Империя вампиров Кристофф Джей

XIII. Вперед, не отступать

– Рассвет настал, однако зло так и не явилось.

Я кое-как нес свою вахту, пока нога медленно заживала, а холод и усталость грозили утащить меня в сон, от которого я мог уже не проснуться. Буря не стихала, но теперь, когда черное солнце подняло голову, я хотя бы видел получше. Вдалеке заметил широкую темную ленту застывшей реки, змеившуюся среди редких сосенок и упрямого северного кустарника. И вот, глядя на ее мерзлые берега, я наконец понял, где мы.

– Мер… – еле слышно проговорил я.

Бедро все еще болело, но санктус помог костям срастись как надо, и вот я, шатко встав на ноги, огляделся. Десять лет назад я покинул это место: величественные застывшие потоки, заснеженные равнины, тень гор, высившихся далеко на заледенелом севере. Земля, что меня взрастила, зажгла огонь в моей груди и в конце концов выбросила на холод, точно попрошайку.

– Нордлунд, – со вздохом произнес я.

Наконец-то снова дома.

Из трупа лошади у меня за спиной донесся приглушенный крик, потом испуганный вой. Обернувшись, я увидел, как из брюха Фортуны вырвались перемазанные в крови руки.

– Держись! – крикнул я, разжимая ребра и смерзшуюся плоть, пока наконец, под хруст наледи и треск костей, Диор не выбралась наружу. Она задыхалась, вся в слизи и крови; половина лица у нее опухла, превратившись в сплошной синяк. Я рывком поднял девицу на ноги, и она осмотрела себя в ужасе, выпростав покрытые шрамами руки. Казалось, ее вот-вот вырвет.

– Т-твою же Б-б-богу душу м-мать…

– Все хорошо, девочка. Можешь выдохнуть.

Она посмотрела на утесы, на сосну, через которую мы падали, и, наконец, на останки Фортуны. Закрыв глаза, надула щеки, рухнула на колени в розовый снег и согнулась пополам. Но стиснула-таки зубы и, отыскав в себе стальной стержень, сглотнула. Я же сорвал со спины Фортуны попону и, пока Диор крутило в рвотных позывах, обтер девицу, убрал с нее почти всю кровь.

– Идти сможешь?

– К-куда? – шепотом спросила она.

– Вон там река Мер. Мы недалеко от Авелин. Могу понести тебя, если надо.

– А к-кто тебя понесет?

Я неопределенно махнул рукой.

– Это уже детали, мадемуазель Лашанс.

Диор выдавила улыбку, и я с удивлением посмотрел, как она, смахнув с припухших глаз пропитанные кровью волосы, шатко встает на ноги.

– Мы так далеко з-зашли. Вперед, не отступать.

Она протерла лицо и волосы снегом, а я передал ей сапоги и одежду. Потом Диор поцеловала кончики пальцев и, опустившись на колени перед трупом Фортуны, прижала руку к ее морде, пробормотала сквозь слезы слова благодарности. Казалось бы, глупо девушке, которая и так многое потеряла, прощаться с едва знакомой лошадью. Но ведь плачем-то мы не о тех, кто ушел, а о себе, которые остались. К тому же всегда лучше найти время для последних слов, ведь судьба так часто крадет у нас этот шанс.

Хромая, мы с Диор бок о бок шли вдоль берега реки. В этой ее части некогда шумела стремнина, а теперь она замерзла и впала в спячку, точно гнавшиеся за нами твари. Я обернулся на скованный морозом утес, зная, что Дантон еще там. Я чувствовал, как он приближается, холодный и беспощадный, точно местные снега. Буря завывала, и холод пронизывал до костей. Вверху кружил, почти незаметный на фоне серого неба, снежный ястреб.

Мы шли вдоль берега четыре дня и к концу пути валились с ног, но наконец за поворотом извилистой дороги я ухватил Диор за руку и указал вперед: «Смотри!»

Над берегом Мер, подобно башне до небес, возвышалась зазубренная гора. Ее основание было обнесено доброй стеной, а вдоль дорожки, что серпантином поднималась вверх, стояли домишки: крепкие нордлундские жилища из камня, крытые черной черепицей. На вершине высился замок, вытесанный из того же базальта, на котором стоял.

– Шато-Авелин, – тихо произнес я.

Свои лучшие дни он уже знавал, это верно – и не был ни зачарованным замком из сказки, ни местом, в котором король с радостью бы повесил свой герб. Авелин выглядел мрачным, не сулящим ничего хорошего местом и стойко нес свою вахту над застывшей рекой, что, змеясь, тащила свои воды с севера.

Однако в море тьмы любой свет желанен, и даже со дна долины мы видели на стенах замка крошечные огни, говорившие о том, что здесь, несмотря ни на что, все еще живут люди.

