Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом Фишман Михаил

Глава 20

“Норд-Ост”. 2002

Последний диктатор Европы

К осени 2002 года президент Белоруссии Александр Лукашенко прочно закрепил за собой прозвище “последний диктатор Европы”. Он был у власти уже восемь лет и уступать ее не планировал. В прошлом политработник и директор совхоза, харизматичный и решительный левый популист, летом 1994 года Лукашенко сумел осуществить то, чего в России не удалось добиться ни Хасбулатову в 1993-м, ни Зюганову в 1996-м: под лозунгами сворачивания реформ и реставрации социализма, а также воссоединения с Россией он уверенно победил на выборах и перехватил власть. В стране сразу начались репрессии, была введена цензура, а уже через год Лукашенко устроил государственный переворот, через референдум присвоив себе право распускать парламент и обнулив свой президентский срок. “Уже видно, что в Беларуси не будет парламента, не будет выборов, исчезнут остатки свободной прессы. Страной будет управлять президентская хунта”, – писал тогда один из самых известных советских писателей-фронтовиков Василь Быков ¹. Он как в воду глядел: вскоре Лукашенко разогнал парламент и воссоздал в стране полицейское государство, где тайная полиция – в Белоруссии она так и называлась: КГБ, как в советском прошлом, – преследовала оппозиционеров и диссидентов. Преследовала – это мягко сказано: режим Лукашенко практиковал политические убийства.

Вечером 7 мая 1999 года неизвестные люди похитили и увезли возвращавшегося домой Юрия Захаренко, бывшего министра внутренних дел, популярного генерала, который пользовался огромным авторитетом у силовиков и которого Лукашенко считал одним из главных своих врагов. Меньше чем через полгода точно так же и тоже практически в центре города на выходе из бани затолкали в машину и увезли, возможно, самого влиятельного белорусского оппозиционера Виктора Гончара. Вместе с ним был его друг, предприниматель Анатолий Красовский – он тоже занимался политикой и буквально за три недели до похищения вышел из-под ареста. Оба навсегда пропали. Еще через год, 7 июля 2000-го, пропал журналист и оператор Дмитрий Завадский. А в 2001 году два следователя белорусской прокуратуры Дмитрий Петрушкевич и Олег Случек бежали из Белоруссии в Польшу и там рассказали сенсационные подробности про созданный белорусскими спецслужбами “эскадрон смерти”[42].

Пока не появился Путин, Лукашенко изо всех сил агитировал за союз с Россией – он уже давно примеривался к шапке Мономаха и рассчитывал сам переехать в Кремль. В 1997 году даже разразился скандал: за неделю до уже анонсированного подписания договора о создании Союзного государства России и Белоруссии Чубайс, тогда первый вице-премьер, вдруг заметил, что подготовленный в Минске проект договора передает реальные властные рычаги Лукашенко и контролируемому им союзному парламенту. Чубайс побежал в Кремль, договор переписали, но Лукашенко не унывал: в 1999 году он, по сути, вел в России собственную избирательную кампанию. Хороший оратор, он выдавал объединение двух стран, весьма популярную тогда идею, за восстановление СССР, да и вообще выигрышно смотрелся на фоне блеклых и унылых российских коммунистов, которые устраивали ему овации в Государственной думе. Лукашенко ходил с больным Ельциным по Грановитым палатам в Кремле – и, без сомнений, представлял себя на его месте.

С избранием Путина расстановка сил резко переменилась: теперь политически выгодную тему союза двух стран продвигала Москва – только в Кремле под ней понимали, грубо говоря, вхождение Белоруссии в состав России. Лукашенко лавировал: на словах продолжал выступать за союз с Россией, но уже с позиций поборника белорусского суверенитета, и на этой почве весной 2002 года между ним и Путиным случился первый конфликт. “Мухи отдельно, котлеты отдельно”, – сказал ему Путин, пусть, мол, Лукашенко разберется, что он хочет – возрождать СССР или иметь возможность, сидя в Минске, заворачивать все решения, принятые в Москве. В общем, интеграция закономерно буксовала, и Кремль поощрял дипломатию, которую Союз правых сил и Немцов – уже как лидер партии – развернули на белорусском направлении: резко критиковали Лукашенко и активно развивали отношения с оппозицией.

Российские либералы находились в двойственном положении. Крепнущая цензура и нарастающий контроль над политической жизнью их устраивать не могли. “…Журналисты уже поняли, что можно, что нельзя, губернаторы сидят и помалкивают, сенаторы почти все назначены из Кремля, в Думе полный контроль со стороны прокремлевских фракций – никуда не деться”, – описывал ситуацию Немцов в начале весны 2002 года ². Прокремлевских депутатов в Думе уже было много: Лужков, Примаков и поддержавшие их губернаторы сдались на милость победителя, их парламентские фракции теперь голосовали, как велел Кремль. Так осенью 2001 года возникла “Единая Россия”, партия Путина, в которую постепенно влилась вся российская бюрократия. От КПСС ее отличало отсутствие Политбюро и вообще хотя бы минимальной коллегиальности: все решения принимались в Кремле, а смысл существования партии сводился к исполнению воли Путина в парламентах всех уровней, от региональных до федерального. Путин строил вертикаль власти – своей личной власти, – и партия стала ее фундаментом. К началу 2002 года он в значительной мере подчинил себе телевидение и губернаторов и, полностью, законодательную власть в стране.

“Произошла зачистка России”, – говорил Немцов ³. Политологи называли этот режим управляемой демократией (а ее создателем – главу президентской администрации того времени Александра Волошина): оппозиционные голоса и альтернативные точки зрения звучат – и в парламенте, и в газетах, иногда даже на центральных телеканалах, – но не влияют на ход событий. “Свободы допускаются в той степени, в которой они не нарушают монополию административной олигархии на власть” – так описывал управляемую демократию политолог Валерий Прибыловский ⁴. Вопрос был в том, что дальше, куда она ведет. С точки зрения ее идеологов, управляемая демократия должна была стать переходным этапом на пути к демократии настоящей, на пути к полноценному сближению России с западным миром, чему подтверждением служили и экономические реформы, и прозападная политика Путина. Настала пора переходить в оппозицию, твердил Немцов: слишком очевидно и тревожно сокращение свобод, слишком сильны авторитарные тенденции. Но прагматики среди либералов возражали: все в порядке, Путин наш, – а в Кремле немцовскую критику пропускали мимо ушей. Пусть критикует – демократия же, – пока его фракция поддерживает власть в важных для нее вопросах. (Весной 2002 года Союзу правых сил даже выделили два дополнительных поста руководителей комитетов в Думе – знак доверия со стороны Кремля.)

Разница между управляемой демократией и диктатурой была хорошо видна как раз в сравнении с Белоруссией. В этот исторический момент Россия и Белоруссия находились в противофазе: Россия шла вперед, к рыночным отношениям в экономике, к партнерству с цивилизованным миром; Белоруссия откатывалась назад, и Лукашенко для Запада уже был изгоем. Да и положение оппозиции в Белоруссии было принципиально иным: критики и противники Лукашенко подвергались травле и арестам, их не допускали до выборов, а если допускали, то фальсифицировали результаты.

Возвращение КГБ

Вылет в Минск был назначен на утро среды, 23 октября. Немцов и Хакамада летели на конференцию, организованную белорусской оппозицией – Объединенной гражданской партией и ее лидером Анатолием Лебедько. Белорусская оппозиция сотрудничала с российскими демократами с середины 90-х годов, в 1999-м партия Лебедько даже отправила 25 своих активистов помогать СПС на выборах в Думу, и с тех пор партии успели провести несколько конференций и в Минске, и в Москве. В 13.30 рейс “Белорусских авиалиний” приземлился в аэропорту Минска. Кроме Немцова, Хакамады и политолога Сергея Маркова, который летел на ту же конференцию, в салоне бизнес-класса никого не было, и они первыми вышли из самолета. Как только они вышли, дорогу остальным преградили сотрудники белорусского КГБ. Им был нужен конкретно Борис Немцов.

Никто так не критиковал политический режим в Белоруссии, как Немцов. И он не стеснялся в выражениях. “Причем он критиковал не только политическую и экономическую модель в Белоруссии, но и очень жестко высказывался персонально о самом Лукашенко, и, конечно, все это ложилось ему на стол”, – вспоминает Лебедько ⁵. Немцова в Белоруссии хорошо знали, встречи с ним собирали полные залы. Но главное, Немцов методично давил на самое больное место Лукашенко – не переставал говорить о похищениях и убийствах его политических противников.

С последнего убийства прошло два года, но у Лукашенко никак не получалось про них забыть. На Западе о них говорили правозащитники и политики. В России чаще всего Немцов. С Гончаром он был знаком лично. И когда родственники убитых Гончара и Завадского приехали в Москву, Немцов встретил их на вокзале, организовал им пресс-конференцию в Думе, инициировал совместное обращение от нескольких фракций с требованием быстрее найти убийц. Обращение подписали даже “Единство” и коммунисты. “Немцов водил нас по кабинетам в Думе и очень помогал нам в Москве, – вспоминает вдова Гончара Зинаида Гончар. – Про это вышел репортаж на телевидении, и, когда я вернулась в Минск, у меня начались большие проблемы в Академии наук, где я работала. В итоге я была вынуждена уйти” ⁶. В общем, Немцов превратился для Лукашенко в проблему. И тот решил действовать.

“Вдруг [к трапу самолета] подъезжает такой закрытый «уазик», в каком зэков возят, и Немцова прямо под ручки убирают туда, – рассказывает Хакамада. – А мне говорят: «А вы, Ирина Муцуовна, можете проходить в автобус, вас отвезут на конференцию». Я говорю: я никуда не поеду! Я его заместитель. Я вам Немцова просто так не отдам. Подбежала к нему и говорю: забирайте меня тогда вместе с ним. И мы сели вместе. Нас куда-то повезли” ⁷.

Так Немцов, Хакамада, а заодно и Марков оказались в милицейском “уазике”. Лукашенко шел на скандал: ни Дума, ни МИД, ни Кремль не могли бы проигнорировать арест двух высокопоставленных российских функционеров, лидера парламентской фракции и вице-спикера Государственной думы. Что происходит, арестованные поняли не сразу. На вопросы, куда их везут, Немцову и Хакамаде отвечали, что им этого знать не положено. Наконец они дозвонились до Лебедько, и он объяснил: это КГБ. У Немцова не было опыта арестов. У Лебедько такой опыт был. Однажды его уже вытащили из собственного автомобиля, затащили в другую машину, надели наручники, голову завернули в куртку, прижали к полу и повезли: “Долго возили, потом провели куда-то, сняли с меня куртку. Я вижу: какая-то комната. Только через некоторое время пришли какие-то люди, и я понял, что это подвалы КГБ рядом с Американкой (следственный изолятор КГБ в центре Минска. – М. Ф.), куда я тоже потом попал и отсидел там четыре месяца. А тогда я физически ощутил этот страх. Когда они пришли и сказали, что они сотрудники КГБ, я им обрадовался” ⁸.

Немцова, Хакамаду и Маркова катали по Минску около часа, ничего не говоря ни о цели задержания, ни о том, куда их везут. Лица им не закрывали, наручники не надевали. Когда городской пейзаж сменился полями и лесами, Немцов и Хакамада решили, что все-таки они слишком важные птицы и Лукашенко думает о последствиях. Но всем троим было весьма неуютно. В итоге их привезли в другой аэропорт, под конвоем ввели в вип-зал, сначала двоих, без Маркова, и заставили купить обратные билеты в Москву. Вдруг в зале появились люди с некоей кожаной папкой в руках и спросили у Немцова, не забыл ли он ее в машине. Немцов сказал нет. Обратились с тем же вопросом к Хакамаде. Она тоже сказала нет. Все это снималось на видео. “А после этого говорят: давайте все-таки посмотрим ее содержимое, – рассказывает Хакамада. – Камера подъезжает к столу, начинает снимать. Открывается папка, в ней пачки долларов и материалы, и крупными буквами написано СПС. И тут я все поняла. Я впервые увидела то, что раньше читала у Солженицына. Теперь увидела, как это делается в жизни” ⁹.

Немцов потянулся к папке – проверить, что в ней, – но Хакамада вовремя его остановила, чтобы не оставить на папке отпечатков. Это грязная провокация, возмущалась она, они с Немцовым требуют адвоката. Через десять минут их посадили на рейс, вылет которого специально задерживали с утра, и выдворили в Москву. Белорусский МИД заявил, что к Хакамаде и Маркову претензий нет, а Немцов депортирован в ответ на “неоднократные грубые факты вмешательства во внутренние дела Белоруссии, направленные на подрыв государственного устройства”. Сотрудники КГБ, продолжал белорусский МИД, получили анонимный звонок о том, что председатель СПС Немцов везет для оппозиции крупную сумму денег и подрывную литературу, и изъяли их ¹⁰.

Скандал зрел большой. Кремль пообещал адекватную реакцию. Российский МИД выразил глубокую обеспокоенность. Для телевидения это была первая и главная новость дня – до тех пор, пока примерно в 21.30 журналистка агентства “Интерфакс” Ольга Черняк не дозвонилась до родного агентства. “Мы в Театральном центре на Дубровке. В зале террористы”, – сказала Черняк. Война снова пришла в Москву.

Террористы на Дубровке

Сделанный по примеру бродвейских хитов мюзикл “Норд-Ост” уже год шел в Театральном центре на Дубровке – каждый день и дважды по выходным – и для того времени был вполне прорывным: сложные танцевальные номера, дорогие декорации, на сцену садился настоящий бомбардировщик. Поэтому, когда человек в маске и с автоматом в начале второго акта вышел на подмостки и стал стрелять в воздух, зрители сначала подумали, что это часть шоу.

Никогда еще террористы не захватывали заложников в Москве. Всего в театре было около тысячи человек, и среди них многие вели себя хладнокровно и героически. У продюсера “Норд-Оста” Георгия Васильева в самом начале была возможность незаметно уйти из здания, но он остался – это был его спектакль, и он понял, что не может уйти. Хореограф Сергей Лобанков собрал вокруг себя детей и опекал их в течение всех трех дней осады. А кардиолог, специалист по детским аритмиям Мария Школьникова стала главным переговорщиком.

