отличие от Нижнего Новгорода, имеет в виду Немцов. – М. Ф.) все журналисты раскуплены. Они будут делать так, как им прикажут. Они пожертвовали свободой ради денег. Что мне на них обижаться – им дают заказ, они его выполняют. Начиная с Доренко… Единственная возможность изменить ситуацию – сделать так, чтобы журналистов было раз так в двадцать больше. И изданий. Тогда голос магната потонет в хоре других голосов” ⁶⁴.

(Немцов даже попробует воплотить этот план в жизнь – добиться, чтобы в российском телеэфире было не три общенациональных канала, а пара десятков, – но быстро выяснит, что это невозможно. Во-первых, телевизионные частоты – как и телефонные – находятся под контролем силовиков, а они резко против. Во-вторых, это очень дорого. В-третьих, рассказывает тогдашний помощник Немцова Борис Надеждин, который занимался этим вопросом, в Кремле эту идею не поддержали.)

В марте 1997 года Немцов приехал в Москву как фаворит Ельцина, звезда и преемник. К началу 1998 года он был фактически уничтожен как политик. Он ехал в Москву, поддавшись на уговоры Кремля, а приехав, не получил из Кремля поддержки: Немцов мешает – он неуправляем, идет напролом, не прислушивается к советам. В апреле его рейтинг доверия составлял 45 процентов, в ноябре – 26. “Что касается Бориса Немцова, я не считаю, что он имеет хоть малейший шанс стать президентом России, – вынес приговор Немцову в день своей отставки 5 ноября Борис Березовский. – Издалека он казался значительно привлекательнее, а вблизи оказалось, что, по крайней мере сегодня, он не готов к решению тех задач, которые необходимо решать президенту огромной страны Россия” ⁶⁵.

Рейтинг Немцова продолжал падать. Союзников у него не осталось. Ельцин был не в форме. Чубайс залечивал раны после книжного скандала и думал о путях отхода. Их дуумвират распался, а в марте Чубайс и вовсе уйдет из правительства и возглавит РАО ЕЭС.

“К сожалению, приватизация власти – вот в чем проблема России”, – объяснял Немцов в интервью журналистке Евгении Альбац ровно через год после своего назначения первым вице-премьером ⁶⁶. Альбац хорошо помнит это интервью – она пришла к Немцову в Белый дом, и они долго разговаривали вдвоем. “У него обвалились рейтинги, – вспоминает Альбац, – и я его спрашивала: ну как же так, Борис? А Боря на это отвечал: вот я такой, какой я есть. Я свободный человек, мне не нужны никакие имиджмейкеры” ⁶⁷.

Оба собеседника понимают, что партия Немцова в правительстве проиграна, или почти проиграна, и что наступает новый этап. Надежды на президентство переходят в разряд фантазий.

– Как вы оцениваете ваши шансы? Где ваша опора? – спрашивает Альбац.

– За мной нет кланов, магнатов и группировок, – отвечает Немцов. – Опора может быть на что? Общественное мнение крайне важно – важно, чтобы я мог работать. А оценивать рейтинги с точки зрения 2000 года бесполезно.

– Но вы же в бизнесе себя вряд ли видите. Неужели нет никаких карьерных устремлений? Понятно, что надо двигаться куда-то дальше… – продолжает давить Альбац.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? – отрезает Немцов ⁶⁸.

Немцову нечего ответить. У него нет плана Б. Когда Ельцин звал его в Москву, он обещал, что не снимет его в течение двух лет, – но что он будет делать дальше, растеряв популярность, без союзников, без команды, окруженный могущественными противниками? Он по-прежнему первый вице-премьер, но теперь – один в поле.

К этой же дате – год в правительстве – Немцов приурочил широкий жест: старт своей личной кампании по борьбе с олигархическим капитализмом. Он сам, открыто и громко, призовет к тому самому новому курсу, который, как они с Чубайсом надеялись, должен был объявить в октябре Ельцин. Программа не изменилась: опорой развития должен стать средний класс, а не олигархи, власть должна избираться, а не принадлежать узкой группе предпринимателей, связанной с бюрократией. Но на Ельцина Немцов уже не рассчитывал. “Почему-то именно мне он сказал: «Поехали, мы должны провести пресс-конференцию, которая будет посвящена борьбе против олигархов», – вспоминает Хакамада. – Я, честно говоря, остолбенела” ⁶⁹.

С начала 90-х сращивание власти с бизнесом в России происходило через эксклюзивный доступ к государственным ресурсам – от налоговых льгот и бюджетных средств до земли и собственности. Так называемые уполномоченные банки получали доступ к государственным деньгам, компании – к субсидиям из бюджета, спецэкспортеры нефти покупали нефть по фиксированной внутренней цене, а потом продавали по мировой, наконец, с помощью залоговых аукционов конкретные бизнесмены получили крупнейшие и потенциально очень дорогие активы. Слияние бизнеса и власти может происходить на любом уровне – на местном, на федеральном, – но фундамент у олигархического капитализма везде один, говорил Немцов.

Он приводил пример: “Я разговаривал недавно с хозяином одного из кафе на Арбате. Оказывается, очень многие площади на Арбате (в которых размещаются рестораны, кафе и т. д.) формально принадлежат мэрии, но распоряжается ими узкая группа бизнесменов, которые сдают эти площади за бешеные деньги, выплачивая мэрии лишь незначительную часть полученного от арендатора. Причем масштабы теневого оборота настолько велики, что любая попытка изменить ситуацию для тех, кто ее предпримет, по мнению моего собеседника, окончится трагически”.

Или такой: “Районная администрация освобождает потребительскую кооперацию от налогов, а та финансирует районного мэра, чтобы он выиграл на выборах. Он выигрывает и дает ей еще больше льгот и деньги из сельского бюджета”.

Разница, объяснял Немцов, лишь в том, кто главный в этом тандеме – бизнесмен или чиновник: если в регионах это в основном бюрократия, то “на федеральном уровне первенство в финансово-бюрократической связке явно принадлежит финансовым и сырьевым магнатам” ⁷⁰.

Не то чтобы правительство никак не пыталось расцепить связку бизнеса с властью. Что-то даже удалось сделать: был ликвидирован институт спецэкспортеров нефти, предприняты первые – пока очень робкие – шаги по отказу от уполномоченных банков, прошли первые конкурсы по распределению бюджетных средств. Но правительство подорвалось на аукционе по “Связьинвесту”, команда младореформаторов развалилась, и реформы встали. Оставшись без союзников внутри власти, Немцов обращался теперь напрямую к обществу. Он и формулировал свою кампанию как политическую: “Только широкое общественное движение, опирающееся на средний класс, может повлиять на выбор пути, по которому пойдет страна в XXI веке, в пользу демократии. У него огромный потенциал” ⁷¹.

Немцов не планировал строить партию. Это был абстрактный – и безуспешный – призыв. Немцов говорил в воздух. Олигархи на его круглый стол не пришли: Березовский лечил позвоночник после падения со снегохода в Швейцарских Альпах, Фридман был в командировке, Потанин сослался на недуг, хотя накануне был на работе. Чубайс, который одной ногой уже был в РАО ЕЭС, тоже не пришел. Журналисты – в основном главные редакторы изданий, подконтрольных Березовскому и Гусинскому, – Немцова не поддержали. Одни говорили, что Россия не Древняя Греция и тут олигархов нет. Другие – что олигарх, например, Потанин, а Березовский нет. Третьи интересовались, как Чубайс будет бороться с олигархическим режимом, который он сам и установил.

Круглый стол состоялся 18 марта 1998 года. А через три дня Ельцин вызвал в свою подмосковную резиденцию премьер-министра Виктора Черномырдина и объявил ему об отставке. Еще через день исполняющим обязанности премьера был назначен Сергей Кириенко. Это означало две простые вещи. Во-первых, Кремль начинает подготовку к президентским выборам. Во-вторых, Немцов больше не преемник.

Глава 14

Последний путь императора. 1998

Кто убил царя?

Около двух часов ночи 17 июля 1918 года начальник уральских чекистов, комендант Ипатьевского дома Яков Юровский, поднялся в комнаты царской семьи и велел собираться и идти вниз: враг близко, в Екатеринбурге неспокойно, их перевезут в более безопасное место. Примерно час ушел на сборы, семейство Николая – сам царь, царица, четыре княжны, 13-летний царевич, – а вместе с ними их врач, фрейлина, повар и слуга, все встревоженные, но не подозревающие, что их ждет, спустились вниз. Их провели в комнату на первом этаже, и там Юровский объявил им, что Уральский совет рабочих депутатов постановил их расстрелять. “Что? Как? Я не понял”, – только успел вымолвить Николай и был убит наповал (согласно другим свидетельствам, Юровский произнес приговор снова и выстрелил после этого). Расправа оказалась мучительной: не все узники погибли сразу, пули отскакивали от корсетов, в которых несчастные княжны прятали драгоценности, и палачи добивали раненых штыками и выстрелами в голову. В течение получаса все было кончено.