На спектакль Мария пришла вместе с мужем Владимиром, демографом по профессии, и 15-летним сыном Максимом. Первым, через несколько часов после захвата, террористы отпустили ее мужа – в обмен на обещание устроить им интервью для немецкого телевидения. Потом понадобились врачи. “Вначале [террористы] спросили, есть ли доктора, – рассказывала Школьникова сразу после освобождения. – Я сразу подняла руку, объявила, что я доктор, я лидер, один из лидеров в своей профессиональной среде, президент Ассоциации детских кардиологов России, и я просто как доктор оказывала помощь людям” ¹¹. Школьникова не только помогала другим заложникам – она заступалась за них перед захватчиками, устанавливала с террористами коммуникацию, контакт. Посреди страха и паники от нее исходили спокойствие и уверенность. Когда террористы срывались, она находила нужные слова, чтобы разрядить обстановку. Так она заставила их прислушиваться к себе.

Террористы очень скоро изложили заложникам свои требования: завершение войны и вывод российских войск из Чечни. Сначала они даже настаивали, чтобы заложники звонили друзьям и знакомым и через них передавали эти требования властям. А потом Школьникова почувствовала, что время идет, обстановка накаляется, а продвижения нет – штаб так и не вступил в контакт с террористами и переговоры об их освобождении не ведутся.

Примерно через полтора часа после захвата Театрального центра, около 11 часов вечера в среду, 23 октября, Путин собрал у себя главу ФСБ Николая Патрушева, главу МВД Бориса Грызлова, главу своей администрации Александра Волошина и премьер-министра Михаила Касьянова. Силовики – Патрушев и Грызлов – предлагали брать центр штурмом. Касьянов выступал против. Путин не обозначал четко свою позицию – он задавал вопросы. На следующий день утром Путин отправил Касьянова вместо себя на саммит АТЭС в Мексику. Потом, уже после штурма, телеканал НТВ наложит сурдоперевод на показанный без звука фрагмент видеозаписи встречи у Путина и вызовет этим яростный гнев Кремля.

С самого начала было понятно, что силовой вариант рассматривается всерьез. Захват заложников в Буденновске в 1995-м, телефонный разговор премьер-министра Черномырдина с Басаевым, побег Басаева из-под носа у силовиков – все это закрепилось в общественной памяти как символ беспомощности российской власти. Повторения Буденновска Путин допустить не мог. Телевидение готовило почву для штурма. “Никакого Буденновска и Хасавюрта больше не будет, не будет политического соглашения с бандитами и выродками” – так в ночь захвата говорил на Первом канале журналист Михаил Леонтьев, вряд ли задумываясь при этом о судьбе заложников. Переговоры были исключены.

В своей монографии, посвященной теракту, Адам Дольник и Ричард Пилч, одни из ведущих мировых экспертов в области исследований политического насилия и терроризма, отмечают вопиющий факт: на Дубровке власти вообще не прибегли к услугам обученных профессиональных переговорщиков ¹². С лидером террористов Мовсаром Бараевым не связывался ни один человек, которого можно было бы считать официальным представителем штаба, – до тех пор, пока в девять часов вечера в пятницу ему не позвонил представитель президента на Северном Кавказе генерал Виктор Казанцев: завтра, в субботу, он приедет на Дубровку и проведет с ними переговоры.

На самом деле звонок Казанцева был уловкой. Во второй половине дня в пятницу террористы стали всерьез угрожать заложникам расстрелами, если с ними не выйдут на связь, и Казанцев должен был обнадежить их, чтобы они не привели свою угрозу в исполнение до начала штурма. Так и произошло: удовлетворенные и воодушевленные террористы ждали Казанцева к 10 утра субботы. В 5.30 утра был пущен газ и начался штурм. Официальный представитель штаба потом заявит, что решение о штурме было принято после того, как террористы расстреляли двух заложников, а группа других заложников попыталась вырваться. Это была неправда. А через 16 лет Владимир Путин обоснует принятое лично им решение о штурме имевшимися у него сведениями о том, что террористы на следующий день планировали расстреливать заложников на Красной площади, но об этом нет никаких свидетельств[43]. Угроза расстрелов была снята звонком Казанцева. К тому же не очевидно, что это была не пустая угроза. В материалах уголовного дела по “Норд-Осту” есть перехват телефонного разговора Бараева с одним из чеченских лидеров Зелимханом Яндарбиевым в ночь с пятницы на субботу. Бараев говорит: “Мы здесь держим людей, чтобы потом они обо всем рассказали”. После звонка Казанцева Бараев демонстрировал, что хочет закончить дело миром, без жертв. (И уж точно заявление Путина не вяжется с тем фактом, что террористы не взорвали имевшиеся у них бомбы во время штурма.)

Дольник и Пилч с высокой долей уверенности предполагают, что ненасильственные решения еще были возможны по состоянию на вечер пятницы. Они судят по нескольким признакам. Во-первых, террористы не приводили свои угрозы в исполнение. Во-вторых, за все три дня они не казнили в целях устрашения ни одного заложника[44]. В-третьих, по ходу дела они уточняли – а де-факто смягчали – свои требования. В любом случае Дольник и Пилч уверены, что штаб мог добиться освобождения хотя бы части заложников до начала штурма, не уступая при этом по существу. Возможности были, и не одна. Но в штабе их даже не рассматривали. “В большинстве случаев захвата заложников именно власти пытаются тянуть время, чтобы применить стандартный переговорный метод, – пишут Дольник и Пилч. – В Москве не только получилось наоборот, но и, насколько можно судить, российское руководство еще и сдвинуло им же установленный дедлайн по переговорам на более близкий срок” ¹³.

Очевидно, ни в окружении Путина, ни в ФСБ не нашлось профессионалов, которые могли бы подсказать правильные ходы. Но дело было не столько в этом, сколько в категорической установке: никаких переговоров с террористами, ни о чем. Анна Андрианова, одна из заложниц, вспоминала потом, что террористы “реально ждали какого-то официального представителя” – а его все не было. “Было ощущение, что нас похоронили еще до того, как попытались каким-то образом спасти” ¹⁴.

Владимир Путин смотрел на захват Театрального центра как на вызов лично себе. Укоренившаяся с начала второй чеченской войны официальная доктрина гласила, что “международный терроризм”, поселившийся в Чечне и на этот раз пришедший в Москву, – это неуправляемое потустороннее зло, с которым диалог невозможен в принципе. В течение этих трех злополучных дней любые попытки заложников транслировать требования захватчиков, а тем более увидеть в них самих или в их требованиях что-то человеческое, трактовались властями исключительно как стокгольмский синдром.

Переговоры с Абу Бакаром

Мария Школьникова быстро поняла, что спасение заложников – дело рук самих заложников. В пятницу, накануне штурма, Анна Андрианова и другая заложница Жанна Толстова рассказали газете “Московская правда”: картина, которую рисовало телевидение, была настолько далека от реальности, что, “если бы Маша Школьникова не наладила контакт [с прессой], от бездействия наших спецов все закончилось бы намного раньше”. “Терпение этих людей может закончиться, и они доведут все до конца”, – объясняли заложницы ¹⁵.

У Мовсара Бараева и его правой руки Абу Бакара не было четкого плана, что делать после захвата. У Школьниковой такой план был: делать все возможное, чтобы остановить штурм, и искать тех, с кем террористы готовы были бы разговаривать. Как она сама сформулировала в одном из разговоров с журналистами, “нужны личности, которые могут влиять на политику в государстве, бороться за освобождение Чечни и мнение которых важно в стране” ¹⁶. Ради этого она и провела всю ночь со среды на четверг и утро четверга в прямом эфире радио “Эхо Москвы” и телеканала РЕН ТВ. Про депутата от Чечни Асламбека Аслаханова и журналистку Анну Политковскую террористы вспомнили сами. Политковская оказалась в Америке. Аслаханов позвонил Бараеву, но разговора не получилось. Тогда Школьникова подсказала им Явлинского и Хакамаду. Это было в семь утра четверга. Явлинский, как быстро выяснилось, в Томске. Заложники стали думать, кто еще, и решили позвать Немцова. “ [Террористы] согласились вести переговоры с Немцовым, не переговоры, а высказать ему свои требования. Немцову, Явлинскому и Хакамаде – это люди, которые вызывают наименьшую антипатию”, – говорила Школьникова в прямом эфире РЕН ТВ в два часа дня в четверг, 24 октября.

Чубайс был на связи с Путиным с самого утра четверга. Затем он связался с Немцовым и Хакамадой. По воспоминаниям Хакамады, он сказал так: “Просьба никому, несмотря ни на что, не комментировать, не выступать, ничего не инициировать. Каждый сидит в своем кабинете. Ира, ты сидишь в своем кабинете вице-спикера. Боря, ты сидишь у себя. И до тех пор, пока вас не позовет штаб, вы не открываете рта” ¹⁷.

Вскоре Хакамаде позвонил Дмитрий Лесневский, сын основательницы РЕН ТВ Ирены Лесневской, со словами, что в переданном заложниками списке есть и ее фамилия: “Просьба ехать в штаб и вести переговоры”. Затем ей подтвердил это официальный представитель штаба Сергей Ястржембский: надо ехать. Туда же, на Дубровку, поехал и Немцов. Около Театрального центра их встретили не только сотрудники штаба, но и Иосиф Кобзон, известный певец и депутат. К тому моменту Кобзон уже побывал в здании – приехал сам, по своей инициативе – и оказался вообще первым переговорщиком. Он говорил с Абу Бакаром. По согласованию со штабом Кобзон предложил ему деньги, самолет и вертолет – тот решительно отказался и потребовал остановить войну. “Это немыслимо”, – отвечал Кобзон, имея в виду, что непонятно, что это значит и как этого добиться. “Хотя бы прекратите зачистки”, – сказал Абу Бакар. “Это уже разговор”, – согласился Кобзон ¹⁸. В итоге Абу Бакар передал Кобзону трех детей с матерью и англичанина. Как пишет в своей книге “Москва Норд-Ост” польский журналист Анджей Зауха, это была домашняя заготовка террористов – жест доброй воли: отдать нескольких детей и англичанина первому, кто придет с переговорами. А женщину Кобзон у них просто выпросил: “Зачем вам мать без детей, а мне дети без матери?” ¹⁹ Вскоре Кобзон перезвонил Абу Бакару из оперативного штаба и сказал ему, что еще несколько человек хотят с ним пообщаться, в том числе Хакамада и Немцов. “[Абу Бакар] говорит, – вспоминал потом Кобзон, – «пусть Хакамада и Немцов придут». – «Хорошо». И спускаюсь во двор: «Ирина, Борис, вас приглашают». Ирина говорит: «Я готова». А Немцов: «Сейчас, мне нужно проконсультироваться». И исчез. Пропал” ²⁰.

Эта история будет преследовать Немцова всю его жизнь – с легкой руки Кобзона, который расскажет, уже после штурма, что он тогда просто струсил. Немцов будет объяснять, что остался снаружи и вел переговоры с Абу Бакаром по телефону, потому что таково “было жесткое требование президента Путина, прямое и недвусмысленное” ²¹, но ему не поверят. “Если бы он шел один – еще туда-сюда. Но шли еще Кобзон с Хакамадой. Что же это за план, которому они не мешали, а он бы – помешал?” – недоумевал журналист Александр Минкин, тот самый, который публиковал компромат на Немцова и других реформаторов летом 1997 года ²². На самом деле решение выставить Немцова трусом принимал Владислав Сурков, чиновник, курировавший в Кремле внутреннюю политику. Именно из-за него Немцову будут припоминать потом, что он отказался войти внутрь, да еще и “женщину вперед пропустил”.

Однако Немцов говорил правду. По словам Чубайса, запрет Немцову входить внутрь здания был сформулирован очень жестко и он сам ему об этом сказал: “Боря, запрет категорический, ты не пойдешь туда ни под каким видом ни при каких условиях. Пойдет Хакамада” ²³. И Немцов не пошел. (Точно так же, как он потом рассказывал, Путин не пустил внутрь и Лужкова.) Через много лет Немцов признается, что это была одна из самых серьезных ошибок в его жизни.

Вопрос журналиста Минкина, впрочем, был непраздным: почему Путин не пустил внутрь Немцова и Лужкова, а всех остальных пустил? Десять лет спустя Немцов рассказал почему: чтобы они не повысили свой политический капитал. “Волошин мне сказал: Путину не нравится, что у вас растет рейтинг, – говорил Немцов. – Логика была такая: пойдут Лужков или Немцов. Мэр Москвы и бывший губернатор. И, допустим, заложников отпустят. И тогда они герои. Правильно? Они не хотели нашего успеха. Мне так сказал Волошин” ²⁴.

Волошин это опровергает. По его словам, запрет Немцову идти внутрь был обусловлен, вероятно, опасениями за его жизнь: взвешивая ситуацию, Путин мог решить, что для Немцова, в отличие от Хакамады, террористы представляют серьезную угрозу. Но тогда почему Путин пустил внутрь Явлинского, когда тот прилетел из Томска? В чем принципиальная разница – в этом контексте – между Немцовым и Явлинским? Особенно если учесть, что Путина и в самом деле беспокоило, что политики могут использовать историю “Норд-Оста” в целях саморекламы. Об этом свидетельствуют его слова признательности Явлинскому через три дня после штурма: “Вы, в отличие от многих других, не делаете себе из этого личного пиара. За это вам особая благодарность” ²⁵.

Практически нет сомнений в том, что, принимая решение не пускать Немцова к террористам, Путин руководствовался не общими соображениями, а своим к нему отношением. Отношения к тому моменту между ними уже испортились. Немцов постоянно возражал Путину по самым разным поводам. Выступал против реформы местного самоуправления и продления полномочий для губернаторов. Осуждал расправу с НТВ. Критиковал политику Кремля в Чечне. Еще осенью 2001 года на этой почве у них случилась первая публичная перепалка: Немцов призвал к переговорам с Масхадовым, и Путин посоветовал ему “перестать суетиться на политической сцене страны и сдать мандат депутата Государственной думы”. – “Президент, видимо, перепутал меня со своими подчиненными, – жестко парировал Немцов, – не он меня избирал, и не ему меня снимать” ²⁶. Но для Путина это был пустой звук. В субъектность Немцова как политика он не верил и видел в нем не столько политического партнера или даже союзника, сколько помощника: ведь это благодаря ему Немцов и его товарищи прошли в Думу – въехали на нем в парламент в 1999 году как блоха на собаке. Для Путина Немцов всегда был чужим – слишком громким, слишком открытым, слишком независимым, слишком неформальным, а в последнее время все больше его раздражал. И позволить ему вмешаться в драму, в которой так высоки ставки, которая разворачивается на глазах у всей страны и которая касается лично его, Путина, – нет уж, этому не бывать.

Чубайс договорился с Путиным, что Немцов будет вести переговоры с Абу Бакаром по телефону. Это далось непросто: Путину были неинтересны переговоры – он готовил штурм. Чубайс понял это уже днем в четверг: “Я понимал, что идет подготовка к штурму. [Я аргументировал]: продолжайте делать [то, что вы делаете], а мы параллельно будем вести переговоры. Это же правильно – как минимум хотя бы для того, чтобы отвлечь внимание [террористов], а как максимум, чтобы людей вытащить. Это было очень драматично, но в итоге [Путин] согласился, и Борины переговоры с Абу Бакаром были санкционированы властью” ²⁷. (Понимал ситуацию и Явлинский. Побывав на Дубровке в четверг поздно вечером – как только прилетел из Томска, – Явлинский сразу отправился в Кремль к Волошину, чтобы передать требования террористов. Через много лет он вспоминал: “Но в Кремле был уже другой план. Я не знал какой, но было ясно, что совсем другой” ²⁸.)

Немцов разговаривал с Абу Бакаром несколько раз в четверг и как минимум один раз вечером в пятницу. В материалах уголовного дела есть расшифровка этого пятничного разговора. Немцов пытается убедить Абу Бакара отпустить детей – 15 учеников девятого класса частной школы, которые пришли на спектакль со своей учительницей. Немцов дает гарантию, что директор НТВ Борис Йордан все-таки покажет интервью с Бараевым, которое было записано еще в четверг и так и не было показано, что сильно рассердило террористов. Но интервью Абу Бакара уже не интересует: “Пусть он показывает, пусть не показывает, нам без разницы сейчас”. Тогда Немцов возвращается к варианту, который они обсуждали в четверг: террористы отпускают людей в обмен на прекращение боевых действий, убийств и зачисток в Чечне.

НЕМЦОВ: Послушай, я могу сказать тебе следующее… Мы с тобой договаривались на сегодня, что если сегодня будет мирный день, то вы постепенно станете детей и женщин отпускать, ты это говорил.

АБУ БАКАР: Не было мирного дня. Ни одного мирного дня не было до сих пор в Чечне.

НЕМЦОВ: Сегодня – мирный день.

АБУ БАКАР: Должны начаться… Процесс должен был начаться. Ничего не решили. Решение должно и в письменном виде быть, в устном виде мы должны услышать по телевизору. Весь народ должен слышать.

НЕМЦОВ: То есть сегодня президент выступал.

АБУ БАКАР: Когда такое начинается дело, это будет всем понятно. А сейчас вы так, как называется, это самое, вы что-то говорили там, полная темнота.

НЕМЦОВ: Президент говорил по телевидению, что он готов.

АБУ БАКАР: Полная темнота, Борис. Света не видно в этой темноте пока.

НЕМЦОВ: А знаешь, почему не видно света? Хочешь, я тебе скажу?

АБУ БАКАР: Да?

НЕМЦОВ: Потому что надо уметь идти навстречу друг другу. Понимаешь? Надо уметь, понимаешь?

АБУ БАКАР: Мы готовы идти навстречу. Мы готовы. Но когда со всех сторон… Когда приходят все освобождать. Вы только и говорите: освобождать заложников. Там четыре человека, десять человек, каждый человек…

НЕМЦОВ: Сегодня в Чечне мирный день.

АБУ БАКАР: Хорошо.

НЕМЦОВ: Сегодня не было зачисток в Чечне. Сегодня там никого не убили, в Чечне. Сегодня спокойно люди жили в Чечне. Ты мне сам об этом говорил, что это твоя главная задача. Сегодня день прошел спокойно. Детей освободите. Раз прошел один день. Вы сегодня сохранили жизнь людям в Чечне, как угодно ты можешь это говорить.

АБУ БАКАР: Нет, никого освобождать не собираемся. Детей нет, детей освободили.

НЕМЦОВ: Девятый класс у вас там сидит.

АБУ БАКАР: Маленьких детей, до одиннадцати лет, освободили.

Вечером в пятницу, когда происходит этот разговор, Бараев и Абу Бакар уже сильно на взводе. Их главное требование – прекратить войну, – переданное через разных посредников, от Кобзона до Анны Политковской, конкретно сводилось к следующему: пусть Путин объявит о готовности прекратить войну (вступит в контакт с Масхадовым) и выведет войска из одного из районов. Понимая, что никаких переговоров с Масхадовым не будет, Немцов напоминает Абу Бакару, что тот был готов отпускать заложников в случае частичного прекращения боевых действий. Этот маневр мог привести к положительному результату. Но на беду, за два часа до последнего разговора Абу Бакар узнал, что утром того дня одного из родственников Бараева забрали федеральные военные. (Это тоже есть в материалах уголовного дела.) Абу Бакар рассказывает об этом Немцову.

НЕМЦОВ: А где он, где его забрали?

АБУ БАКАР: Он далек от всего, от всех военных вещей, он даже никогда в жизни оружия в руках не держал, а его забрали уже, это уже факт. Вот сейчас звонит родственник из дома.

НЕМЦОВ: Секунду, подожди.

АБУ БАКАР: Так что вот таких дел достаточно натворили они сегодня даже за один день.

НЕМЦОВ: Нет, подожди, Абу Бакар, давай говорить четко, мы с тобой договаривались о том, что…

АБУ БАКАР: Мы с вами договаривались, договаривались! Ни о чем не договаривались. Мы говорили просто. Если будут требования выполняться – посмотрим. Требования не выполняются.

НЕМЦОВ: Нет, секунду!

АБУ БАКАР: Ни уполномоченного человека… К нам еще никто не приходил, даже не звонили нам.

НЕМЦОВ: Кто не звонил?

АБУ БАКАР: Должен хоть какой-нибудь человек уполномоченный по этим делам от Путина, чтобы позвонил нам, понимаете?

Больше террористы никого не выпустили. Следуя указаниям Волошина, Немцов сам передал телефон Абу Бакара “уполномоченному человеку”, генералу Казанцеву. Тот позвонил через полчаса, назначил встречу на следующее утро и попросил отпустить детей. Абу Бакар снова отказал. А еще через шесть часов заложники увидели, как под потолком появилось желтоватое облако, и почувствовали сладкий запах: ранним утром 26 октября федеральный штаб отдал приказ начать газовую атаку. Начался штурм. Подействовать моментально газ не мог – ни на заложников, ни на захватчиков. Нет сомнений, пишут Дольник и Пилч, что значительная группа террористов оставалась в сознании еще довольно долгое время и могла подорвать взрывчатку, заложенную по всему залу, если бы имела такое намерение. Ответа на вопрос, почему террористы не подорвали зал, нет и уже, видимо, не будет. Как сказал потом следователь Владимир Кальчук, который вел дело “Норд-Оста”, “этого мы не узнаем никогда” ²⁹.

Штурм. Газ

Страна прожила три дня, припав к радиоприемникам и телеэкранам. И в первые часы после штурма невероятное напряжение этих дней сменилось состоянием близким к эйфории. Люди выдохнули. Сам штурм спецназ ФСБ провел блестяще. Террористы были убиты. Здание не взлетело на воздух. Остались в живых большинство заложников – а сначала и вовсе казалось, что чуть ли не все. Это была победа. Зло, пришедшее в Москву, было раздавлено. Триумф еще не закончился, когда в шесть часов вечера в субботу Немцов пришел в прямой эфир Первого канала. Ясной картины, что произошло после штурма, еще не было. Штаб уже признал использование газа и назвал число погибших: 67 человек. Это по-прежнему был огромный успех. Как и все, Немцов испытывал чувство облегчения и победы. Как и все, гордился мастерством и профессионализмом спецслужб. Как и многие, хотел поддержать власть. В этот момент он был вместе с Путиным. (А Путин даже звонил ему и благодарил за мастерски проведенные телефонные переговоры с Абу Бакаром.) “Россия сохранилась как государство, – говорил Немцов, – это был момент истины, и предельно важно, что президент Путин не поддался и не стал вступать с ними в контакт”. Он ссылался на свою последнюю беседу с Абу Бакаром как на доказательство того, что к вечеру 25 октября террористы стали “абсолютно недоговороспособны”. Его вывод: Россия показала всему миру, как надо побеждать терроризм ³⁰. В тот же день с обращением к народу выступил Путин. “У террористов нет будущего, – сказал он, – а у нас есть”.

В это время уже начали появляться новые страшные подробности. После захвата и освобождения наступил третий – трагический – акт драмы на Дубровке. Цифры потерь росли, и чем яснее проступала картина происходящего, чем четче отпечатывались в сознании кадры с безжизненными телами, уложенными в автобусы, тем все более ужасающий напрашивался вывод: этих потерь можно было избежать. Люди умирали ни за что. Они умирали, не получив вовремя антидот, захлебнувшись собственной рвотой, задохнувшись из-за запавших в гортань языков, раздавленные под грудами тел в автобусах. Они погибали, потому что, в отличие от уничтожения террористов, операция по их спасению не была подготовлена вообще. Эвакуацией девятисот заложников никто не руководил. Спасатели не могли отличить мертвых от живых. Не было носилок. Не хватало машин, а водители тех, что были, не знали, куда везти пострадавших. Больницы не были готовы к наплыву такого количества больных с одинаковыми симптомами. Врачи не были готовы к отравлениям. Медики не знали, что делать: состав газа от них скрыли, и он так навсегда и остался тайной. Как отмечают Дольник и Пилч в своем исследовании, этому нет рационального объяснения. Люди продолжали умирать, и через несколько дней появилась окончательная цифра: 130 погибших. Из них только пятеро были убиты до штурма, а все остальные стали жертвами спасательной операции. Насколько чудесным, волшебным выглядело избавление, когда в зал ворвался спецназ, настолько катастрофическими оказались его последствия.

Судя по всему, именно этот момент – момент отрезвления после открывшейся страшной правды “Норд-Оста” – и станет поворотным в отношениях между Немцовым и Путиным. Позже Немцов прямо скажет: “У меня есть в личном плане всего одна история, характеризующая Путина и объясняющая, почему я стал оппозиционером. Это история «Норд-Оста»” ³¹. А тогда Немцов и его фракция предложили провести парламентское расследование, но Дума от предложения отказалась. После этого Союз правых сил сам собрал общественную комиссию. Вопрос о целесообразности штурма комиссия не рассматривала вообще, вопрос о политической ответственности – тоже и пришла к политически аккуратным выводам: штурм был образцовый, спецназ сработал профессионально, но провалена операция по спасению заложников. Основную вину Союз правых сил возложил на главного врача Москвы, который был членом антитеррористического штаба, но не играл в нем серьезной роли. Не факт, что его вообще вовремя проинформировали о штурме и характере предпринятых мер. В середине ноября Немцова, наряду с другими лидерами парламентских фракций, принял Путин. Немцов рассказал ему о результатах расследования: “Я пришел к Путину и говорю: «Вот, понимаете, эти люди могли быть спасены. Мы обязаны возбудить уголовное дело по факту преступной халатности тех, кто их спасал, и наказать их». Он говорит: «Зачем?» Я говорю: «Ну как зачем? Чтобы в следующий раз не повторилось». Он говорит: «Ну, мы же этих людей не вернем, они уже умерли… Зачем будоражить будем?»” ³²

Путин не наказал никого. Из должностных лиц за все, что случилось в эти три страшных дня в Москве, ответственность понес один-единственный полицейский, оформивший московскую прописку для чеченки-смертницы. Однако без политических последствий не обошлось. Уже скоро Путин отчитывал гендиректора НТВ Бориса Йордана за то, что тот якобы показывал в прямом эфире кадры штурма – хотя это была неправда, вспоминает Алексей Венедиктов, и он говорил об этом Путину ³³. Через три месяца Йордана уволят, скоро телеканал НТВ станет таким же рупором государства, как и два других центральных телеканала, и с тех пор в телеэфире Путина уже не сможет критиковать никто.

В катастрофе на Дубровке управляемая демократия не сдала тест на человечность, а Владимир Путин впервые четко продемонстрировал одно из своих главных правил: действия верховной власти не подлежат общественному контролю. И с этим Немцов смириться уже не мог. “После «Норд-Оста» все понеслось”, по выражению Хакамады. Вместо недавнего союзника Немцов отныне видел в Путине своего недруга – и это чувство, конечно, быстро стало взаимным.

В гостях у Ахмата Кадырова

Ахмат Кадыров был храбрым и решительным человеком. Когда-то, еще в первую чеченскую войну, он объявлял России джихад, но с тех пор много воды утекло. И когда российские войска вошли в Чечню в октябре 1999-го, Кадыров, тогда муфтий Чечни, не случайно стал их союзником.

Войну ваххабитам он объявил еще в 1997 году, когда Чечня получила независимость и целые села перешли под контроль полевых командиров. Многие мирные чеченцы были недовольны тем, что под их окнами появились стрельбища, что вокруг снуют бородачи с автоматами, что головорезы, приехавшие из арабских стран, ведут себя в Чечне как дома. Ахмат Кадыров хорошо чувствовал эти настроения. Он выступал открыто и публично. Он требовал, чтобы иностранцы убирались к себе домой, а то накличут на Чечню беду. Он призывал чеченских имамов сплотиться против нарастающего бандитизма и настаивал, чтобы Масхадов распустил вооруженные группировки.