Картина страшного преступления была фальсифицирована сразу же: в телеграмме, которую через несколько часов получил Ленин, было сказано, что расстрелян только царь, а его семья эвакуирована. Следующая шифрованная телеграмма уточняла: “Все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации”. Опубликовав известие о казни царя, большевики в течение нескольких лет не признавались в убийстве его родных (в частности, так родился миф о чудесном спасении княжны Анастасии). А останки казненных исчезли – никто не знал, что с ними[25], до тех пор, пока в 1979 году писатель и режиссер Гелий Рябов и геолог и краевед Александр Авдонин после двухлетних поисков не обнаружили их в местечке Поросенков лог в 15 километрах от Екатеринбурга. (Автор фильмов о советской милиции, Рябов был близок к брежневскому министру внутренних дел Николаю Щелокову, и тот сначала сподвигнул его на поиски, а затем тайно их санкционировал: выдал Рябову пропуск в спецхран с архивами[26]. Так Рябов вышел на сына Якова Юровского, и тот передал ему записку отца с указанием на место захоронения: девять тел были закопаны и прикрыты железнодорожными шпалами в придорожной яме, а еще два сожжены на костре.) Однако тогда Рябов и Авдонин не рискнули никому сообщить о своей находке, опасаясь, что найденные ими останки будут уничтожены КГБ. Только весной 1989 года, уже в разгар перестройки, Рябов решился обнародовать свое открытие. Это была сенсация. В августе 1990-го они с Авдониным дошли до Ельцина, недавно избранного председателем Верховного совета, и тот поручил провести вскрытие. В июле 1991 года останки девяти человек были эксгумированы. В 1993 году Генеральная прокуратура открыла уголовное дело по факту обнаружения неопознанных останков и поручила его следователю Владимиру Соловьеву.

К осени 1995 года следствие было в целом завершено: были проведены антропологические, исторические и, главное, генетические экспертизы, подтверждающие, что эксгумированные останки принадлежат Романовым. Совпало абсолютно все – от указанного Юровским места захоронения и строения лиц до уникальной мутации в генетическом коде ДНК у одного из скелетов – Николая II – и его родного брата великого князя Георгия Александровича, скончавшегося в возрасте 28 лет и похороненного в Петропавловском соборе. (Сличение генетического материала с более дальними родственниками – представителями королевских домов Европы – тоже дало положительный результат.) Как сообщается в материалах правительственной комиссии по захоронению царских останков, генетические исследования скелета Георгия Романова “с достоверностью 99.99999999 подтвердили принадлежность скелета № 4 из екатеринбургского захоронения Романову Н. А.” ¹.

26 мая 1996 года исполнялось сто лет со дня восшествия Николая II на престол, и торжественное захоронение царских останков могло бы стать одним из элементов президентской кампании Ельцина. Это он в 1977 году снес Ипатьевской дом: в КГБ и Политбюро испугались, что особняк может стать местом паломничества, и сослались на усилившуюся активность “антисоветских кругов”. “Не выполнить постановление Политбюро? Я, как первый секретарь обкома, даже представить себе этого не мог”, – вспоминал потом Ельцин ². Так что для него это было личное: возможность совершить акт покаяния. Кроме того, предание царских останков земле символизировало бы восстановление связи времен и гражданского мира после страшного 70-летнего коммунистического правления, что для Ельцина на президентских выборах в 1996 году было бы очень кстати.

Тут-то и выяснилось, что это не так просто. В сентябре 1995 года Ольга Куликовская-Романова, вдова племянника Николая II Тихона Куликовского-Романова, попросила дать ей слово на заседании правительственной комиссии по идентификации и захоронению царских останков: ее муж, самый близкий на тот момент родственник императора, при жизни отказывался дать свою кровь для генетического анализа – российскую прокуратуру он считал наследницей чекизма, – но перед смертью в 1993 году изменил мнение и оставил после себя нотариально заверенный образец крови. И вот теперь вдова провела генетическую экспертизу и хотела обнародовать результаты. С момента обнаружения останков Куликовская-Романова утверждала, что они фальшивые, но следователь Соловьев был уверен, что теперь она изменила мнение: вдова ссылалась на помогавших ей с экспертизой ученых с мировыми именами – в том числе известного российского биолога Евгения Рогаева. В их экспертизе можно было не сомневаться, равно как и в том, что они подтвердят выводы следствия.

Каково же было удивление Соловьева, когда, взяв слово, Куликовская-Романова разнесла эти выводы в пух и прах: по данным экспертизы, заявила она, никакого родства между ее почившим мужем и “скелетом № 4” категорически нет. Это была откровенная неправда: заключения генетиков, которые она держала в руках, это родство, наоборот, подтверждали. “Интриганка с болезненными амбициями, – уверяет Виктор Аксючиц, – с этого все и началось” ³. Затем Куликовская-Романова поехала к патриарху Алексию II, и в итоге патриарх, а потом и церковный синод выразили сомнения в результатах работы государственной комиссии и прислали официальное письмо с просьбой дать ответы на дополнительные десять вопросов. Под девятым номером шел вопрос, который в церкви обсуждался давно: имело ли убийство семьи Романовых ритуальный характер?

Среди большевиков было много евреев. Цареубийца Юровский был евреем, Филипп Голощекин, военный комиссар Урала, принимавший прямое участие в организации расстрела, тоже, и, подпитываемая ложью большевиков, антисемитская версия о ритуальном убийстве царской семьи стала стремительно распространяться среди русской эмиграции. На ней была построена вышедшая в 1922 году книга генерала Михаила Дитерихса, одного из командиров Белой армии в Гражданской войне. На Западе в ритуальное убийство царя верили многие потомки белых эмигрантов, а в России – националисты, некоторая часть церковной элиты и даже отдельные представители государства. Дитерихс настаивал на том, что членам царской семьи отсекли головы и Голощекин в заспиртованном виде отвез их в Москву. Как и любая теория заговора, эта версия, с точки зрения ее сторонников, подтверждалась многочисленными уликами. Следователь Соловьев помнит, как уже в 1995 году один из членов правительственной комиссии, известный художник Илья Глазунов, рассказывал ему то же самое: мол, Ленину в банке со спиртом принесли голову императора ⁴. Выводы расследования и идентификация останков не оставляли от этой мракобесной версии камня на камне, но, опасаясь внутреннего раскола по этому вопросу, православная церковь отказывалась их принять.

В общем, от идеи похоронить царскую семью весной 1996 года Кремль был вынужден отказаться.

Встреча с патриархом

В апреле 1997-го следователя Соловьева вызвал в Кремль один из помощников главы президентской администрации Денис Молчанов: почему так плохо идет работа? Почему не продвигается идентификация останков? Нет денег на дополнительные генетические исследования, отвечал Соловьев, к тому же сменилось руководство комиссии, и новый руководитель – Олег Сысуев – так и не провел еще ни одного заседания: “Хорошо бы его заменить”. – “На кого?” Соловьев подумал и предложил Немцова: он и с английской королевой встречался, и представителей дома Романовых принимал у себя в Нижнем Новгороде, и по образованию физик, что тоже важно; “У него глаза горят, он, наверное, справился бы” ⁵. В этот момент в комнате появился глава администрации Ельцина Валентин Юмашев. С его согласия Молчанов сначала позвонил Сысуеву, который был рад снять с себя эту обязанность – на нем вся социалка висит, он ничего не успевает, пусть, действительно, Боря возьмет, – и тут же перезвонил Немцову. Немцов согласился сразу же, не раздумывая.

Немцов был крещен и, хотя не был религиозным человеком, считал себя верующим и иногда ходил в церковь. Он стал крестным отцом дочери своего ближайшего друга Валерия Аникина, и вместе они завели традицию ежегодных крещенских купаний (в 2000 году Аникин погибнет в автоаварии, и с тех пор Немцов эту традицию посвятит ему). Вдвоем с Аникиным они ездили и на службы – как правило, в какую-нибудь тихую отдаленную церковь: Немцов не выставлял свои отношения с верой напоказ. Как губернатор он поначалу не особенно вникал в нужды местной епархии, однако, как вспоминал потом Нижегородский митрополит Николай, “убедившись, что необходимо возрождать Русскую Православную Церковь, оказал епархии всяческую поддержку” ⁶. С митрополитом у Немцова сложились очень хорошие отношения, а в области стартовала программа возрождения нижегородских храмов, благодаря которой были восстановлены 150 церквей (за это православная церковь наградила его орденом Святого Даниила Московского, и Немцов им очень гордился).