Кадыров рисковал жизнью, привык к регулярным покушениям и заработал огромную популярность. Когда в 1999 году умеренные полевые командиры испугались почувствовавших силу Басаева и Хаттаба, они пошли уже не к Масхадову, а к Кадырову. Тогда, в 1999-м, если бы в Чечне были свободные выборы президента, он бы точно одержал на них победу.

С началом войны у Кадырова уже не было выбора, кроме как пожать протянутую из Москвы руку. Скоро Кремль поставил его во главе местной администрации, и его авторитет, разумеется, пошатнулся: из народного лидера Кадыров превратился в марионетку, его власть держалась на штыках интервентов. Кадыров снова рисковал: открыто протестовал против зверств, чинимых российскими военными, но мирному населению приходилось все тяжелее – остановить ежедневные зачистки, обстрелы, похищения и бессудные убийства он не мог. К осени 2002 года формально война вроде как закончилась, полевые командиры перешли на сторону Кадырова, но некоторые районы еще целиком находились под контролем боевиков, а зачистки и бесчинства продолжались. Реальная власть была у военных, направляемые в Чечню деньги распределялись через комендатуры, а ВОВДы – временные отделы внутренних дел – прославились своей жестокостью. Захват заложников в Москве развязал Кремлю руки. В ответ на “Норд-Ост” Москва объявила о “жестких адресных зачистках”. Федералы по-прежнему делали что хотели.

План утвердить новую конституцию, избрать президента и официально начать в Чечне мирную жизнь был у Кремля еще до “Норд-Оста”. Несмотря на то что после теракта вывод федеральных войск из Чечни был приостановлен, Кремль не только не отказался от этого плана, но и принялся воплощать его в жизнь с удвоенной энергией: сначала, весной 2003-го, референдум по новой конституции, а еще через полгода выборы президента. Кадыров сильно нервничал. С одной стороны, он понимал: шансов победить на свободных выборах у него не осталось – он с треском проиграет и не скрывавшему своих амбиций депутату от Чечни Асламбеку Аслаханову, и очень популярному тогда в Чечне бизнесмену Малику Сайдуллаеву, и не им одним. С другой стороны, у него не было никакой уверенности в том, что в Кремле видят президентом Чечни именно его. Путин с ним встречался, но гарантий ему не давал, а предложенный кадыровцами проект конституции с 10-летним цензом оседлости для будущего президента, отсекающий от выборов всех реальных конкурентов, был и вовсе Москвой отвергнут. В прессе писали, что Кремлю Кадыров больше не нужен. Но муфтий не сдавался: он пошел на сделку с федералами не ради других, а ради себя. Поэтому, когда в конце ноября Аслаханов вдруг объявил, что 16 декабря в Москве пройдет съезд чеченского народа, Кадыров тут же созвал свой, альтернативный съезд.

Мероприятие под названием Съезд народов Чеченской Республики он решил провести в своем родном Гудермесе 11 декабря, за четыре дня до аслахановского. С самого начала было ясно, что это будет собрание кадыровского клана, но чем больше солидных гостей из Москвы, тем лучше, и в Государственную думу полетели официальные приглашения. Лидеры других фракций отказались, а Немцов решил поехать. С собой взял пресс-секретаря Елену Дикун и трех журналистов.

В зале администрации Гудермеса помещалось не больше двухсот человек, так что и съездом это мероприятие можно было назвать с натяжкой. (Меньше чем через год этот же зал не вместит всех, кто приедет на инаугурацию Кадырова, и одних гостей будут выводить, чтобы досталось место другим, более важным.) Если не считать прилетевших из Москвы представителей чеченской диаспоры, Немцов на съезде оказался единственным столичным гостем. Он резко выделялся в этом душном зале, битком набитом сторонниками Кадырова и окруженном со всех сторон суровыми автоматчиками в камуфляже.

Все выступления сводились к простой мысли: Чечня должна идти к мирной жизни в составе России, а Ахмат Кадыров должен быть ее президентом. Текст заранее написанной резолюции был такой же. Немцову дали слово одним из последних, и контраст между ним и остальными стал еще разительнее. Немцов говорил, что референдум и выборы президента нельзя проводить под дулами автоматов, что без переговоров с сепаратистами мира в Чечне не будет, что не все с оружием в руках обязательно террористы. И чем дольше говорил Немцов, тем громче гудел зал. Кадыров несколько раз вмешался в речь Немцова, чтобы успокоить публику. Он говорил по-чеченски, и Немцов его не понимал. Он говорил, что “Немцов наш гость и депутат”, что вреда от него нет и пусть он говорит что хочет.

Съезд закончился, и Немцов вышел во внутренний двор. В этот момент к нему подошел молодой человек, похожий на бойца или охранника, в сопровождении нескольких таких же молодых людей. “У них были большие автоматы Стечкина, и они были увешаны лентами с патронами, как революционные матросы. Все с длинными бородами, – рассказывает журналист Александр Рыклин, который летал тогда в Гудермес вместе с Немцовым. – И [их лидер] стал что-то говорить Немцову. Жестко. Это была агрессивная беседа. Боря что-то отвечал” ³⁴. Это был сын Ахмата Кадырова Рамзан. Ему только исполнилось 26 лет, и с начала войны он возглавлял службу безопасности своего отца. Рыклин самого разговора не слышал, но другие свидетели разобрали, что Рамзан Кадыров сказал Немцову. Он сказал, что, если тот приедет к ним в Гудермес еще раз, он его убьет.

Ни Немцов, ни быстро осадивший своего сына Ахмат Кадыров, ни остальные свидетели этой сцены не восприняли угрозу всерьез. “Ощущения серьезной опасности у нас не было”, – вспоминает Рыклин ³⁵. Тем не менее Кадыров посоветовал Немцову уехать и сам дал ему вооруженное сопровождение. Конечно, он опасался не Рамзана. Ахмат Кадыров боялся провокации, в том числе и со стороны федеральных военных. И рассудил, что лучше от Немцова избавиться – от греха подальше. Немцову нашли ночлег в частном доме примерно в часе езды от Гудермеса, уже на территории соседней Ингушетии. На следующий день он улетел в Москву.

Референдум по конституции Чечни прошел в марте 2003 года, а 5 октября состоялись выборы президента. Страхи Кадырова оказались напрасными: Кремль сделал ставку именно на него, и ко дню голосования у него не осталось ни одного серьезного конкурента. В начале сентября сам снял свою кандидатуру известный чеченский предприниматель Хусейн Джабраилов. Затем, за две недели до выборов, получив должность помощника Путина, сошел с дистанции Асламбек Аслаханов. Малик Сайдуллаев попал в переделку. Незадолго до выборов на встрече с Путиным он предложил снять свою кандидатуру, если таково желание Кремля, на что Путин ему отвечал: пусть победит сильнейший, он Кадырову ничего не обещал. В итоге Сайдуллаева снимали с выборов через суд. Но, даже избавив Кадырова от сильных конкурентов, Кремль не смог бы обеспечить ему победу, и голосование было чистой инсценировкой: на самом деле Кадыров проиграл даже зарегистрированным ради порядка статистам. Однако по итогам подсчета было объявлено, что он получил больше 80 процентов голосов, а его сын с тех пор был уже главой службы безопасности избранного президента Чечни.

Глава 21

Другая Россия. 2003

Конец бизнеса по-российски

К началу 2003 года одной из самых больших проблем для Михаила Ходорковского, тогда уже официально самого богатого российского олигарха, стали взятки. Точнее, взятки и отчисления в наличной форме по просьбам из Кремля. В самой по себе практике финансирования кремлевских нужд со стороны крупных бизнесменов, в том числе и наличными, давно не было ничего необычного. Например, после парламентских выборов в декабре 1999 года у Ходорковского и его партнеров, как и у других олигархов, попросили некоторую сумму наличными – на приближающиеся выборы президента. Ходорковский и его партнеры собрали мешок денег и передали их приехавшему за ними эмиссару в погонах. Потом деньги им неожиданно вернули. Оказалось, они не понадобились: триумфальная победа на выборах в парламент сильно удешевила предвыборную кампанию самого Путина. Но практика продолжилась, и, когда Путин переехал в Кремль, свой оброк его администрация взимала со всех олигархов и на относительно равных условиях. Часть денег легально шла на финансирование многочисленных кремлевских проектов, от экспертизы экономических реформ до поддержки ветеранских фондов. Другую часть по-прежнему собирали наличными, и ЮКОС, например, начиная с 2001 года передавал в Администрацию президента сумму порядка пяти миллионов долларов в год. Взамен ЮКОСу были обещаны два проходных депутатских места в списке кремлевской партии на выборах в парламент в 2003 году ¹.

Проблема была не в том, что Ходорковский не хотел расставаться с этими деньгами, – он готов был давать и больше. Проблема была именно в наличных. С начала нулевых Ходорковский целенаправленно ориентировал свой бизнес на западные стандарты. В Совете директоров ЮКОСа заседали независимые директора. В правление были приглашены влиятельные иностранцы. За два года, с 2000 по 2001-й, огромные активы ЮКОСа перешли на единую акцию и были собраны в мощный холдинг. Ходорковский сокращал издержки и усиливал аудит. Он торопил переход на международную отчетность, и благодаря ему ЮКОС летом 2002 года первым раскрыл структуру своей собственности, а совладельцы нефтяной компании стали официальными миллиардерами.

Причиной успеха Ходорковского стал далеко не только начавшийся в 1999 году рост цен на нефть – по финансовым результатам ЮКОС обгонял и других нефтяников. Чемпион в том, что принято называть corporate governance (корпоративное управление), ЮКОС стал привлекателен для международных инвесторов, его акции быстро превратились в востребованные на рынке “голубые фишки”, и в 2002 году компания уже обгоняла Газпром по капитализации. Подходила к концу эпоха “бизнеса по-российски”, каким он был в 1990-х, – серым, мутным, процветающим благодаря связям и коррупции. Наступала эра интеграции в мировую экономику: российские олигархи открывали дверь в мир, и впереди шел Ходорковский. ЮКОС превращался в глобальную компанию. Ходорковский уже размышлял о том, где основать вторую штаб-квартиру – в Лондоне или в Нью-Йорке. Он стремился поменять правила игры. Более того, он считал, что у него нет выбора.

Летом 2002 года на мировых рынках свободно обращались около двадцати процентов акций ЮКОСа – в основном в виде американских депозитарных расписок. (Для выхода на мировой рынок и понадобилось раскрыть структуру акционерного капитала.) Это означало, что ЮКОС теперь обязан следовать американскому корпоративному кодексу, который как раз тогда был серьезно ужесточен: по закону Сарбейнза – Оксли ложь в финансовых отчетах отныне каралась тюремным заключением от 10 до 20 лет. “Грубо говоря, ты подписываешься, что внутри компании никто не дает взятки”, – объясняет Ходорковский ².

Так Ходорковский оказался в авангарде борьбы за прозрачные отношения между нефтяниками и государством. В 2002 году он постановил ограничить наличные расходы десятью миллионами долларов в год на все. Эмиссар ЮКОСа отправился на переговоры в Кремль: Ходорковский готов поддерживать проекты Кремля, сказал он заместителю главы президентской администрации Владиславу Суркову, и даже в большем объеме, чем раньше, но с новым курсом на транспарентность наличных у компании нет. Сурков обещал передать начальнику и через неделю вернулся с ответом: “Пусть Ходорковский не выпендривается и дает, как все”. Пришлось платить ³.

Ходорковский был системным игроком. Он не нарушал правила игры: не бунтовал, давал, когда требовалось, деньги, согласовывал с Кремлем крупные сделки и проекты, спрашивал разрешения на поддержку партий и депутатов. Но на типичного олигарха Ходорковский похож не был. Он не покупал себе самолеты, не строил яхты и был крайне неприхотлив в одежде. Как таковые материальные блага его не интересовали. Став лидером российского бизнеса и расставив во главе своей огромной империи лучших менеджеров, он как будто примерял на себя правила жизни крупнейших западных магнатов ХХ века – тех, что остались в истории не просто как очень богатые люди, а как визионеры и филантропы. В декабре 2001-го он учредил “Открытую Россию” – первую в России крупную просветительскую организацию западного образца. Олигархи в это время уже задумывались о том, как легализовать в общественном сознании итоги залоговых аукционов, и именно Ходорковский пришел к премьер-министру Михаилу Касьянову от имени всего крупного бизнеса с идеей компенсационного налога на участников аукционов. “Мы хотели начать с 25 млрд долларов на всех, – вспоминает Ходорковский. – Тогда это было очень много. Понимали, что нам назовут другую цифру, – ну что ж, где-нибудь да сойдемся” ⁴. (Касьянов передал этот проект Путину, но Путин не дал ему хода.) Ходорковский уже договорился со своими партнерами о том, что в 2008 году, когда ему исполнится 45 лет – всего 45! – они красиво выйдут из бизнеса и перестанут управлять ЮКОСом. Впрочем, к тому времени и ЮКОС уже должен был перестать быть ЮКОСом: Ходорковский и Абрамович планировали объединить свои компании, ЮКОС и “Сибнефть”, в один из крупнейших мировых нефтяных концернов. А за объединением должна была последовать продажа крупного пакета объединенной компании иностранцам.

Новая элита против старой гвардии

Предопределившее ход российской истории дело ЮКОСа берет начало со спора Ходорковского с Путиным – точнее, Путина с Ходорковским – на встрече президента с олигархами 19 февраля 2003 года в Екатерининском зале Кремля. На этой встрече крупный бизнес собирался говорить о коррупции и, в частности, о скандальной покупке на нефтяном рынке, которая только что стала достоянием гласности: государственная компания “Роснефть” приобрела за 600 миллионов долларов компанию “Северная нефть”, хотя, по оценкам аналитиков, та не могла стоить больше 350–360 миллионов.

По слухам, которые попали потом в газеты, часть переплаченной “Роснефтью” суммы предназначалась для финансирования выборов в парламент. “Чиновники вызывают олигархов на ковер и требуют дать денег на предвыборную кампанию «Единой России»”, – еще в декабре 2002 года писал “Коммерсантъ”. Порядок сумм показался бизнесу огромным, и “растерянные олигархи якобы бегут жаловаться на непомерные поборы Волошину и Суркову” ⁵. Под чиновниками, которые обложили бизнес оброком, понимались так называемые питерские чекисты во главе с Игорем Сечиным. Сечин, заведовавший секретариатом Путина с начала 90-х еще в санкт-петербургской мэрии, всегда был ближайшим его подчиненным, его преданным то ли администратором, то ли камердинером, и вслед за ним шел вверх по карьерной лестнице. И вот уже два с лишним года Сечин в чине заместителя главы кремлевской администрации заведовал канцелярией Путина – управлял президентским графиком, определял, что ляжет ему на стол. Путина по-прежнему окружала старая ельцинская гвардия – Волошин, Касьянов, другие чиновники и предприниматели. Но параллельно набирали аппаратный вес его личные ставленники, так или иначе связанные со спецслужбами: Игорь Сечин и Виктор Иванов в Кремле, Николай Патрушев в ФСБ, функционеры в “Единой России” и пр. Их и называли “питерскими чекистами”. Они уже стали частью элиты. Теперь им нужны были капиталы, ресурсы, и их интересы не могли не столкнуться с интересами старой гвардии и олигархов, сколотивших свои состояния в 90-х. По мере того как заканчивались – так, как он их понимал, – обязательства Путина перед Ельциным, между двумя лагерями в Кремле зрел конфликт.

Ходорковский это осознавал. Изначально выступать с докладом на встрече с Путиным должен был не он, а бизнесмен Александр Мамут, но тот в последний момент отказался, и тогда выступление перепоручили Ходорковскому. Поднимая вопрос о завышенной едва ли не вдвое цене покупки “Северной нефти”, он отдавал себе отчет, что вступает в борьбу с группировкой Сечина. Ходорковский делал это сознательно: для него это была борьба именно за курс в стране, а не с самим Путиным. Содержание доклада было согласовано и с Волошиным, и с его заместителем Дмитрием Медведевым. Перед самым началом Ходорковский еще раз спросил у Волошина, стоит ли говорить про “Северную нефть” под камеры. Тот подошел к Путину уточнить. Путин кивнул: пожалуйста. Ходорковский не нарушал правила игры.

Путин начал встречу во вполне мирном, либеральном ключе: коррупция превратилась в серьезную проблему, но надо не карать, а ликвидировать в стране базу для нее, говорил президент, и интересы бизнеса и государства здесь совпадают. После него выступил глава компании “Северсталь” Алексей Мордашов. Затем слово взял Ходорковский. Он рассказал об одержанной нефтяниками победе в вопросе о равном доступе к нефтяной трубе – вот как, говорил он, можно снижать коррупцию. Не странно ли, продолжал докладчик, что в нефтегазовый институт конкурс два человека на место, а в налоговую академию – четыре-пять, притом что зарплата налоговика в среднем в три раза ниже? А потом Ходорковский сказал: “Все считают, что сделка «Роснефти» и «Северной нефти» имела дополнительную подоплеку. Здесь присутствует президент «Роснефти» – подтвердит ли он это?” Тут слово снова взял Путин. Защитив будущих налоговиков – “то, что вы говорите, наводит на мысли, но презумпция виновности наших абитуриентов, это, наверное, неправильно”, – он перешел к главному: “Председатель совета директоров [ «Роснефти»] должен отреагировать на то, что вы сказали [о сделке с «Северной нефтью»], но некоторые вещи лежат на поверхности. Госкомпания хочет увеличить свои запасы. А другие компании, например, такие как ЮКОС, имеют сверхзапасы. Как она их получила – это вопрос в плане обсуждаемой нами сегодня темы…”

Участники встречи были поражены такой реакцией: главу государственной компании обвиняют в коррупции, здесь и сейчас, а президент в ответ ссылается на залоговые аукционы семилетней давности. Ни Ходорковский, ни, очевидно, Волошин, ни остальные – никто не ожидал, что Путин встанет на защиту менеджмента “Роснефти”. Но Путин воспринял реплику Ходорковского как личный выпад. В книге “Вся кремлевская рать” журналист Михаил Зыгарь пишет со слов банкира Сергея Пугачева, которого пресса тогда связывала с силовиками и Игорем Сечиным, как сразу после встречи Путин жаловался ему на Ходорковского: “Откуда он взял этот ЮКОС, а? И теперь, после всего, что они тут наделали, он меня обвиняет, что я взял взятку?” ⁶

Впрочем, как бы неожиданно резко ни прозвучала реплика Путина, в тот момент никто из участников встречи не придал этой сцене большого значения. Журналисты отмечали, что из Кремля олигархи выходили довольными. Переговоры о слиянии ЮКОСа и “Сибнефти” продолжались, обмен уколами в Кремле на эти планы не повлиял: Ходорковский готовился купить “Сибнефть” у Абрамовича за три миллиарда долларов, а тот взамен получил бы в “ЮкосСибнефти” блокирующий пакет. По-прежнему шли переговоры с иностранцами. Обсуждались два варианта: обмен крупными пакетами акций будущей “ЮкосСибнефти” с Chevron либо продажа около десяти процентов ExxonMobil. Так иностранцы получили бы доступ к российским месторождениям, а объединенная “ЮкосСибнефть” – к западным технологиям. Путин был в курсе этих переговоров и одобрял их – с единственным условием: не отдавать контроль.

Двадцать второго апреля Ходорковский и Абрамович официально объявили о сделке. Перед этим они снова были у Путина, и он опять сказал “да”. В тот же вечер в одном из московских ресторанов собрались все российские олигархи. “Все нас поддерживали”, – вспоминает партнер Ходорковского Леонид Невзлин. Крупный российский капитал был близок к решению своей главной задачи – к полноценному вхождению в мировую экономическую систему. Только что британская BP купила за 6,75 млрд долларов 50 % нефтяной компании ТНК. Следующими должны были взлететь Ходорковский и Абрамович – они завоевывали Америку.

Либералы на грани провала

Григорий Явлинский и его “Яблоко” уже однажды объединялись с реформаторами во главе с Егором Гайдаром. Это было перед парламентскими выборами 1995 года, когда партия Гайдара “Демократический выбор России” перешла в оппозицию к Ельцину из-за войны в Чечне. “Нас [с Явлинским] объективно сблизила начавшаяся чеченская война”, – писал позднее Гайдар ⁷. Явлинский сам тогда предложил идти на выборы одним блоком – с условием, что демократы выдвинут его своим кандидатом на президентских выборах в 1996 году. Гайдар согласился, они выпили за победу. На следующий день Явлинский передумал. “Вечером смотрю выступление Явлинского по телевизору и узнаю, что никакой коалиции между «Яблоком» и ДВР нет и не может быть”, – вспоминал Гайдар ⁸. С тех пор Явлинский всегда был сам по себе – и всегда выступал против правительства Ельцина: в 1999 году его фракция даже поддержала несколько пунктов импичмента Ельцину. С Путиным у Явлинского сложились вполне добрые отношения: Явлинский не отступал от демократических принципов и критиковал политический курс, но не переходил на личности.

При этом отношения между Явлинским и Чубайсом уже много лет были близки к взаимной ненависти. Поэтому идея партнера Ходорковского Леонида Невзлина склонить к альянсу – в очередной раз – Союз правых сил и “Яблоко” имела мало шансов на успех. Однако низкие рейтинги обеих партий – и СПС, и “Яблоко” балансировали на грани прохождения в парламент – казалось, подталкивали их к сближению. А ЮКОС, один из спонсоров СПС и единственный спонсор “Яблока”, оказался естественным посредником между ними. Немцов загорелся идеей объединения и, по словам Невзлина, был даже готов уступить Явлинскому лидирующую позицию в списке ⁹. (Невзлин пошел дальше – он предложил возглавить будущий союз Ходорковскому: пусть он идет первым номером, Явлинский вторым, а Немцов третьим. Но Ходорковский сразу отказался, сославшись на то, что ему надо завершить сделку между ЮКОСом и “Сибнефтью”.)

Так поздней осенью 2002 года союз опять не сложился: партия “Яблоко” готова работать с Хакамадой и Немцовым, но с Чубайсом – ни в коем случае, твердил Явлинский. Предложенная им в декабре 2002 года хартия демократической оппозиции была специально написана так, чтобы правые не могли ее подписать. В ней особо отмечались “ошибки, а порой и преступления, которые совершались под лозунгами демократии и реформ людьми, называвшими себя демократами и реформаторами”. Последнюю попытку объединения в январе 2003 года предпринял Ходорковский, после того как Чубайс и Немцов попросили его поговорить с Явлинским. “Он сразу на дыбы, – вспоминает Ходорковский, – спрашивает: это ваше условие? Я говорю: нет, я могу только просить” ¹⁰. Немцов тогда предлагал компромисс: создать две разные фракции в Думе и пожертвовать Чубайсом, который сказал, что готов отойти в тень. Переговоры были намечены на 29 января. Накануне Явлинский направил Немцову и Хакамаде официальный ответ: “К сожалению, ваши предложения для нас неприемлемы” ¹¹.

Была ли жизнеспособной коалиция СПС и “Яблока”? Социологи уже тогда сомневались в этом: слишком далеко разошлись избиратели “Яблока”, в основном интеллигенция, придерживающаяся скорее левых взглядов, и более молодой, лучше адаптировавшийся к жизни в условиях рыночной экономики электорат Союза правых сил. “У нас вся политика была построена на том, что мы такой способ реформ не принимаем, – поясняет Явлинский. – А они были флагманами этих реформ. Немцов – политическое прикрытие реформ, Хакамада – олицетворение реформ и Чубайс – производитель этих реформ” ¹². В итоге несостоявшиеся союзники так и остались противниками: переговоры продолжились, но превратились в бессмысленную перепалку, в которой обе стороны стремились дискредитировать друг друга. “Мы предложили объединение, нам ответили войной”, – скажет на съезде СПС в сентябре 2003 года Чубайс ¹³. А Явлинский и его соратники будут подозревать правых, не без оснований, в том, что те развернули против “Яблока” черную пиар-кампанию под названием “Яблоко без Явлинского” и заклеили Москву плакатами, изображавшими союз яблока и серпа и молота. Проблема была в том, что обе партии своими склоками только усугубляли положение: как объясняли социологи, рейтинги “Яблока” и СПС, двух прозападных, проевропейских политических сил, имели положительную корреляцию – чем выше один, тем выше другой, и наоборот.

В общем, все, что ни задумывали на этих выборах лидеры Союза правых сил, все у них шло не так. Двадцать процентов, обещанные Чубайсом после, казалось бы, убедительной победы 1999 года, так и остались мечтой. Под руководством Немцова правые не заработали никакого политического капитала – наоборот, подсчитывали убытки.

Почему так вышло?

В 1999 году у Немцова и его товарищей были четкие лозунги и программа, сам факт их объединения добавил им очков, а под занавес их и вовсе поддержал уже популярный тогда Путин. На этот раз все было не так. Сергей Кириенко давно ушел во власть, став полпредом президента в Поволжье, Чубайс возглавлял РАО ЕЭС, большую государственную компанию, то есть тоже работал во власти, Гайдар ушел из публичной политики и, оставаясь депутатом, выбрал для себя роль неформального советника правительства по реформам. Раньше в СПС уживались даже правозащитники с бывшими комсомольцами. Теперь часть правозащитников откололась, а те, что остались, периодически корили недавних единомышленников дружбой с властью. Немцову, даже несмотря на поддержку Чубайса, не хватало внутри партии авторитета. Его ругали за легковесность.

Тогда, в 1999-м, было понятно, за что борется СПС: за европейский путь, за политические свободы и снижение роли государства. Но тогда можно было жить лозунгами и обещаниями: вот пройдем в парламент и добьемся своего. Теперь побеждала концепция, что агентом перемен в стране может выступать только центральная власть – и никто другой.

Это показала, например, судьба военной реформы, с которой Немцов пришел к Путину еще осенью 2001 года. Реформу разработали эксперты Института Гайдара. Она подразумевала быстрый, в течение трех лет, переход к контрактной армии с сокращением обязательного призыва до шести – восьми месяцев – короткий обязательный призыв превращался в школу подготовки резервистов. Таким образом, во-первых, решалась тяжелейшая проблема дедовщины, а во-вторых, резервиста нельзя было отправить на войну. Служить в армии было страшно, и военная служба, по выражению Егора Гайдара, превратилась в натуральный налог на бедных – на тех, кто не поступил в институт или не откупился от призыва взяткой в военкомате.

Социологи подтверждали: снижение срока призыва будет встречено в обществе с одобрением. Путин согласился – его убедили в том числе и члены его правительства, что, если не отменить двухлетний призыв, через несколько лет служить будет некому, так как Россия уже падала в демографическую яму[45]. На резолюции после встречи с Немцовым на эту тему он даже написал: “Поддерживаю”. Переход к профессиональной армии и сокращение службы по призыву попали и в президентское послание Федеральному собранию 2002 года. “Реформа нужна обществу, но прежде всего – и самой армии”, – говорил Путин. Однако дьявол был в деталях: президент ждал итогов эксперимента – перевода на контракт конкретной дивизии, расквартированной под Псковом.

Для Немцова популярная военная реформа была едва ли не главным предвыборным козырем. Правые сделали на нее полноценную ставку: агитировали, проводили митинги и концерты под лозунгами “СПС – за профессиональную армию!” и “Военную реформу – сейчас!”. В сентябре 2002 года Немцов полетел проверять, как проходит эксперимент. Разговор с солдатами не клеился – те просто молчали. Чтобы разрядить обстановку, Немцов повел их на турник: сам подтянулся 20 раз, а его 20-летние партнеры – по 13. Узнав, сколько платят контрактникам, и увидев, как строятся для них дома, Немцов был вне себя: столь низкими окладами привлечь в армию добровольцев в масштабе страны было невозможно, а массовое строительство жилья, в свою очередь, превратило бы реформу в непосильную нагрузку для бюджета. (Предложенное экспертами Гайдара переоборудование действующих казарм в общежития для контрактников выходило в десятки раз дешевле.) В общем, эксперимент только дискредитировал реформу. “Все вы тут делаете через жопу! – негодовал Немцов. – Это саботаж военной реформы, я буду требовать отставки [главы Генштаба]” ¹⁴.