Предложение возглавить комиссию по захоронению останков царской семьи – почетная и полная символизма гуманитарная миссия – Немцову сразу пришлось по сердцу. Немцов изначально не знал всех деталей детективных перипетий с обнаружением останков царской семьи и последующей борьбы за их признание, зато его советник Виктор Аксючиц, богослов, монархист и сооснователь христианского демократического движения, был давно знаком с Гелием Рябовым, еще до обнародования знал от него о его находке и был в курсе дела. “Немцов вызывает меня, – вспоминает Аксючиц, – говорит: вот, есть такое предложение. Я говорю: конечно, бери, я в теме, мы справимся. Он кивнул: ну тогда курируй” ⁷.

Немцов быстро вник в суть дела: вся техническая работа уже была проделана, сомнений в выводах следствия быть не могло. Немцов добился финансирования дополнительных экспертиз, и следователь Соловьев заказал ДНК-анализ из образцов крови Тихона Куликовского-Романова тому же биологу Рогаеву, на которого ссылалась вдова племянника императора. После этой экспертизы исчезли, если они и были, последние сомнения – она с 99-процентной вероятностью подтвердила прямое родство между Куликовским-Романовым и хозяином “скелета № 4”[27]. (Единственный вопрос, на который тогда действительно не было ответа: где останки еще двоих казненных? Останки царевича и великой княжны Марии найдут летом 2007 года в старом кострище в нескольких десятках метров от основного захоронения, и эта находка подтвердит общую картину и верность показаний Юровского.)

Таким образом, перед Немцовым стояла не научная и не техническая, а политическая задача: убедить руководство православной церкви признать подлинность останков царской семьи. Влиятельная фракция внутри РПЦ во главе с митрополитом Ювеналием, тогда председателем церковной комиссии по канонизации святых и вторым лицом в церковной иерархии, и митрополитом Кириллом, будущим патриархом, по-прежнему выступала против признания останков (как уверяет Аксючиц, по аппаратным причинам: просто потому, что их оппоненты внутри церкви были “за”). А радикальные националисты и вовсе восприняли назначение главой комиссии именно Немцова как продолжение еврейского заговора. “Мы с ним смеялись, – вспоминает Соловьев, – вот мы какие жидомасоны. Но на самом деле все было очень серьезно” ⁸.

Пятнадцатого января 1998 года Немцов, Аксючиц и Соловьев пришли к патриарху Алексию II. Встреча продолжалась три с половиной часа, подавали пирожки с вареньем. “Я доложил, ответил на все вопросы, – вспоминает Соловьев, – патриарх сказал, что никаких сомнений у него не осталось: останки подлинные” ⁹. Патриарх попросил передать президенту, что с его стороны препятствий похоронам не будет, и они с Немцовым стали обсуждать, когда это лучше сделать. Немцов, опасаясь, что в консервативной прессе поднимется буря, предлагал устроить церемонию побыстрее, в Прощеное воскресенье в марте. Патриарх возражал, что церковь не успеет подготовиться, и предложил июль – день 80-летней годовщины убийства Романовых.

За неделю до встречи с патриархом Немцов и Аксючиц встречали Рождество в Казанском соборе на Красной площади в Москве. Разговорившись там с настоятелем, Немцов узнал, что соседний храм Покрова Божией Матери, знаменитый собор Василия Блаженного, церкви так и не передан. И у Немцова родился план. Он приготовил для патриарха подарок: он готов поставить перед президентом и правительством вопрос о передаче Церкви собора Василия Блаженного.

– Но собор не отреставрирован, – заметил патриарх.

– Отреставрируем, – сказал Немцов.

– Его содержание потребует больших затрат, – продолжал Алексий II.

– А мы навсегда закрепим финансирование собора государством – как памятника истории и культуры.

Патриарха, однако, гораздо больше волновало другое: в начале февраля Борис Ельцин летит в Рим, встретится там с папой Римским и, вполне вероятно, пригласит папу посетить Москву. Для такого визита необходимо приглашение со стороны патриарха, а он пригласить папу не может, объяснял Алексий II Немцову, но Ельцин – человек упрямый, и кончится все скандалом. Немцов отвечал патриарху: он будет в Риме вместе с Ельциным и гарантирует, что тот папу не пригласит ¹⁰.

Встреча завершилась к общему удовольствию. Немцов доложил и Ельцину, и премьеру Черномырдину, что патриарх на их стороне, правительственная комиссия официально подтвердила подлинность царских останков, и 27 февраля вопрос о захоронении был вынесен на заседание правительства. А утром того же дня митрополиты Ювеналий и Кирилл заявили на специально созванной по этому поводу пресс-конференции, что “Церковь не имеет права на ошибку” – поклонения лжемощам, если Николай II будет канонизирован, допустить нельзя, – а однозначно признать подлинность останков синод не может и потому просит захоронить их в символической безымянной могиле. Это был скандал. “Вы что из меня идиота делаете! – кричал на митрополитов Черномырдин. – Не могли предупредить? С патриархом договорились, я собираю правительство, и тут на тебе!” Митрополиты в ответ пожимали плечами и кивали на синод – мол, так получилось, таково общее мнение.

Скомканное покаяние

Ельцин придавал захоронению останков царской семьи большое значение. Он по-прежнему стремился исправить историческую несправедливость и искупить свою личную вину, предав наконец земле останки императора и его родных. “Думаю, его это мучило”, – вспоминала потом Наина Ельцина ¹¹. Но идти против патриархии ему не хотелось. Ельцин дважды встречался с патриархом, тот ссылался на позицию синода и просил Ельцина об одном: не называть имена усопших в ходе церемонии захоронения. Мнение церкви поддержали многие представители династии Романовых, Лужков и другие политики, не говоря уже о коммунистах. Получалось, что захоронение Николая II раскалывает, а не объединяет общество. И президент отказался ехать в Петербург, где 17 июля, в годовщину расстрела, в фамильной усыпальнице Романовых в соборе Петропавловской крепости должны были быть захоронены останки семьи императора и их приближенных.

Это была не единственная проблема, с которой столкнулся Немцов при организации похорон: в июле 1998 года казна была абсолютно пуста – не на что похоронить царя! На то, чтобы привести в сколько-нибудь приличный вид Петропавловский собор, требовалось два миллиона долларов. “Я позвонил Задорнову, он тогда был министром финансов, и сказал ему, чтобы он выделил средства из фонда непредвиденных расходов, у нас был такой фонд. Это действительно непредвиденные расходы, похороны царя… – рассказывал потом Немцов. – Он сказал, что у него счет арестован. Это месяц до дефолта. Я говорю: «А что мне делать? Мы все равно должны хоронить»” ¹². Немцов побежал к главе Центробанка Дубинину. И Дубинин пошел навстречу. По его указанию Центральный банк просто напечатал эти деньги, хотя это было против всех правил. “Слишком высока была символическая «цена» этих похорон, – объясняет Дубинин. – Что должны были почувствовать люди, узнав по такому поводу о бедственном финансовом состоянии страны?” ¹³ Но как уговорить Ельцина принять участие в церемонии и отдать дань памяти? Леонид Григорьев, с которым Немцов советовался на этот счет, вспоминает, что они решили попросить Дмитрия Лихачева, академика, историка русской литературы, который пользовался непререкаемым моральным авторитетом: может быть, он попытается убедить Ельцина? И вечером 15 июля, практически накануне церемонии, Немцов позвонил Лихачеву. На следующее утро Лихачев уже звонил Ельцину. Лихачев, пересказывал потом Немцов, сказал Ельцину так: “Борис Николаевич, мало что хорошего было в ваше время, и, может быть, вы войдете в историю как президент, который воздал должное и русской истории, и царю, и его семье” ¹⁴. Позвонил Ельцину по просьбе Немцова и Мстислав Ростропович. И Ельцин согласился. Он даже записал специальное телеобращение: “Считаю это покаянием нашего поколения перед [царем]”; 80 лет от народа скрывали правду, ее надо наконец сказать, и он должен быть там, в Петербурге, и принять в этом участие, “это будет по-человечески справедливо” ¹⁵. Траурную церемонию пришлось срочно перестраивать по президентскому разряду.

С самого утра 17 июля петербуржцы потянулись на улицы. Это было вполне величественно – как будто весь город вышел проводить в последний путь императорскую семью. Везде по пути следования катафалков из аэропорта стояли люди и бросали цветы. Связанная узами родства с Романовыми королева Елизавета прислала волынщиков из Шотландского полка. Ельцин произнес проникновенную речь, и кое-кто из полусотни прилетевших в Петербург потомков императорской фамилии не мог слушать ее без слез. “Надо сказать правду, – говорил Ельцин, – расправа в Екатеринбурге стала одной из самых постыдных страниц нашей истории. Предавая земле останки невинно убиенных, мы хотим искупить грехи своих предков. Виновны и те, кто совершил это злодеяние, и те, кто его десятилетиями оправдывал. Виновны все” ¹⁶. (Этот фрагмент получился немного скомканным: в последний момент, уже в самолете, Немцов вычеркнул из текста выступления строчку, в которой Ельцин говорил о своей личной вине, – видимо, посчитал, что для главы государства это будет чересчур.) Самим фактом своего участия в похоронах Ельцин пошел на конфликт с церковью, но прислушался к патриарху и, склоняя голову перед “жертвами безжалостного смертоубийства”, не назвал их по именам. “Их же имена, Господи, ты сам веси” – такими словами отпевали царскую семью и священники: там, наверху, Господь сам разберется, кто есть кто.