В итоге военные убедили Путина не торопиться. “Военное руководство и офицеры привыкли к дармовой рабочей силе, – объяснял тогда в интервью автору Егор Гайдар. – Наши коллеги из Министерства обороны говорят: если это контрактник, то нельзя же его послать чистить картошку… Очень многие дискуссии последнего времени, связанные с призывом, мне напоминают ситуацию в России накануне отмены крепостного права, с рассуждениями типа «Если я Палашку не смогу выпороть, как же я после этого буду хозяйство вести?»” ¹⁵

Леонид Гозман, тогда советник Чубайса и функционер СПС, уверен: дурную службу военной реформе сослужил как раз тот факт, что Союз правых сил открыто и громко за нее боролся ¹⁶. Кремль не хотел делать либералам предвыборные подарки. Если бы за реформу агитировали тихо, в кулуарах, может быть, она бы и прошла. Летом 2003 года Путин говорил так: он “отдает должное СПС, который очень много делает [для разработки военной реформы]”, но ведь у правых в разгаре предвыборная кампания, так что прислушиваться к ним не стоит ¹⁷.

Скоро план Гайдара – Немцова был окончательно похоронен. А как идти на выборы, когда не можешь показать избирателю конкретные достижения? Как отмечали социологи из Фонда “Общественное мнение”, обвинение в пустословии было одним из главных упреков в адрес СПС: “Пустые, несерьезные разговоры”, “одни только обещания” – так люди говорили про правых ¹⁸.

За или против Путина

Главная сложность, однако, была в другом. “Лидеры СПС столкнулись с системной проблемой, которую, на мой взгляд, они не очень понимали, – вспоминает политтехнолог Евгений Малкин, работавший со своей командой в СПС с начала 2002 года. – У них исчез враг” ¹⁹. В 1999 году противником СПС были коммунисты – те, кто тянет Россию в прошлое. Четыре года спустя объявлять войну коммунистам было бессмысленно – они уже проиграли. И все это время – с первых разногласий между Немцовым и Путиным и до предвыборной кампании 2003 года – СПС называл себя конструктивной оппозицией власти: поддерживает на одних направлениях, оппонирует на других. Такая предвыборная позиция была обречена на провал. Требовался четкий ответ: Союз правых сил – за власть или против власти?

Ответить на этот главный вопрос правые не могли. От командного духа, который так помог им на выборах 1999 года, не осталось и следа. Часть парламентской фракции СПС ушла делать новую партию к перешедшему в жесткую оппозицию (и уже уехавшему из страны) Березовскому. Другая часть быстро сообразила, что хорошие отношения с Администрацией президента важнее, и переориентировалась на Кремль. Немцов критиковал Путина по разным поводам, и чем дальше, тем жестче, но эта критика не звучала как общая системная позиция партии, добиться единства оказалось невозможно. С приближением выборов положение СПС становилось все тяжелее. “Мы подошли к кампании 2003 года в полном разломе, – вспоминает Хакамада. – Я еще Чубайсу прямо сказала: «Хватит играться в эти игрушки, мы надеялись, что Владимир Путин – человек, который все-таки будет двигать вперед, но, ты знаешь, пора уже уйти в оппозицию, при всем уважении к Путину, тогдашнему». Он очень внимательно на меня посмотрел и ничего не сказал в ответ” ²⁰.

Перейти в оппозицию к Путину было трудно еще и потому, что к этому времени он уже был слишком мощным противником. С рейтингом доверия под 75 % Путин безоговорочно доминировал в политическом пространстве страны. По определению Малкина, Путин выступал в роли спасителя, с которым большинство тогда связывало все свои надежды (и телевидение изо всех сил работало над укреплением этого его образа). Любая атака на него била рикошетом по нападавшим. Когда началась предвыборная кампания, Немцова убедили, что на Путина нападать нельзя. В апреле 2003 года Немцов предложил Альфреду Коху возглавить предвыборный штаб. Кох согласился. “Кох показывал Немцову социологический опрос, по которому выступление против Путина лишало нас до 30 % электората, – рассказывает Чубайс, – для Бори это был значимый аргумент. Он внутренне был против, но тем не менее согласился – с гораздо большим трудом, чем в 1999 году” ²¹.

(Однако, как ни удивительно, поддержка Путина тоже не добавляла очков. Это еще в апреле 2002 года показали местные выборы на Урале, в Екатеринбурге, где Союз правых сил провел кампанию под лозунгом “СПС – стратегические президентские силы”. Немцов возражал тогда, но отступил, чтобы не поднимать скандала. Та кампания кончилась полным крахом. “Результатом агитации оказалось не приобретение и даже не удержание, а потеря голосов”, – писали в своем отчете партийные политтехнологи. Клятвы в верности власти не приносили дивидендов. Если бы Путин поддержал СПС, как он это сделал в декабре 1999 года, это бы, скорее всего, помогло. Но теперь Путин молчал.)

Малкин и его команда предложили, не трогая Путина – это слишком опасно, – построить кампанию на борьбе с “Единой Россией”. Пройдет почти десять лет, и тем же путем пойдет оппозиционер Алексей Навальный[46]: введенное им в обиход выражение “«Единая Россия» – партия жуликов и воров” станет одним из самых эффективных лозунгов в российской политике. Малкин предлагал похожий вариант: “партия бюрократов и врагов России”. “Речь идет о новом классе, – писал он в докладной записке руководству СПС, – который приватизировал государство и использует его для перераспределения общенационального достояния в свою пользу”. Внимательно ознакомившись с этими предложениями, Немцов все же отверг их. От массированной атаки на “Единую Россию” правые отказались. “Я, в общем, понимаю почему, – говорит Малкин, – Чубайс. Нельзя атаковать систему, когда твой коллега по партии находится внутри этой системы” ²². Кроме того, критика “Единой России” сулила проблемы, потому что не устраивала Кремль: пусть демократические силы воюют друг с другом, пожалуйста, но не отнимают голоса у партии власти.

Вопрос о переходе в оппозицию оставался неразрешимым. “Оппозиции чему? – так Чубайс обращался к однопартийцам на съезде в начале сентября 2003 года. – Оппозиции нашим реформам, оппозиции нашим идеям, оппозиции нашим товарищам, которые сегодня работают в правительстве?” ²³ Зажатые в тисках политических ограничений, не сформулировав свою программу, правые поддались искушению пойти тем же путем, который им однажды уже принес победу. Как и в 1999 году, они сделали ставку на мягкую имиджевую рекламу. Такие же концерты-митинги с участием тех же рок-групп, танцы и выступления со сцены, похожие слоганы, та же пропаганда либеральных ценностей и тот же смысл: Союз правых сил – партия бизнеса и реформ, партия среднего класса. На выборы партия пошла под лозунгом “Выбери себе будущее”.

Но ни лозунги, ни концерты не помогали. В довершение третье место в предвыборном списке правые отдали Чубайсу – он заменил Кириенко, который перешел на работу в Кремль. Теперь первая тройка предвыборного списка выглядела так: Немцов – Хакамада – Чубайс. Это было очень спорное и рискованное решение: все-таки Чубайс в народном сознании прочнее других был связан с невзгодами 90-х. Формула “Во всем виноват Чубайс” по-прежнему работала безотказно. Чубайс сначала сопротивлялся, но Немцов с Кохом его уговорили: мол, от любви до ненависти один шаг, значит, и обратное тоже верно. (Потом Немцов признает: это была большая ошибка.) В самом известном предвыборном ролике той кампании Немцов, Хакамада и Чубайс втроем летят на частном самолете с огромной надписью “Россия” на борту и, сидя за столиком в просторных белых кожаных креслах, что-то живо обсуждают друг с другом. “Идея была в том, что мы честные, мы за частную экономику и что, если вы будете делать, как мы, у вас тоже будет такой самолет, – вспоминает Хакамада. – А реакция была: ах вы, суки, – у вас самолет!” ²⁴

Олег Сысуев однажды пришел на один из предвыборных концертов СПС на Красной площади в Москве. Как и в 1999-м, Немцов и Хакамада танцевали на сцене. “И я понял, что голосов они не получат, – говорит Сысуев, – потому что Россия живет в другом измерении. Они до конца не понимали, что нужно России. Мне кажется, это была главная их проблема” ²⁵. Тем не менее правые считали, что победа у них в кармане: к середине октября рейтинг СПС составлял 5,3–5,5 % – достаточно, чтобы преодолеть установленный законом барьер и пройти в парламент. “Я давил на Суркова, чтобы нам дали больше эфиров на телевидении, – рассказывает Кох. – А мне Сурков говорил: что ты дергаешься, вы же все равно проходите. Деньги ляжку жгут, что ли? Сиди спокойно. Больше 6 % все равно не получите” ²⁶.

Атака на Ходорковского

Днем 2 июля 2003 года спецназовцы в масках и с автоматами ворвались в палату в военном госпитале под Москвой, где лежал партнер Ходорковского Платон Лебедев. Двое сразу загородили балкон – на всякий случай. Лебедеву даже не объяснили, по какой статье Уголовного кодекса он задержан. “Вам там расскажут”, – сказал ему офицер. “Почему не вывезли Платона? Это наша боль”, – скажет потом Леонид Невзлин журналистке Наталье Геворкян ²⁷. У Невзлина была информация, что Лебедева могут арестовать, его надо было вывезти из страны, но тот договорился, что ляжет на обследование в больницу, и Невзлина убедили, что обойдется. На следующий день за Лебедевым пришли.

Через полтора часа Лебедев уже был на допросе в Следственном комитете. Там следователь Салават Каримов – именно он будет руководить следствием по делу ЮКОСа – и сказал Лебедеву, что он подозревается в краже 20 % акций комбината “Апатит”, монополиста в производстве сырья для фосфорных удобрений. ЮКОС действительно купил этот пакет на инвестиционном конкурсе в 1994 году. (Директор “Апатита” – кстати, уволенный Ходорковским после покупки комбината – расскажет потом на суде, что инвесторы погасили все долги и “народ на «Апатите» ходит счастливый, довольный условиями жизни” ²⁸.) Лебедев к этому конкурсу отношения не имел, зато в прокуратуре к тому моменту уже лежали 12 томов уголовного дела, которое возникло из-за многолетней корпоративной войны между “Апатитом” и одним из производителей фосфорных удобрений. Как напишет потом журнал Forbes, “дело «Апатита» просто лежало на поверхности… Начав следственные действия по материалам, лежавшим в основе опубликованного в прессе компромата, правоохранительные органы получили возможность арестовать Лебедева и Ходорковского, после чего обстоятельно заняться ЮКОСом” ²⁹.

Третьего июля Лебедеву, уже проведшему сутки за решеткой, было предъявлено обвинение. А на следующий день американский посол Александр Вершбоу, как всегда, устраивал прием в честь Дня независимости США. Конечно, Ходорковский и партнеры были приглашены, и речь обязательно зашла бы о подготовке слияния ЮКОСа и “Сибнефти” с одним из американских нефтяных гигантов.

– Вы понимаете, какой будет скандал? Вы подумайте о последствиях ваших действий, – говорил следователям Лебедев.

– Вы нас запугиваете, – отвечали следователи.

– Я? – хмуро усмехался арестованный.

На вопросы Каримова он по-прежнему не отвечал. Заставить Лебедева давать показания по делу было невозможно. Он понимал, что это война, что он в ней заложник и что его судьбу решает, разумеется, не Каримов.

Двумя неделями раньше арест главы отдела экономической безопасности ЮКОСа Алексея Пичугина не был воспринят в компании как чрезвычайное происшествие. Но арест Лебедева – другое дело. Хотя за два прошедших года крупный бизнес и привык к атакам со стороны силовиков, это был беспрецедентный случай. Истории Гусинского и Березовского показали, что Кремль с готовностью использует правоохранительную систему как политическое оружие. В начале 2002 года прямо в приемной главы Газпрома Алексея Миллера был арестован президент нефтехимической компании “Сибур” Яков Голдовский. Вскоре контроль над “Сибуром” вернулся к его изначальному хозяину – Газпрому. Но российские олигархи – и Ходорковский не был исключением – не примеряли эти истории на себя: возвращение активов Газпрома всем казалось легитимной задачей, а борьба Кремля с Гусинским и Березовским велась за контроль над СМИ. При чем тут Ходорковский? “Мы-то к Кремлю никакого отношения не имели, – объясняет Леонид Невзлин. – Ни мы им ничего не были должны, ни они нам” ³⁰.

Ходорковский и его окружение были плохо знакомы с Путиным и питерской командой. “ [Для новой власти] мы были чужаки по целому ряду параметров: мы были из Москвы, и мы были из 90-х”, – вспоминает партнер Ходорковского и бывший совладелец ЮКОСа Василий Шахновский ³¹. Они не были близки к власти, и у них было мало союзников в Кремле и в правительстве. (Интерес Ходорковского к сделке с “Сибнефтью” некоторые источники объясняли в том числе его стремлением с помощью связей Абрамовича установить более тесные отношения с Кремлем.) Мало кто симпатизировал ЮКОСу. Силовики смотрели на ЮКОС с жадностью, к его успеху ревновали конкуренты, многие журналисты тогда считали Ходорковского циничным и жестким олигархом.

У Ходорковского были большие амбиции. Очевидно, что он видел себя влиятельной фигурой в российской политике. В 2008 году, как и собирался, он уйдет из ЮКОСа, и одновременно закончится второй, последний срок Путина. Управляемая демократия дойдет до промежуточной финишной точки. Но что дальше? Ходорковский не скрывал, что он сторонник парламентской демократии. Может быть, разумно было бы в суперпрезидентской ельцинской Конституции сдвинуть баланс власти в сторону парламента? Если Путин уйдет, то и криминального ничего в такой идее нет. Ходорковский настаивает: против Путина он ничего не замышлял и мыслил свое будущее исключительно “в рамках существующего строя”. “Политическую карьеру я видел так, – говорит он. – Мне очень импонирует работа американского Конгресса как [законотворческой] машины. И моя мечта была стать председателем комитета в Государственной думе – условно, регламентного комитета, – чтобы отладить этот механизм. Это интересная организационная задача – построить Конгресс из Думы” ³².