Так, несмотря на все усилия, не удалось достигнуть общего покаяния и примирения, о которых мечтал Ельцин, – даже на символическом уровне. Спустя много лет, когда будет обнаружено захоронение царевича Алексея и княжны Марии, скандал вокруг царских останков вспыхнет снова. Несмотря на очевидные факты и доказательства, на момент выхода этой книги Церковь так и не признает их подлинность.

Глава 15

Точка невозврата. 1998

Киндер-сюрприз

Утром в понедельник, 23 марта 1998 года, помощник президента по правовым вопросам Михаил Краснов пришел на работу и увидел только что опубликованный текст указа об отставке Черномырдина. Краснов не поверил своим глазам. Во-первых, на указе не было его визы, тогда как раньше любой важный документ, перед тем как отправиться на подпись к президенту, ложился сначала к нему на стол. Во-вторых, такого указа просто не могло быть. Краснов тут же позвонил Руслану Орехову, главе правового управления Кремля: “Что ж ты такие указы пропускаешь?” – “А я думал, это ты”, – недоумевая, ответил Орехов ¹.

Указом, который держал в руках Краснов, Ельцин отправлял в отставку правительство и возлагал временное исполнение обязанностей премьер-министра на себя, что прямо противоречило Конституции: президент не может руководить правительством, он – глава государства, а не исполнительной ветви власти. Краснов срочно сообщил об ошибке главе Администрации Юмашеву и подготовил новый проект указа. На самом деле указов понадобилось даже два: по закону о правительстве исполнять обязанности премьера может только вице-премьер. Поэтому первым указом Сергей Кириенко был назначен вице-премьером, а вторым – исполняющим обязанности главы правительства.

Вскоре Краснов подал в отставку. История, случившаяся 23 марта, стала для него еще одним подтверждением и без того очевидного ему факта: в Кремле окреп центр принятия решений во главе с Юмашевым и Татьяной Дьяченко, обладающими прямым выходом на Ельцина. “Ушел режим, когда от нашего мнения что-то зависело”, – объяснял Краснов ².

К началу 1998-го Татьяна Дьяченко давно перестала быть просто дочерью президента и даже просто его советником по имиджу. “Отставка [Черномырдина] сделала очевидным то обстоятельство, что Дьяченко занимается всеми ключевыми политическими вопросами, – писала газета «Коммерсантъ». – Более того, как утверждают в Кремле, теперь практически ни одно решение о назначении не принимается без обсуждения кандидатуры с Татьяной” ³. Параллельно росло влияние и Юмашева – он был столь близок к семье президента, что уже тогда, когда говорили “семья”, имели в виду и его (а также и Березовского). Как говорил Немцов, за проведенный в Кремле год Юмашев “стал хорошим аппаратчиком – жестким, властным, рациональным, без всякой сентиментальности” ⁴.

В прошлом в Кремле не было единоначалия: помощники функционировали автономно и не подчинялись главе Администрации. Первые попытки превратить Администрацию президента в цитадель власти предпринял еще Чубайс – после президентских выборов. Несмотря на свою нелюбовь к кабинетной работе, к лету 1998 года Юмашев довел дело Чубайса до логического конца и выстроил из администрации управляемую структуру. Так появился Кремль – в том виде, в каком он с тех пор известен.

Прошли времена, когда в Кремле мечтали о будущем – слишком осязаемым было суровое настоящее: денег в казне нет, губернаторы либо непослушны, либо открыто враждебны, левая оппозиция оправилась от поражения 1996 года и уже снова всерьез думает о том, как свалить Ельцина, а до президентских выборов остается всего два года. В Кремле с нарастающей тревогой думали об одном: как обеспечить победу преемнику Ельцина – и, главное, кто это? Точно не Черномырдин – так в конце концов решил Ельцин и отправил его в отставку.

“По словам осведомленных сотрудников президентского аппарата, именно ей (Татьяне Дьяченко. – М. Ф.) удалось нанести решающий удар, убедив-таки Ельцина в том, что проверенный вроде бы премьер посмел посягнуть на кабинет в Кремле при живом президенте”, – писал “Коммерсантъ” ⁵. Черномырдин отошел в тень, когда в правительстве появились Чубайс и Немцов. Но война между младореформаторами и олигархами снова вынесла его на авансцену. О президентских амбициях Черномырдина стали говорить сразу после февральского Давоса, где он бросил фразу “Мой оптимизм основывается на глубоком знании моей России”, которую можно было счесть излишнее самонадеянной. Подозрения окрепли после его поездки в Америку и встречи с вице-президентом Альбертом Гором, а появление на телевидении новой программы “Разговор с премьер-министром” эти подозрения подтверждало. Впрочем, как утверждает Юмашев, снять Черномырдина Ельцин решил еще в январе ⁶.

Незадолго до развязки Ельцин после очередной встречи попросил остаться главу Центробанка Сергея Дубинина, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. Разговор был долгий. Президента интересовало, кто сможет вывести страну из кризиса. Дубинин, который уже знал от Гусинского, что сам является кандидатом на смену Черномырдину и что ряд олигархов готовы помочь ему стать премьером, тем не менее предложил Ельцину оставить премьером Черномырдина: “Люди в нашей стране устали от неопределенности будущего. Нужна передышка. Нужен компромисс. Немцов, Чубайс и даже я – чужие для Думы”. Было видно, что эти ответы Ельцину неприятны. “Он не хотел договариваться с Зюгановым, – вспоминает Дубинин, – он хотел переломить ситуацию” ⁷.

Примерно в то же время Черномырдин позвонил Уринсону, с которым у него сложились теплые отношения, и позвал его к себе на дачу: “Приезжай срочно, у меня тысяча вопросов, я по телефону не могу”. Уринсон приехал и услышал от Черномырдина, что тот накануне был у Ельцина и пытался убедить его, что не стремится стать президентом ⁸. Трудно представить себе, что Черномырдин вовсе не думал об этом, но, как бы там ни было, сидя в премьерском кресле, он мешал Кремлю решать ключевую проблему поисков преемника. По выражению Глеба Павловского, “Черномырдин блокировал кремлевский проект” ⁹. Это подтверждает и сам Ельцин в своих мемуарах, описывая, как премьер, с которым он проработал бок о бок шесть труднейших лет, воспринял свою отставку: “Видно было, что [Черномырдин] морально не готов к отставке. Лицо отражало смесь гнева и подавленности. Верный, порядочный, честный, умный Виктор Степанович. Но – не президент 2000 года” ¹⁰.

По словам Юмашева, изначально в списке потенциальных премьеров, который он подготовил для Ельцина, было примерно десять человек. Были в нем и глава МВД Сергей Степашин, и глава железных дорог Аксененко (оба будут бороться за пост премьера в ближайшем будущем), и кто-то из губернаторов. Фамилия Немцова потом всплывала в прессе среди тех, кого в Кремле рассматривали на место Черномырдина, но шансов у него не было, и это все понимали, а Ельцин, описывая в мемуарах, как он методом исключения остановился на Кириенко, Немцова даже не вспомнил. Перед отставкой Черномырдина Юмашев собрал крупнейших бизнесменов посоветоваться: как они отнесутся к назначению Кириенко премьер-министром? Олигархи новую кандидатуру в целом одобрили, и ни один из них против отставки Черномырдина не возразил. Как сказал Березовский: “Наверное, мы остановились на Кириенко, потому что знаем его хуже, чем остальных”. Но в любом случае впервые в новой российской истории замена премьер-министра была проведена в духе политической спецоперации: внезапная, несмотря на все слухи, отставка, абсолютно неожиданная новая кандидатура.

Тридцатипятилетний банкир из Нижнего Новгорода, Кириенко появился в правительстве благодаря Немцову. 10 лет назад, в 1988-м, они оба выступали на знаменитом предвыборном митинге в Нижнем Новгороде: Немцов как физик и знаменитость, Кириенко как молодой прогрессивный комсомольский лидер. Пять лет спустя Кириенко – уже как нижегородский предприниматель – вошел в команду Немцова, возглавив учрежденный областью банк, куда были переведены все пенсионные счета и который стал агентом Пенсионного займа, одного из немцовских проектов. Затем Немцов назначил Кириенко директором расположенного на территории области государственного нефтеперерабатывающего завода “Норси-Ойл” (по словам Альфреда Коха, который тогда был главой Госкомимущества, он отказывался назначать Кириенко – из-за нехватки опыта, и Немцов два дня его уговаривал ¹¹). А в 1997-м Немцов забрал Кириенко вместе с собой в Москву. В правительстве Кириенко стал сначала заместителем Немцова в Министерстве топлива и энергетики, а затем получил и портфель министра, когда в декабре 1997-го у Немцова этот портфель отобрали (опять-таки Черномырдин сначала возражал против назначения Кириенко министром – слишком молод и неопытен).

Молодой, если не сказать юный чиновник, очкарик со взглядом отличника и реальный отличник в прошлом – ни единой четверки в зачетке за все пять лет института и в итоге красный диплом, – Кириенко тоже отвечал определению преемника, которое Ельцин дал полгода назад: “Молодой, энергичный и боевой демократ”. И даже если демократические убеждения нового кандидата в премьер-министры не были проверены временем – в кресло главы правительства садился функционер без серьезной политической репутации, – Кириенко, безусловно, был членом команды младореформаторов. Скорее, однако, как отмечает биограф Ельцина Тимоти Колтон, Ельцин видел в Кириенко не второго Немцова, а реинкарнацию Гайдара: “Кириенко в большей степени, чем Чубайс и Немцов, был для Ельцина Егором Гайдаром его второго срока, вундеркиндом, имеющим связи и способным ускорить ход перемен, действуя от лица нетерпеливого президента” ¹².

У Ельцина был огромный опыт и навыков аппаратной интриги, и чисто бюрократический. Кроме того, у него была отличная память. Над его кадровыми решениями смеялись, за ними закрепилось даже знаменитое слово из ельцинского лексикона – “загогулина”, однако они гораздо чаще, чем считалось, были продуманны и выверены. Кириенко Ельцин знал с той самой поездки в Нижний Новгород летом 1994 года, когда он сказал, что Немцову “пора в президенты метить”. Их тогда представили друг другу, и 32-летний Кириенко произвел на президента впечатление своим рассказом о том, как надо реформировать финансовую систему страны. “После чего Борис Николаевич сказал Немцову: «Слушай, давай я его у тебя заберу»”, – вспоминает тогдашний помощник Немцова Виктор Лысов ¹³. С тех пор, вероятно, Ельцин держал Кириенко в запасе – и вот настала пора ввести его в игру. Для Кириенко это был стремительный взлет. Приехав в Москву, он поначалу занимал стол в предбаннике кабинета Немцова. Прошел год – и он уже номинируется в премьеры. “У Немцова был нервный смех, – вспоминает Борис Надеждин, – в его логике такого не могло быть. Ведь с ним даже никто не советовался. Конечно же он обиделся” ¹⁴.

Перед бурей

В новом правительстве Немцов даже не стал первым вице-премьером, а лишь одним из трех заместителей премьер-министра, хотя и с правом замещать Кириенко во время его отсутствия. “Для Бори это был очень тяжелый период, – вспоминает Евгения Альбац. – Я помню, я его спрашиваю: «Борь, как ты себя чувствуешь в связи с тем, что Кириенко – председатель правительства?» И он мне говорит: «Ну, ты понимаешь, это же такой временный вариант». Конечно, это был не временный вариант, Кириенко для них был значительно более удобной фигурой, чем Борис” ¹⁵.

Утверждение Кириенко премьером заняло месяц: он был одобрен Думой только с третьего, последнего раза, когда отклонение предложенной президентом кандидатуры, согласно Конституции, уже означало роспуск Думы и новые выборы. (В прессе обсуждались слухи, что часть депутатов была просто подкуплена, а с думской трибуны открыто говорили про “взятки Жириновскому”.) И, несмотря на успешное третье голосование, кризис в отношениях между парламентом и Кремлем был налицо. “Мы имеем ситуацию 1993 года, но с гораздо более широкой социальной и политической базой у всех недовольных президентским курсом в парламенте”, – писала “Независимая газета” ¹⁶. Это описание полностью совпадает с воспоминаниями Дубинина: по его словам, с 1998 года противостояние с Государственной думой чем дальше, тем отчетливее напоминало ситуацию с Верховным советом в 1993 году.

Новый кабинет сразу стали называть правительством технократов. Программу для него писал Егор Гайдар вместе с сотрудниками своего экономического института. Это было второе младореформаторское правительство, и оно сразу двинулось в том же направлении – только еще решительнее. Сокращение бюджетных расходов, борьба с коррупцией и приватизация – предложенный Кириенко набор действий по сути ничем не отличался от мер, которые год назад продвигали Чубайс и Немцов (с той разницей, что ухудшилась экономическая ситуация: цена на нефть, в 1997 году колебавшаяся в районе 19 долларов, продолжала падать и с февраля не поднималась выше 14 долларов, а начиная с апреля иностранные инвесторы уже массово сбрасывали ГКО и уходили из России).

Команда Кириенко работала более слаженно, чем правительство Черномырдина. Отчасти этому способствовал кризис – некогда выяснять отношения, – кроме того, Кириенко был молод, не связан обязательствами, и главный его интерес был в том, чтобы добиться успеха. Оттого и Немцов не мог на него долго таить обиду, и они с Кириенко быстро наладили отношения. Летом в одном из интервью Немцов отмечал, что в новом правительстве “высокий уровень квалификации и очень маленькое количество интриг”.

Поменялся и сам Немцов. Год жизни и работы в Москве добавил ему и знаний, и опыта. В прежнем правительстве он был почти мальчишкой, баловнем судьбы и ельцинским любимцем, известным своей заносчивостью. В новом кабинете он оказался искушенным чиновником. От мыслей о президентстве он отказался – временно – со свойственным ему оптимизмом: у него и так все в порядке. Еще до отставки Черномырдина, но уже осознавая, что он больше не преемник, в одном из интервью он так и сказал: “У меня очень – я хочу это подчеркнуть, – у меня очень захватывающая, интересная, опасная мужская работа. Очень. Я думаю, что мало у кого в мире есть такая же” ¹⁷.

Немцов остепенился и стал держаться солиднее. Журналисты это заметили:

– Вы хотите сказать, что не заметили за собой никаких перемен? А политологи считают, что вы осознанно меняете имидж.

– Да? А как я его меняю? Расскажите. У меня нет имиджмейкеров…

– Вы стали значительно спокойнее. Почти не делаете громких публичных заявлений. В таких случаях говорят: ушел в тень. Так изменились обстоятельства?

– Просто стало больше работы ¹⁸.

Кириенко и его вице-премьеры не успели даже толком рассесться в своих кабинетах и расставить на столах фотографии жен и детей, как сразу после майских праздников грянул шахтерский бунт. В Инте, шахтерском городе в 200 километрах от Воркуты, шахтеры и члены их семей перекрыли железную дорогу. В самой Воркуте несколько десятков шахтеров фактически захватили здание городской администрации – вместе с мэром города, который сразу же поддержал их требования. На следующий день легли на рельсы шахтеры Анжеро-Судженска в Кузбассе, и к ним моментально присоединился Донбасс. Началась рельсовая война. Экономические требования – выплата долгов по зарплате – быстро сменились политическими. Перекрыв железные дороги – в частности, полностью отрезав Дальний Восток, – шахтеры требовали отставок правительства и президента.

Вечеринка по поводу майских праздников в Доме приемов правительства в Серебряном Бору на севере Москвы превратилась в совещание штаба: Кириенко, Немцов, Сысуев и Уринсон решали, что делать и кто куда поедет убеждать бастующих шахтеров снять блокаду железных дорог. Уринсона отправили в Воркуту, Сысуева – в Кузбасс, Немцов полетел в Ростов. “Я очень хорошо помню, что мы все время перезванивались с Борисом, – вспоминает Сысуев. – И потом уже мне сообщили, что журналисты на центральном телевидении устроили между нами соревнование: кто быстрее освободит пути. У Немцова потом была любимая легенда, что я подписал условия освобождения Транссиба в Анжеро-Судженске, где одним из пунктов была отставка президента Ельцина (действительно, первый пункт в подписанном Сысуевым протоколе встречи с шахтерами гласил: «Отставка Президента РФ»; впрочем, Сысуев вряд ли отнесся к нему серьезно. – М. Ф.), потому что якобы злой губернатор Тулеев завел меня в темную шахту вместе с какими-то бородатыми шахтерами, пригрозил лишить меня жизни и заставил подписать этот документ. Я никогда не старался опровергать это. Хотя было все не совсем так” ¹⁹.

Одержав промежуточную победу в рельсовой войне, правительство не очень понимало, что делать дальше. На публике члены правительства старались не раскрывать всей серьезности положения, в котором оказалась страна весной 1998 года, в том числе и потому, что на любое проявление тревоги рынок реагировал паникой. Это само по себе свидетельствовало об остроте кризиса: российская экономика была настолько тяжело больна, что любое шевеление вызывало спазм. Одним из важнейших отягчающих факторов было недоверие новому кабинету со стороны инвесторов. Черномырдина на Западе хорошо знали как опытного и осторожного реформатора. После него 35-летний Кириенко воспринимался как слабый и неподготовленный премьер, не способный вытащить страну из кризиса.