Трудно представить, что Ходорковского могла удовлетворить такая должность (во всяком случае, надолго). “Уже в 2004 году может быть сформировано новое правительство РФ, подконтрольное и подотчетное парламенту. Приоритетным кандидатом на роль председателя такого правительства, образованного в соответствии с новой Конституцией, считается Михаил Ходорковский”, – утверждал опубликованный в конце мая доклад некоего Совета по национальной стратегии о подготовке “олигархического переворота в России” ³³. Написал доклад политтехнолог Станислав Белковский, а его инициаторами, как предполагали тогда в прессе, были Игорь Сечин и глава “Роснефти” Сергей Богданчиков. На Ходорковского Белковский указывал как на “основного идеолога” планируемого переворота.

Слухи и подозрения, на которых был построен доклад Белковского, появились, в частности, потому, что в ту пору четыре крупнейшие нефтяные компании – ЮКОС, “Сибнефть”, ЛУКОЙЛ и ТНК – сформировали в парламенте мощное лобби. В этом квартете ЮКОС действительно играл первую скрипку. “Инициатива исходила от нас”, – подтверждает Шахновский ³⁴. Лоббисты действовали эффективно. Весной 2003 года экономические министры Герман Греф и Алексей Кудрин жаловались Путину, что нефтяники срывают их планы по изменению налога на добычу полезных ископаемых, – в июне Путин даже публично возмущался по этому поводу. Тогда же, весной, нефтяное лобби завалило поправку, которая дала бы правительству возможность менять ставку экспортной пошлины на ГСМ – повышать ее на время посевной и уборочной, снижать, когда не сезон (и, соответственно, ограничивать экспортную прибыль нефтяных компаний). В Кремле знали, что управляет этим процессом ЮКОС. Даже называли суммы: якобы лоббисты платили депутатам по 15 тысяч долларов за голос. И на совещаниях кремлевские чиновники причитали: а если депутатам дадут по 150 тысяч долларов? Они же купят большинство Думы! Они же смогут изменить Конституцию! ³⁵

Это была абсолютно фантастическая гипотеза. Лоббизм нефтяников не выходил за рамки их отраслевых интересов. Но даже если бы они задались такой целью, все нефтяные компании, вместе взятые, не смогли бы поменять Конституцию – для этого не было никаких политических предпосылок. Ходорковский, конечно, не стоял в стороне от выборов, и акционеры ЮКОСа активно финансировали и партии (“Яблоко” целиком, СПС частично, “Единую Россию” на общих основаниях и даже КПРФ[47]), и конкретных кандидатов в нефтяных регионах. Но все это делалось по согласованию с Кремлем. Весной в ходе личной встречи Путин попросил Ходорковского перестать финансировать КПРФ. “Я говорю: не буду, – рассказывает Ходорковский. – Но одно дело я, другое – акционеры. Что они дают деньги коммунистам, мне в голову не пришло. А он решил, что я его обманул” ³⁶.

Два варианта: МБХ договорится, МБХ сядет

Доклад Белковского больше походил на публичный донос. Формально Ходорковского посадят за неуплату налогов, но именно версию, изложенную в докладе – Ходорковский заговорщик, он наказан за попытку захвата власти, – будет потом продвигать Кремль. Однако на самом деле доклад Белковского служил лишь прикрытием атаки на ЮКОС. Наступление на компанию началось до публикации доклада, до баталий в Думе – вскоре после той самой встречи с Путиным, на которой он вдруг выступил с отповедью Ходорковскому.

К концу марта дело “Апатита”, судя по всему, снова лежало на столах в Генеральной прокуратуре, хотя незадолго до этого генпрокурор Устинов передал Путину заключение о том, что к приватизации “Апатита” у прокуроров претензий нет ³⁷. Примерно в это время и была сформирована группа сотрудников ФСБ, которая занялась конкретно ЮКОСом ³⁸. Тогда же изменился тон, в котором о Ходорковском говорили в Кремле. Еще недавно Владислав Сурков, проработавший у Ходорковского всю первую половину 90-х, вел с ним переговоры о своем возвращении в ЮКОС; теперь же на внутренних совещаниях он называл акционеров ЮКОСа “жидами” и демонстрировал к ним устойчивую неприязнь ³⁹. (Антисемитизм в среде “питерских чекистов” был обычным делом, и, скорее всего, опытный аппаратчик Сурков, понимая, куда ветер дует, воспроизводил слова и интонации, услышанные им в разговорах с более влиятельными сановниками.)

На той февральской встрече с бизнесом “питерские чекисты” во главе с Игорем Сечиным заручились публичной поддержкой Путина. Они одержали победу и с удвоенной энергией повели борьбу за активы ЮКОСа. И когда в апреле Путин лично одобрил сделку между Ходорковским и Абрамовичем и последующую продажу пакета объединенной компании американским нефтяникам, он, скорее всего, уже понимал, что она не состоится. (Косвенно эту гипотезу подтверждает тот факт, что Путин в принципе не хотел пускать западных акционеров в российский нефтяной сектор, а сделку ТНК с BP одобрил только потому, что его об этом напрямую просил британский премьер Тони Блэр, отношениями с которым он тогда дорожил.)

В ЮКОСе не могли не понимать, что им объявлена война, но даже после ареста Лебедева было очень трудно представить себе, что это будет война на уничтожение. Нападения на крупный бизнес уже случались. Например, летом 2000 года налоговики возбудили уголовное дело против главы крупнейшей на тот момент нефтяной компании ЛУКОЙЛ Вагита Алекперова. Его обвинили в махинациях с налогами и “лжеэкспортом нефтепродуктов” на полмиллиарда долларов. Знакомый Алекперова считает, что это был ответ силовиков и связанного с ними бизнеса на требование Алекперова вернуть ему несколько десятков миллионов долларов, взятых у него якобы на финансирование президентских выборов. Алекперов пошел к президенту. Уголовное дело удалось закрыть, но, по словам все того же знакомого, с потерей крупной суммы Алекперову пришлось смириться. Через полтора десятка лет журналист Роман Шлейнов, изучив документы из архива юридической компании Mossac Fonseca, напишет в “Новой газете”, что, возможно, ЛУКОЙЛ выстоял тогда только благодаря тому, что на должность руководителя одной из офшорных компаний, посредника в торговле нефтью, взял сотрудника, который был хорошо знаком с Путиным по работе в КГБ ⁴⁰.

Сначала казалось, что ЮКОС попал в похожую ситуацию: очередная рейдерская атака, прикрытая, для верности, пугающей историей о политических амбициях Ходорковского. Арестовав Лебедева, следователи вызывали и Ходорковского с Невзлиным, однако обоих отпустили после допроса. Через четыре недели Невзлин уедет – еще не зная, что навсегда, – после того как адвокаты Пичугина расскажут ему, что их подзащитного кололи “сывороткой правды” и добивались от него показаний, что Невзлин поручал ему убивать людей[48]. Но до начала – середины сентября, говорит Шахновский, было ощущение, что это вопрос цены: “Сейчас договоримся, и Платона выпустят” ⁴¹. Ходорковскому предложили доплатить 280 миллионов долларов за приватизацию “Апатита” – эта сумма фигурировала в материалах дела. “Признай, заплати в бюджет, и мы закроем глаза, – рассказывает Ходорковский. – Я говорю: я не против, но кто мне скажет потом, что это конец. Я знаю только одного человека такого. Нет, говорят мне, это от Сечина. А я тогда Сечина уже представлял. Завтра 300 миллионов, потом пять миллиардов, потом останусь весь раздерганный” ⁴². Ходорковский платить не стал.

К Платону Лебедеву тоже приходили в тюрьму посредники. Ему говорили: “Давайте договариваться цивилизованно”. – “Только на свободе”, – отвечал Лебедев. Разрешить кризис могла бы встреча с Путиным. Как рассказывает Шахновский, когда он после ареста Лебедева встретился в кафе с министром экономики Германом Грефом, тот, желая помочь, писал ему на бумажке: “Не наезжайте на Путина, наезжайте на [генерального прокурора] Устинова” (имея в виду, что на Путина еще можно рассчитывать) ⁴³. Ходорковский сначала отказывался напрашиваться на аудиенцию, говорил: “Если начальству надо, пусть оно и вызывает”. Через какое-то время его все-таки уговорили, связались с секретариатом Путина, попросили о встрече, но она так и не состоялась.

Осенью на стол Путина стали класть компромат. Вот Ходорковский якобы выступал на одном митинге с Зюгановым. Вот спонсируемые им на выборах кандидаты – почти сотня человек (список был взят со стола у Суркова, и то были кандидаты, которых поддерживали разные крупные компании, а не только ЮКОС). Вот Ходорковский поехал в Америку и обсуждал там с вице-президентом Диком Чейни перспективы введения парламентской республики в России и отказа от ядерного статуса страны ⁴⁴. Параллельно прокуроры возбуждали все новые уголовные дела и предъявляли новые обвинения.

“Было два варианта, – вспоминает Невзлин, – МБХ договорится, МБХ сядет. Он вел себя так, что договориться было невозможно” ⁴⁵. Ходорковский уперся. Он принял вызов. Примерно за месяц до кульминации, когда страсти уже кипели и арест Ходорковского висел в воздухе, на него случайно наткнулся Михаил Фридман в одном из московских ресторанов. “Я его призывал умерить напор, потому что ясно понимал, что это может привести к очень негативным последствиям”, – вспоминает Фридман. “Я готов и посидеть”, – с улыбкой на лице отвечал ему Ходорковский ⁴⁶. В начале октября обыски уже шли в домах совладельцев ЮКОСа, а журналисты гадали, кто из чиновников не испугается встать рядом с Ходорковским перед телекамерами. Когда следователи чуть ли не штурмом брали основанный Ходорковским лицей в Кораллово для детей из неблагополучных семей, опекаемый лично родителями Ходорковского, он был в Москве, на крупном экономическом форуме. Ему передали записку, он молча вышел и поехал туда. “Я не знаю, чего пытается добиться следствие своими действиями, – говорил Ходорковский. – Но заявляю: политэмигрантом я не стану. Если стоит цель посадить меня в тюрьму – ну, при таком положении с нашими законами такое не исключено” ⁴⁷. А на стол Путину тем временем ложились новые прослушки – вероятно, свидетельствовавшие и о том, что Ходорковский резко отзывался о нем лично.

Скорее всего, однако, четкого плана в отношении Ходорковского у Путина не было до тех пор, пока в октябре тот не начал поездку по стране. Ходорковский летал из города в город с лекциями, выступал перед студентами, давал интервью местной прессе – как будто это не на него нацелилась вся государственная машина. Это был прямой вызов. Из Кремля картина выглядела так, будто Ходорковский ведет предвыборную кампанию. “Думаю, решение окончательно сформировалось именно тогда”, – говорит Шахновский. Так Ходорковский превратился для Путина в злейшего политического врага, а рейдерская атака – в операцию по уничтожению ЮКОСа.

Что двигало тогда Ходорковским? С одной стороны, он был готов к аресту, но вряд ли верил, что его посадят на десять лет. Он вряд ли верил, что можно уничтожить ЮКОС как компанию. В те осенние дни 2003 года трудно было представить себе и показательный политический процесс, в который скоро превратится дело ЮКОСа, и банкротство крупнейшей нефтяной компании. У Ходорковского хватало врагов и конкурентов, но были и влиятельные союзники – в Кремле, в правительстве, в бизнесе, на Западе. Он рассчитывал на поддержку президента США Буша. С другой стороны, он сделал сознательный выбор и принял бой. Он был абсолютно невозмутим. Спокойно, уверенно, все с той же улыбкой и, как обычно, без галстука, в пиджаке поверх водолазки, он говорил в одном из своих последних интервью за несколько дней до ареста: “Меня совершенно не волнуют деньги. Я много раз начинал сначала, эта часть меня не волнует. Если бы я считал, что у нас в стране невозможно построить нормальное демократическое общество, я бы давно уехал. Но я верю, что это возможно. Просто для этого кто-то должен первый не испугаться. Я не боюсь” ⁴⁸.

Ходорковского арестовали в ночь на субботу, 25 октября, когда его самолет, направлявшийся из Нижнего Новгорода в Иркутск, сел для дозаправки в Новосибирске.

Крах СПС

Утром в субботу, 25 октября, Анатолий Чубайс приехал в гостиницу “Балчуг”, где проходила встреча российских и американских предпринимателей. Встреча плавно перетекла в совещание олигархов, многие из которых узнали о случившемся прямо там, в “Балчуге”. Все были потрясены. Пока шло обсуждение, Чубайс сел писать текст. Заявление крупного бизнеса вышло очень жестким: “Под жернова [правоохранительных структур] попадают именно те бизнесмены, которые пошли на публичное раскрытие информации о своих компаниях и прозрачную уплату налогов… Грубые ошибки власти отбросили страну на несколько лет назад и подорвали доверие к ее заявлениям о недопустимости пересмотра результатов приватизации… Развернуть ситуацию может только ясная и недвусмысленная позиция президента Путина”. Некоторые колебались. “А что, если сегодня вечером или завтра утром его выпустят и мы увидим его тут?” – спрашивал Владимир Потанин. “А что, если нет?” – отвечал ему вопросом на вопрос владелец “Вымпелкома” Дмитрий Зимин ⁴⁹. Но подписали в итоге все, включая Потанина. Зачитать поручили Чубайсу. “Я говорю: ребят, а вы уверены, что зачитывать должен я, единственный из вас назначенный Путиным? – вспоминает Чубайс. – Мне говорят: Анатолий Борисович, у вас получится лучше всех, и вообще мы вас очень уважаем и просим… Ну я и вышел” ⁵⁰.