Седьмого мая, как раз когда вице-премьеры решали, куда кто поедет успокаивать бастующих шахтеров, глава Центробанка Сергей Дубинин признался, что страна стоит перед перспективой “нового крупного финансового кризиса”. Инвесторы в ответ еще активнее начали сбрасывать ГКО. Котировки ГКО упали, вынуждая Минфин повышать ставки следующего выпуска, то есть с еще большим рвением рыть себе долговую яму[28].

В мае-июне 1998 года ни Кириенко, ни Немцов не понимали, насколько близко страна подошла к пропасти. Для того чтобы адекватно реагировать на происходящее, Кириенко не хватало ни знаний, ни опыта. Летом 1998-го по Белому дому ходила история, как он отказывался встречаться с Дэвидом Липтоном, заместителем министра финансов США по международным вопросам и ключевым посредником в переговорах о выделении России займов МВФ, потому что тот всего лишь какой-то заместитель министра. Впрочем, истинный масштаб назревающей катастрофы, похоже, не осознавал никто. Не осознавал Ельцин, объявляя 14 августа на всю страну, что девальвации не будет. В Минфине тоже думали, что проскочат. Российский истеблишмент верил, что, если станет совсем плохо, Запад придет на помощь – потому что Россия too big to fail, слишком большая и важная страна, чтобы бросить ее на произвол судьбы, – и эта вера расслабляла чиновников.

Пирамида ГКО: как рухнула финансовая система

Относительно широко внутренние заимствования, ГКО, вошли в оборот в 1995 году. После “черного вторника” октября 1994-го, когда курс рубля внезапно рухнул вдвое, с денежными эмиссиями, которые до этого практиковал Центробанк, решено было покончить. Деньги печатать нельзя, налоги по-прежнему собираются плохо – откуда брать средства? И Россия стала жить в долг.

Затем сильнейший удар по финансовой системе нанесли президентские выборы 1996 года, когда политические интересы стали фактором экономики. “С одной стороны, требовательность государства в деле уплаты налогов упала до беспрецедентно низкого уровня, перед выборами правительство не хотело ссориться ни с кем и не требовало уплаты налогов, – пишет Сергей Алексашенко. – С другой стороны, Минфину приходилось демонстрировать чудеса изворотливости и изыскивать источники финансирования бюджета” ²⁰. Бюджет страны постепенно впадал в зависимость от ГКО, с помощью которых правительство пыталось закрыть бюджетные дыры. ГКО были эффективным инструментом, позволившим в конце 1996 года впервые привести на финансовый рынок большие иностранные деньги.

Младореформаторы понимали, что вечно жить в долг нельзя. Их замысел был в том, что низкая инфляция и, соответственно, доступные кредиты помогут бизнесу встать на ноги, а четкие правила игры и финансовая стабильность приведут в страну инвестиции. Станет реальностью экономический рост, который позволит постепенно и расплатиться по долгам, и наполнить бюджет. Так что надо стиснуть зубы, удерживать валютный курс, занимать и ждать. Центральный банк еще в конце 1994 года, после “черного вторника”, утвердил валютный коридор – грубо говоря, пообещал, что курс рубля будет не выше и не ниже определенных значений[29]. Казалось, это сработало. За год, начиная с середины 1997-го, инфляция составила невероятно низкие для того времени 6 % (рекорд, который потом будет побит только в 2012 году). Экономика впервые показала признаки роста, подтверждая, что план работает.

Однако в конце октября с падением гонконгской биржи начался азиатский финансовый кризис. Инвесторы стали уходить с развивающихся рынков, в том числе и из России, а банки – избавляться от ГКО. Чтобы в этой ситуации помочь правительству и удержать котировки ГКО (на нереалистично высоком уровне), Центральный банк скупал их сам – за рубли. Но другая – основная – задача Центрального банка заключалась в том, чтобы, продавая доллары и увеличивая их предложение на рынке, удерживать курс рубля (очевидно завышенный) в границах валютного коридора. И две эти задачи вошли в противоречие друг с другом, образовался порочный круг: одной рукой Центральный банк, скупая ГКО, выкидывал на рынок рубли, а другой за счет своих валютных резервов сразу же покупал их обратно.

Ситуация осложнялась тем, что к игре на рынке ГКО западные инвесторы привлекали российские банки, которые по зафиксированному заранее курсу покупали у них рубли, вырученные от продажи ГКО. Так иностранцы снимали с себя риски, связанные с падением рубля, а российские банки хорошо зарабатывали – зато девальвация вела их к банкротству.

Банковская система страны оказалась заложником валютного коридора – данных властями гарантий, что рубль не будет падать. Олег Вьюгин вспоминает, как глава Автобанка Наталья Раевская после дефолта объясняла ему: “Мы же верили правительству. Мы вели себя честно” ²¹. Если хотя бы цена на нефть держалась на определенном уровне, можно было бы рассчитывать, что план младореформаторов сработает: заведется мотор экономического роста, и правительство расплатится по долгам. Но, когда с начала 1998 года доходы бюджета снова стали падать вслед за ценой на нефть, ситуация стала угрожающей: Центральный банк ценой потери валютных резервов был вынужден удерживать уже очевидно сильно завышенный курс рубля. Долго так продолжаться не могло.

В ноябре 1997 года, когда экономика в первый раз подошла к дефолту, Дубинин и Алексашенко с трудом убедили Чубайса и Черномырдина повысить ставку рефинансирования Центробанка – снижая доступность кредита и перечеркивая одно из достижений экономической политики правительства, – а также поднять минимальные резервные требования для банков. Обе меры снижали объемы свободных рублей на рынке и, соответственно, давление на рубль, позволяя удерживать валютный курс.

Финансовый шторм усугублялся политическим – борьбой Кремля и парламента. Через месяц после утверждения Кириенко в Думе оппозиция в парламенте начала подготовку к импичменту. Маски были сброшены: депутаты открыто воевали с Ельциным.

В конце 1997 года финансовая система устояла, как уверяет Дубинин, буквально чудом: инвесторы вернулись, на рынок ГКО снова потекли деньги, доходность облигаций упала, Минфин выдохнул. Однако никаких выводов не последовало. Группировки в правительстве выясняли отношения и делили сферы влияния. Олигархи продолжали свой поход против младореформаторов (кроме того, многие из них были кровно заинтересованы в сохранении валютного коридора). Кремль был поглощен аппаратными интригами. В Минфине верили, что пик кризиса позади и удастся пройти по лезвию ножа. Руководство Центрального банка, которое, вероятно, единственное в тот момент осознавало, что страна сидит на пороховой бочке, предлагало аккуратно отпускать рубль. Но правительство настаивало на сохранении валютного коридора, и Дубинин отступил.

В марте Центральный банк все-таки подготовил предложения об отказе от валютного коридора, но тут внезапно уволили Черномырдина, и всем стало не до того. В следующий раз Дубинин и Алексашенко собрались пойти к Ельцину и Кириенко с предложением о переходе к плавающему курсу рубля сразу после майских праздников. Но было уже поздно: во второй половине мая на финансовых рынках снова бушевал шторм. Кириенко так и не смог добиться приватизации “Роснефти” – крупнейшего куска собственности, который тогда стоял на кону, – переговоры с МВФ о кредите шли с огромным трудом, шахтеры бунтовали на железных дорогах, и было понятно, что денег бюджету ждать неоткуда. Поддавшись очередной панике, инвесторы снова стали избавляться от ГКО. Одновременно падал фондовый рынок, что также ставило российские банки в крайне тяжелое положение: валютные кредиты, которые они получали на Западе, были обеспечены пакетами российских акций, и с падением котировок стали звенеть маржин-коллы[30]. Банки затрещали, начались первые банкротства. Газеты, которые контролировал Березовский (после отставки с поста заместителя секретаря Совета безопасности энергичный олигарх вдруг воскрес в новой должности – исполнительного секретаря СНГ), воевали с Центральным банком уже открыто.

“Оглядываясь назад, я думаю, что развитие событий вокруг долговых проблем российского правительства пересекло роковую черту в момент отставки Черномырдина и даже, может быть, в еще большей степени, в процессе затянувшейся борьбы с Думой за утверждение кандидатуры, несомненно, очень способного, но явно захлестнутого событиями Кириенко, – пишет в своей книге о дефолте американский экономист и в то время представитель МВФ в России Мартин Гилман. – …Когда в мае вновь сложилась кризисная ситуация с госфинансами, ее непосредственной причиной уже явно были политический вакуум и бездействие властей, не сумевших вовремя осуществить необходимые корректировки” ²².

Дефолт

Выход из валютного коридора захлопнулся. Управлять девальвацией Центральный банк уже не мог: любое сколько-нибудь значимое снижение курса рубля автоматически вело к панике на валютном рынке – люди бросились бы скупать доллары, курс взлетел бы, обрекая на коллапс всю банковскую систему. Кириенко и его кабинет были бессильны. Как говорил потом Немцов, “если бы премьер-министром России в марте 1998 года назначили Иисуса Христа с его безграничными возможностями, то не в августе, может быть, а в сентябре или в октябре случилось бы то же самое”.