Собравшиеся в “Балчуге” олигархи еще не знали, что уже подал в отставку глава Администрации президента Александр Волошин, обещавший Ходорковскому поддержку и узнавший о его аресте из новостей. Через четыре дня Путин завизирует его отставку своим указом. Борьба между группировкой Сечина и группировкой Волошина – между “питерскими чекистами” и старой гвардией, “ельцинской Семьей”, – завершилась. Волошин проиграл, и, чтобы понять это, ему, в отличие от бизнеса, не нужно было задавать дополнительных вопросов Путину. Немцов и Волошин принадлежали к разным лагерям, но теперь оказались по одну сторону баррикад. “Уход Волошина будет означать политический разворот в сторону всесилия спецслужб”, – говорил Немцов ⁵¹. Немцов сразу дал поручительство за Ходорковского – что тот по первому требованию явится на допрос и его можно отпустить из тюрьмы под подписку о невыезде, – естественно, оно было проигнорировано судом и прокуратурой. Уже в понедельник во время встречи с министрами Чубайсу – и всем остальным – ответил Путин: “Никаких встреч, никакой торговли по поводу деятельности правоохранительных органов не будет… Все спекуляции и истерику на этот счет просил бы прекратить, а правительство прошу в эту дискуссию не втягиваться” ⁵².

Впервые за почти три года своего президентства, если не считать войну в Чечне, Путин занял четкую позицию по важнейшему политическому вопросу. На кону стояло нечто большее, чем судьба Ходорковского или компании ЮКОС. Путин будет уверять, что ЮКОС – это единичный случай, что пересмотра итогов приватизации не будет, и будет формально прав, но на деле отношения между государством и частным бизнесом уже были пересмотрены. Поменялись правила игры. “В ельцинские времена бюрократия не участвовала сама в перераспределении собственности. Она за взятки – это правда, это известно всем – перераспределяла ничью собственность, то есть государства, она не считала ее своей, – еще летом, после ареста Лебедева, говорил изгнанный из страны Березовский. – А вот сейчас, когда бюрократы убедились, что частная собственность – это надолго, они решили сами поучаствовать в процессе ее перераспределения” ⁵³.

Коррупция видоизменилась. Раньше крупные бизнесмены подкупали чиновников, чтобы те принимали решения в их пользу. Теперь чиновники сами занялись бизнесом, прибегая к государственному насилию. Но главное, арест самого богатого и самого успешного предпринимателя в стране стал фазовым переходом и в устройстве, и в целеполагании российской власти. Проиграла концепция управляемой демократии, а вместе с ней – идея, что российская политическая система пусть и кривым маршрутом, но движется в том же направлении, что и прежде – в сторону сближения с развитым миром. “Арест Ходорковского в 2003-м стал чертой, отделивший ельцинскую Россию от путинской”, – пишет Наталья Геворкян в своей книге.

Арест Ходорковского развернул ход предвыборной кампании. Вдруг, за полтора месяца до выборов, ее центральным сюжетом стали судьба олигархов и приватизация 90-х. Вопрос был поставлен в самой примитивной форме: разве это честно, что они такие богатые? Надо ли их наказать? Немцов на дебатах защищал Ходорковского. Он говорил, что решать, вор Ходорковский или нет, должен открытый суд: “У нас же басманное правосудие в России сплошное, независимого суда нет”. “Почему взяли Ходорковского, неужели вы не понимаете? – продолжал он. – Потому что он не лоялен власти. Вот и весь ответ” ⁵⁴.

Противники легко обращали его тезисы против него самого. Конечно, говорили они, Союз правых сил – партия крупного капитала, Немцов, Хакамада и Чубайс просто защищают своих хозяев. На Чубайса в первую очередь и на Немцова обрушилась мощная популистская волна. “Не надо из бизнесменов делать врагов народа. Пусть платят деньги, создают рабочие места”, – отбивался Немцов. А ему отвечали: “Вы не только авторы слова «олигархия». Вы адвокаты олигархов” ⁵⁵. Уже пять лет Немцов боролся с “бандитским капитализмом”, а теперь его обвиняли в том, что он его и построил.

“Мы должны были преодолеть пятипроцентный барьер”, – уверяет Кох, но после ареста Ходорковского помешала цензура на центральных телеканалах: “Выступление Путина про «прекратите истерику», и нас практически на полтора месяца выдергивают из розетки” ⁵⁶. В ночь перед выборами с эфира было снято популярное шоу “Что? Где? Когда?” с участием Чубайса и Хакамады, из трансляции концерта группы “Машина времени” вырезали исполнение известной песни “Новый поворот”, когда лидеры СПС вышли на сцену вместе с музыкантами.

Возможно, эта цензура в последние недели кампании и повлияла на результат голосования, но на самом деле СПС пал жертвой сменившейся политической повестки. “Сутью нашего позиционирования на этих выборах было то, что мы представители бизнеса, а бизнес – это растущий класс, который ведет Россию вперед, – объясняет Чубайс, – и в момент ареста Ходорковского все сошлось вместе: олигархи спонсируют СПС, СПС поддерживает олигархов, и вот они вместе в своем идиотском самолете летят на Запад. Случился атомный взрыв” ⁵⁷. Дело ЮКОСа еще только начиналось, но уже ударило по либералам.

За выборы в Кремле отвечал Владислав Сурков. К концу предвыборной кампании он уже вычистил из списка “Единой России” всех кандидатов, связанных с ЮКОСом, и теперь его волновало не столько то, пройдет СПС в Думу или нет, сколько внезапный взлет националистической партии “Родина”, которую он сам только что создал.

Партия “Родина” возникла за три месяца до выборов почти случайно. У политика-националиста Дмитрия Рогозина, возглавлявшего в парламенте Комитет по международным делам, были большие амбиции. Пользуясь расположением Путина, он даже рассчитывал на пост лидера “Единой России”. Более того, на одной из их встреч в начале 2003 года он так прямо Путину и сказал. Тот ответил: “Посмотрим”, но “Единую Россию” Рогозину не отдал. В итоге Сурков в самый последний момент отправил Рогозина на помощь к известному левому политику Сергею Глазьеву.

Наспех сколоченный предвыборный проект получил название “Родина”. Кремлю он был нужен, чтобы отнимать голоса у коммунистов. Но такого успеха Сурков не ожидал. Харизматичный популист Рогозин, умело играя и на ксенофобии, и на зависти к богатым, быстро раскрутил новую партию. Арест Ходорковского пришелся ему очень кстати и служил идеальной иллюстрацией лозунга “Вернем богатство страны народу”, под которым “Родина” шла на выборы. В самый разгар кампании Рогозину как будто выдали турбоускоритель. Аплодируя аресту Ходорковского, он требовал теперь посадить Чубайса. Судьба Чубайса его не интересовала – это были позывные для избирателей. “Власть повела себя хитро, – говорил по этому поводу Немцов, – она сознательно разжигает классовую ненависть и сознательно ведет общество к расколу” ⁵⁸. Под занавес кампании либералы стали бить в набат, призывая своих потенциальных сторонников прийти на выборы хотя бы для того, чтобы не допустить националистического реванша. “Сегодня стране угрожает «Родина», – говорил Чубайс на заключительной пресс-конференции перед выборами, – более страшной угрозы нет” ⁵⁹. Это тоже не помогло. Потом в партийном анализе причин поражения СПС будет отмечено: “То, что блок «Родина» набрал на борьбе с олигархами, СПС терял, особенно на заключительном этапе”.

В день выборов Немцов, Хакамада и Чубайс все еще рассчитывали на победу. Хакамада потом рассказывала, что после последних дебатов Чубайс поехал в Кремль и там ему сказали: “Поддержали Ходорковского – теперь получайте. Знаете, в какой стране живете, знаете, что олигархов не любят, так и будете болтаться между 4,7 и 6 процентами. Как выдюжите – так и выдюжите” ⁶⁰. Но информационная доска в штабе, на которой собирались размещать результаты голосования на местах, так и осталась пустой. Объявленные в девять часов вечера предварительные итоги – до необходимых пяти процентов партия недобирала больше процента – почти не оставляли надежды. Ближе к часу ночи, по мере подсчета голосов, надежда умерла окончательно. Это был приговор. С похожим результатом пришла к финишу и партия “Яблоко”. Демократы и либералы вылетели из Государственной думы.

Для Немцова поражение стало большим ударом. Он старался не подавать виду и в девять часов вечера вышел к журналистам вместе с Чубайсом и Хакамадой. Но, в отличие от них, так и не смог заставить себя поехать в студии центральных телеканалов, где всю ночь обсуждались итоги выборов. Такого опыта в публичной политике у него еще не было. Он прошел через многое – выпал из числа преемников Ельцина, ушел в никуда из правительства, – но на выборах не проигрывал никогда. А теперь проиграл дважды – и как Борис Немцов, и как лидер либеральной партии. “Я не плакал, – пишет он в книге «Исповедь бунтаря», – но пил. Причем пил много. Столько, казалось, в силу возраста уже выпить просто не мог… Держала за горло досада, и я старался растворить ее в водке – нормальный русский способ самолечения. Причем я пил и в шесть утра, и в семь, и в восемь. Наконец, приблизительно часам к десяти, успокоился” ⁶¹. Написанное заранее на случай поражения заявление об отставке с поста лидера партии лежало в партийном сейфе, но это была чистая формальность: без фракции в парламенте Союз правых сил в любом случае переставал быть партией. Это была конечная остановка. Той ночью Немцов еще не предвидел всех последствий, но не мог не чувствовать, что это поражение – из тех, после которого вернуться в публичную политику будет очень трудно, если вообще возможно.

Россия Путина

Погода была ужасная. Снег стоял стеной. Дорога из Мюнхена в Лех, престижный горнолыжный курорт в австрийских Альпах, заняла восемь часов вместо обычных двух с половиной. Дело было в самом начале января нового, 2004 года. Михаил Касьянов проводил в Лехе новогодние каникулы – канцлер Австрии Вольфганг Шюссель позвал его покататься на лыжах, – и Немцов вместе с Ириной Королевой (беременной их дочкой Соней) приехали к нему буквально на полтора дня. Они ехали так долго, что Касьянов их не дождался и лег спать. Поговорить они смогли только на следующий день.

Касьянов объяснял потом, что сам собирался подать в отставку после назначенных на март 2004 года президентских выборов, но, скорее всего, он уже тогда понимал, что, переизбравшись, Владимир Путин его заменит. Во-первых, премьер Касьянов достался ему в наследство от Ельцина и его окружения. Во-вторых, отношения между ними становились все более натянутыми: уже не раз Путин заворачивал инициативы своего премьера; к тому же Касьянов несколько раз с осуждением высказался об аресте Ходорковского. Эти перспективы были очевидны и Немцову, который уже сложил с себя полномочия лидера СПС, и он приехал в Лех, чтобы уговорить Касьянова возглавить партию. “Он считал, что это дало бы новое дыхание партии и нейтрализовало бы меняющуюся политическую ситуацию, – вспоминает Касьянов. – Конечно же мы обсуждали также ход предвыборной кампании” ⁶². Они гуляли и разговаривали, а вслед за ними шли два сотрудника ФСО, потому что главу правительства в обязательном порядке сопровождает государственная охрана.

Касьянов отказался: какой смысл вставать во главе партии, которую только что разгромили на выборах? Он вернулся в Москву, а через месяц, 18 февраля, Газпром перекрыл подачу газа в Белоруссию: в ответ на отказ строить совместное государство Москва резко повысила цену на газ для Минска, но Лукашенко уходил от подписания нового договора, и тогда Путин приказал Алексею Миллеру закрутить вентиль. Впервые Газпром перекрывал газ соседям. На следующий день на совещании в Кремле Касьянов возразил: нельзя отключать газ белорусам, там 25 градусов мороза. Сильно рассерженный Путин быстро свернул совещание и ушел. В следующий раз он вызвал к себе премьера через несколько дней, 24 февраля, и без разговоров внезапно отправил его в отставку. Оказалось, что Путин подозревает Касьянова в заговоре: якобы все соперники Путина на президентских выборах снимут свои кандидатуры, выборы будут сорваны, и тогда Касьянов как премьер станет исполняющим обязанности президента. Уликами служили в том числе распечатки разговоров Касьянова и Немцова в Лехе. Ничего подобного Немцов и Касьянов не обсуждали: расшифровки их бесед были фальсифицированы[49]. Выйдя из путинского кабинета, отправленный в отставку Касьянов наткнулся на Игоря Сечина. “Спасибо, что вы научили нас управлять страной, – сказал ему Сечин, – теперь мы верим в то, что умеем делать это сами. Не поминайте лихом” ⁶³.

Арест самого богатого российского бизнесмена только укрепил авторитет Путина в обществе. К своему второму президентскому сроку он подошел с рейтингом одобрения 86 % и контролируя практически всю политическую сферу. Он объединил расколотую российскую бюрократию под единым партийным брендом, его администрация управляла телевидением и обеими палатами парламента, губернаторы зависели от Кремля, а напуганный делом ЮКОСа крупный бизнес стоял по струнке. Через год Ходорковского и Лебедева посадят на восемь лет, задним числом обвинив их в уклонении от налогов с помощью внутренних офшорных схем, а затем будет уничтожена и национализирована сама компания ЮКОС.

Вторая чеченская война была официально доведена до победного конца. А 1 сентября случился самый страшный теракт в истории России. Группа террористов из Чечни захватила более тысячи заложников в одной из школ в городе Беслане в Северной Осетии: школьников, взрослых и маленьких детей, которых родители взяли с собой на торжественную линейку. На этот раз террористы были настроены гораздо жестче, чем два года назад в Москве: заложников-мужчин они убивали, а остальных посадили на сухую голодовку. Развязка была еще более трагическая и кровавая, чем в столице: в огневом штурме погибли 333 человека, большинство из них дети. Как и после трагедии на Дубровке, ни один чиновник наказан не был, а беззубое парламентское расследование обстоятельств случившегося было тихо утверждено верхней палатой парламента – специально перед самыми новогодними праздниками, чтобы прошли незамеченными протесты родственников погибших. И, как и после “Норд-Оста”, последовали оргвыводы: в ответ на теракт Путин отменил выборы губернаторов. Он планировал это сделать уже давно и использовал бесланскую катастрофу как повод. Так из федерации Россия превратилась в унитарное государство, а система единоличной власти Путина была достроена полностью.