Уже в июне уровень доходности по ГКО достигал астрономических пятидесяти процентов. Это значило, что треть бюджета следующего года пришлось бы отдать на выплату процентов инвесторам – непосильное бремя даже для крепкой экономики. Начиная с июня Минфин раз за разом отказывался размещать на рынке новые серии ГКО. Но поскольку казна была пуста, Минфин вынужден был брать деньги у Центрального банка – и не возвращать их. По сути, это была эмиссия. Эти средства тут же возвращались на валютный рынок и давили на курс рубля. Центральный банк скандалил с Минфином, пытаясь заставить его вернуть деньги. Газеты публиковали сливы о склоках внутри финансового блока. Несмотря на согласие в самом правительстве, единой команды, которая боролась бы с кризисом, просто не было.

Кириенко пытался успокоить иностранных инвесторов, но это не помогало, а добиться наполнения бюджета за счет налогов по-прежнему не удавалось. “Предпринятые Кириенко шаги по сокращению расходов и увеличению доходов или вовсе оказываются неэффективными, или дадут результат в лучшем случае в следующем году”, – констатировала газета “Коммерсантъ” ²³. Было ясно: спасти российскую экономику сможет только помощь извне – международные кредиты. Снова призвали на помощь Чубайса, который стал спецпредставителем по переговорам с МВФ. Чубайс полетел в Вашингтон, и после тяжелейших переговоров в июле МВФ наконец согласился выделить России 22,7 млрд долларов.

В обмен на деньги МВФ требовал провести через парламент программу реформ и сократить расходы бюджета, но любой сколько-нибудь разумный законопроект депутаты тут же со свистом и улюлюканьем отклоняли. Вот как это описывал Немцов: “За штурвалом локомотива Борис Николаевич. А рядом помощник машиниста – Виктор Степанович. Когда поезд подошел к пропасти, они соскочили и посадили туда Кириенко. Рулите, дорогой товарищ… Человек сел помощником машиниста. Увидел пропасть. Что надо делать? Надо нажать на стоп-кран. Это – антикризисная программа. Она предполагала следующее. Первое – освободиться от груза и гнета неэффективных, убогих, вонючих олигархических структур, которые не платят налоги, ничего не производят, вывозят валюту за границу и тем самым обескровливают страну. Второе – навести порядок с банками, которые работали в основном на себя, не обслуживали клиентов, а если обслуживали, то почему-то всегда обманывали. Эта программа летом была внесена в нашу замечательную, славную Государственную думу… И она вместо этой программы приняла закон о пчеловодстве” ²⁴.

Впрочем, переговорщики натыкались на препятствия и в Кремле: администрация Ельцина, например, заблокировала снижение пенсий. В итоге МВФ сократил размер первого транша кредита с 5,6 млрд долларов до 4,8 млрд, но власти выдохнули – это были живые деньги, и они пошли на поддержание курса рубля и выкуп ГКО. Рынки сначала отреагировали с оптимизмом, доходность по ГКО стала падать, фондовый рынок подрос, но – ненадолго. Когда в конце июля Алексашенко на одном из совещаний спросил у Кириенко, как правительство будет платить президенту зарплату, если все налоги идут на обслуживание долга, а в долг больше не дают, тот ответил: “Налоги собрать не можем. Предлагайте, что делать”.

“Июльские показатели оказались катастрофическими, – писал Гилман. – По итогам месяца государству удалось разместить долговые бумаги всего на 13,8 млрд рублей, притом что в целом на выплаты по госдолгу требовалось 38,8 млрд. Из оставшихся 25 млрд рублей около 7 млрд составляла задолженность перед ЦБ, которая не была погашена даже несмотря на то, что, по сути, представляла собой незаконное кредитование Центробанком правительства. Таким образом, еще 18 млрд нужно было заплатить из бюджетных источников. Последствием этого стала дыра в государственной казне, составившая 15 млрд рублей и включавшая задолженность по зарплате перед всеми бюджетными организациями (почти 9 млрд рублей), в частности перед Минобороны и МВД” ²⁵.

Осознавая тяжесть ситуации, никто из ответственных за нее чиновников тем не менее не ждал катастрофы в августе, и все разъехались в отпуска. Чубайс улетел в Ирландию. Председатель Центрального банка Дубинин – на море в Северную Италию. Утром 13 августа, спустившись, как обычно, на завтрак в гостинице, он налил себе кофе, открыл свежую Financial Times и увидел статью Джорджа Сороса. “Кризис на финансовом рынке в России вошел в терминальную стадию”, – писал Сорос и предлагал девальвировать рубль на 15–25 процентов ²⁶. Дубинин допил кофе и пошел покупать билет на ближайший рейс в Москву. “Стало ясно, во-первых, что России никто не доверяет – ни зарубежные фонды и инвесторы, ни собственное население, – объясняет Дубинин. – Во-вторых, что правительство больше не в состоянии обслуживать обязательства по государственному долгу без получения средств от ЦБ” ²⁷.

Этот день вошел в историю как “черный четверг”: фондовый рынок упал на 6,5 %, доходность ГКО подскочила до 160 %, а народ ринулся закупать валюту. Собственно, это и понял Дубинин, открыв статью Сороса: сейчас на валютный рынок бросятся все, у кого есть хоть какие-то сбережения. А играть против населения не в состоянии ни один центральный банк мира. На следующий день у пунктов обмена валюты стояли очереди, а заявление Ельцина, что девальвации не будет, казалось, только подстегнуло спрос. Курс рубля упал на 10 процентов.

В пятницу, 14 августа, около 10 часов вечера Дубинин и Алексашенко были у Кириенко. “На следующей неделе мы объявляем о переходе к свободному курсу рубля, – сказали они, – но вы можете выбрать любой вам удобный день” ²⁸. Не успел Кириенко задуматься, как в кабинет вошел министр финансов Михаил Задорнов с новостью: в следующую среду Минфин не сможет заплатить инвесторам за предъявленные к погашению ГКО. Выходные ушли на переговоры с МВФ, причем от имени правительства их вели Чубайс и Гайдар. Поздно вечером в субботу прошло совещание с олигархами. “Пригласили нас всех – весь крупняк, – говорят: в понедельник собираемся объявить замораживание по внешнему долгу, – вспоминает Ходорковский. – Транш новый нам не дают, платить не можем, вариантов нет. В общем, все. Мы им говорим: как же так, вы же обещали, что девальвации не будет. Чубайс отвечает: вы наказаны за чрезмерное доверие к государству” ²⁹. Обсуждались два варианта дальнейших действий. Первый вел к гиперинфляции: напечатать столько денег, сколько нужно для погашения ГКО – то есть не объявлять дефолт, – и провести девальвацию. Второй: объявить дефолт, реструктурировать долг, но попытаться удержать валютный курс в приемлемых рамках. Так и сделали. По плану, который потом описывал Кириенко, доллар, стоивший в тот момент примерно 6,3 рубля, “должен был скакнуть где-нибудь до 12 рублей, но потом упасть до 8,5 рубля” ³⁰.

Для Немцова дефолт стал полным сюрпризом – его даже не включили в круг посвященных, и 17 августа, в понедельник, он узнал о нем из сообщений агентств. “Что же вы не собрали правительство, ну хоть ночью, объяснили бы ситуацию, и правительство проголосовало бы за дефолт, – через два дня укорял он Дубинина, – а так вы с Кириенко все повесили на себя”. Через несколько дней Дубинину позвонил Юмашев: “Вы понимаете, что вам надо уходить?” Дубинин ответил, что, да, понимает, но один писать заявление об отставке не будет: не хочет брать на себя всю ответственность за дефолт, это было бы несправедливо ³¹. Еще через пару дней Ельцин уволил Кириенко.

Удержаться после дефолта правительство не могло. Но и Гайдар, и Чубайс, и Немцов считали, что, увольняя Кириенко, Ельцин совершил ошибку. Чубайс потом рассказывал, что пытался переубедить тех, от кого зависело решение – очевидно, Юмашева и Дьяченко, – но безрезультатно. Гайдар и вовсе считал, что катастрофой стала именно отставка Кириенко, а не дефолт: она обесценила договоренности правительства с МВФ о помощи после кризиса, и игроки рынка это прекрасно поняли. “Вот после этого мы действительно получили четырехкратное падение курса рубля, дополнительный отток капитала и резкое ускорение инфляции”, – сетовал Гайдар ³².

Сам Кириенко вспоминал потом, что 20 августа к нему пришел Березовский с группой банкиров. Березовский требовал денежного кредита для санации банка “СБС-Агро”. Кириенко ответил отказом, и тогда Березовский пообещал, что добьется его отставки. “Это была честная, открытая борьба Березовского с нашим правительством”, – подытожил бывший премьер ³³. Немцов не стеснялся в выражениях: “Самое мерзкое было – это как снимали Кириенко. Вы не знаете, кто кому звонил. Где был Борис Абрамович. Как себя вела Татьяна Борисовна. Как себя вел Валентин Борисович. Как себя вел Борис Николаевич. Я считаю, что это была самая большая мерзость. Кроме того, это еще была большая глупость, гигантская ошибка, малодушное решение” ³⁴.

Но главное, отставка Кириенко поставила Ельцина в очень тяжелое положение: теперь ему нужно было уговорить депутатов утвердить премьер-министром нового кандидата.

Выйдя от президента с указом о своей отставке, Кириенко поехал в Белый дом. Приехал туда и Немцов, и другие члены кабинета – получилось что-то вроде отвальной. Уже поздно вечером Кириенко с Немцовым взяли бутылку водки и пошли на Горбатый мост рядом с Белым домом, где уже четвертый месяц несли боевую вахту бастующие шахтеры. Бывший премьер и еще действующий вице-премьер решили с ними выпить, но разговор не клеился, а бутылку то ли кто-то тихо стащил, то ли она просто разбилась о мостовую.

В тот же день стало известно, что президент снова зовет в премьеры Виктора Черномырдина. На следующее утро Немцов написал заявление об отставке и сам отвез его в Кремль. “Мне показалось, что работа с Виктором Степанычем – это вряд ли содержательное и полезное занятие, – вспоминал он. – Меня тяготила мысль о работе в его новом правительстве, которое ничего не способно сделать” ³⁵. Останься Немцов в правительстве, он оказался бы одновременно и в унизительном, и в уязвимом положении: с Черномырдиным они не ладили и раньше, но теперь он уже не смог бы, как прежде, общаться с президентом через голову премьера.

Конец корпорации “Россия”

Поначалу дефолт ввел Кремль в ступор. Правительство рухнуло, президент не контролирует ситуацию – финансовый кризис и вакуум власти открывали мрачную перспективу, вплоть до уличных бунтов. Охваченные паникой чиновники шептали журналистам: они не знают, как дожить до 2000 года. На должность премьер-министра теперь претендовали не запятнанные дефолтом тяжеловесы: московский мэр Юрий Лужков и председатель Совета Федерации Егор Строев, секретарь обкома КПСС еще с брежневских времен, а в перестройку уже член ЦК КПСС. Все понимали, что следующий премьер – без пяти минут президент, и оба внушали Кремлю страх. Строев хотя и демонстрировал лояльность, был близок к коммунистам – и взглядами, и бэкграундом. Лужков не скрывал амбиций, но его отношения с Ельциным были уже испорчены, и в Кремле опасались, что, став премьером, он может, даже не дожидаясь президентских выборов, решиться на что-то вроде путча. И Ельцин решил снова выдвинуть Черномырдина. Крупный бизнес и окружение президента поддержали эту идею: опытный и авторитетный Черномырдин справится с кризисом, а Ельцин при нем будет чувствовать себя в безопасности даже после того, как покинет Кремль. 23 августа, отправив в отставку Кириенко, Ельцин уже звонил Черномырдину, от которого сам избавился всего пять месяцев назад. “Он мне в воскресенье позвонил, – вспоминал Черномырдин. – [Со словами]: Я вот Кириенко отправил в отставку и прошу вас в правительство. Я хочу сегодня по телевидению извиниться перед вами” ³⁶.

Черномырдин отговорил Ельцина извиняться на всю страну, но сам извинения принял без колебаний: он тоже понимал, что речь идет о будущем президентстве. Собственно, это и не скрывалось. Ельцин объявил публично: он предлагает кандидатуру Черномырдина не только потому, что сейчас стране очень нужны его вес и опыт, но и потому, что “за этим предложением стоит еще одно важное соображение: обеспечить преемственность власти в 2000 году”. Как писал “Коммерсантъ”, “первоначально предполагалось, что Ельцин прямо назовет Черномырдина «кандидатом в президенты», но в последний момент было решено, что и без того реверансов в сторону и. о. премьера более чем достаточно” ³⁷.

В Кремле не ожидали проблем с утверждением Черномырдина, однако парламент неожиданно отверг его кандидатуру дважды, несмотря на то что Кремль был готов идти на большие уступки и даже изменить в Конституции баланс сил в пользу парламента. Дело было в том, что на пути Черномырдина встал Лужков. Зюганов, лидер парламентской оппозиции, так и говорил: Лужков как премьер-министр устраивает его больше. В Кремле не сомневались, что Лужков уже договорился с коммунистами и посулил им за свое избрание крупный приз. Кремль раскололся: часть сотрудников президентской администрации перешла под лужковские знамена. Гонцы от Лужкова уверяли Юмашева: после 2000 года он дает Ельцину все гарантии. Но для ельцинского лагеря Лужков был неприемлем. В апреле Дума, испугавшись досрочных выборов, с третьего раза утвердила Кириенко премьером, но теперь этот номер не прошел бы: после дефолта досрочные выборы были оппозиции только на руку. К тому же депутаты готовили новое голосование по импичменту, и в случае успеха Дума, по Конституции, не могла быть распущена. Казалось, любой сценарий вел к катастрофическим последствиям, вплоть до гражданской войны. На этом фоне рубль подешевел уже более чем в два раза, скатившись ниже обещанных Кириенко значений.

Выдвигать Черномырдина в третий раз было безумием. Чиновникам, советникам и бизнесменам, которые собрались у Юмашева на даче в начале сентября, это было очевидно. Устроили рейтинговое голосование, кого предлагать взамен – каждый на листке бумаги написал по три кандидатуры. На первом месте оказался Юрий Маслюков, близкий к коммунистам последний председатель советского Госплана и член Политбюро ЦК КПСС на закате советской власти, первый вице-премьер в правительстве Кириенко. На втором – Евгений Примаков, тоже бывший член ЦК (близкий к Горбачеву) и бывший директор внешней разведки, а в течение последних двух лет министр иностранных дел.

К Евгению Примакову Юмашев пришел сразу после того, как Дума не утвердила Черномырдина в первый раз. Но Примаков не стремился в премьеры. Он успел несколько раз отказаться от предложения, перед тем как накануне голосования в Думе его вызвали в Кремль и принялись уговаривать, взывая к чувству ответственности: экономика в руинах, правительства нет, Ельцин еле держится, еще немного, и рухнет все. “Не знаю, что со мной произошло, но эти слова настолько вошли в душу, что я лишь отреагировал вопросом: «Но почему я?» – вспоминал потом Примаков. «Да потому, что Думу и всех остальных сегодня устроит именно ваша кандидатура, и потому, что вы сможете». Уже даже не помню, кто произнес последнюю фразу – Юмашев, Дьяченко или Шевченко (Владимир Шевченко – руководитель протокола президента Ельцина. – М. Ф.). После моего спонтанного согласия меня начали обнимать. Кто-то побежал сообщить президенту” ³⁸.

Одиннадцатого сентября 1998 года Примаков получил рекордное количество голосов депутатов в поддержку своей кандидатуры. Коммунистическая Дума с восторгом утвердила премьер-министром дирижиста, всем своим видом и образом мыслей олицетворявшего грядущий за провальными экспериментами реформаторов номенклатурный реванш. Ельцин не только терпел публичное унижение – он терял контроль над правительством.

Так за несколько недель августа-сентября 1998 года развалилась корпорация “Россия”, построенная Ельциным и его соратниками при горячем участии олигархов. Рухнула – по крайней мере, так это выглядело – перспектива либеральных реформ, за которые бились Гайдар, Чубайс, Немцов, а затем и Кириенко. Дефолт оказался не только и даже не столько экономическим – это было политическое банкротство. Ельцин проиграл. Деморализованный, ослабевший, уставший, меньше чем за два года до президентских выборов он оставался один на один с мощным парламентом, который только что провел в премьеры близкую по взглядам фигуру и уже почувствовал вкус крови.

Провал всегда вызывает острое желание хлопнуть дверью, оставив тяжелые воспоминания позади. Решение Немцова уйти в отставку после дефолта было эмоциональным и быстрым. Может быть, слишком быстрым: Немцова никто не прогонял. Предлагая Немцову пост первого вице-премьера в марте 1997 года, Ельцин обещал не снимать его в течение двух лет. И, став главой правительства, Примаков по просьбе Ельцина позвал бывшего первого вице-премьера обратно.

Немцов колебался. Товарищи его были уже пристроены: Чубайс руководил российской энергетикой, Сысуев оформлял переход на работу в Администрацию президента. И тот и другой уговаривали его вернуться. Поразмышляв, Немцов все-таки отказался и ушел – в никуда.

Так была поставлена точка и в хождении Немцова в российскую власть, и в его планах стать преемником. История России повернула в другую сторону. Наступали новые времена.