– Кто построил это место? – спросила Диор.

– Один древний северный король, – сказал я. – Много веков назад. Лоренцо Честный его звали. Хотел подарить замок супруге на рождение первенца, но и супруга, и ребенок Лоренцо умерли при родах. Теперь они покоятся в стенах шато, который так и носит имя королевы, Авелин.

– Ты здесь уже бывал?

– Много лет назад. – Я кивнул. – Мы с Астрид останавливались тут, покинув Сан-Мишон. Она уже тогда была на сносях, а в империи нас, опозоренных, мало где приняли бы. Но в этих стенах мы нашли прибежище. И еще покой. С виду место так себе, но в нем я провел два самых счастливых дня своей жизни.

– То есть… – обернулась Диор.

Я покивал, проглотив вставший в горле ком. Провел пальцем по татуировкам под костяшками кулака, а в голове услышал смех.

– Здесь мы с Астрид и обвенчались. Тут родилась Пейшенс.

Мы прошли мимо длинного, вмерзшего в лед деревянного пирса. На берегу лежали вытащенные из воды баржи, а к пристани вместо лодок были привязаны тяжелые сани. Мы медленно побрели прочь от берега, утопая в снегу высотой в два фута, и наконец вышли ко рву под стеной, что окружала гору. Вдоль парапета горели жаровни, а на часах стояли стражники с заряженными арбалетами. Мое сердце запело: это была не грязная деревня, окруженная частоколом из палок, и не оскверненный монастырь, на стенах которого висят освежеванные мертвецы, а первое полноценное убежище, попавшееся нам с тех пор, как мы оставили Зюдхейм.

– Стой! – прокричали со стены над вратами. – Кто идет?

Это была крепкая северная девица, бледная и черноволосая. Я зубами стянул с левой руки перчатку и поднял, подставляя ледяному ветру, ладонь.

– Друг, – сказал я.

Девица окинула меня сердитым взглядом.

– Если б вы знали нашего капитана, брат, не стали бы этой звездой у наших стен сверкать. Друзья Авелин ее не носят.

– Знаю я вашего капитана, мадмуазель. Получше многих. Так что молю, бегите уже и передайте, что к нему пришел повидаться Габриэль де Леон.

– Черный Лев… – прошептал кто-то.

Девица на часах снова смерила меня взглядом и проворчала стоявшему подле нее мальчишке:

– Беги, Виктор.

Мы ждали под стенами на морозе: Диор дрожала, опираясь мне на плечо, а я выдыхал облачка пара. Оказавшись тут, я испытал несказанное облегчение, но при виде молодняка на стенах ощутил укол вины, ведь мы привели такую беду на этот крохотный огонечек. Надеялся лишь, что друзья поймут, в какой мы оказались беде и почему я привел ее к их порогу.

Правду сказать, нам было некуда податься.

Прошло, наверное, лет сто, прежде чем тихо, будто с приглушенным плачем, лязгнуло железо, и подъемный мост, брызнув льдинками с прихваченных морозом петель, стал опускаться. Ворота еще не успели до конца открыться, а в них уже протиснулся темноволосый и широкоплечий гигант. Он бросился ко мне, улыбаясь так широко, что я чуть не заплакал. Он постарел, как и все мы: виски побелели, а темную кожу избороздили морщинки. Но он остался все таким же красавчиком, каким был, когда я впервые вошел в его оружейную многие годы назад.

– ЛЬВЕНОК! – прокричал Батист и врезался в меня с такой силой, что из меня вышибло дух.

Я засмеялся, а он схватил меня, оторвал от земли, подвывая и с такой радостью в глазах, что – великий Спаситель! – у меня чуть не разорвалось сердце. Оставалось только держаться за него покрепче, а когда он выкрикивал мое имя, то его баритон отдался у меня в груди, и я – видит Бог – не сумел сдержать слез.

Наконец, спустя, наверное, вечность, Батист опустил меня, расцеловал в обе щеки и недоуменно оглядел.

– Господи всемогущий, – тихо произнес он. – Вот уж не думал, что свидимся, брат.

– Я тоже, – улыбнулся я. – Ни разу еще не был так рад ошибиться.

– Признаешь-таки ошибку? – сказали в стороне. – Что ж, все когда-нибудь бывает в первый раз.

Я заглянул Батисту за спину. По мосту к нам, как всегда величаво и чинно, шел Аарон: длинные золотистые волосы убраны назад, на лбу и щеке – шрам; челюсть выпячена, лицо гордое. Зато во взгляде теперь читалась мудрость, а глаза блестели от слез, когда он распахнул объятия.

– Светлой зари тебе, пейзан, – широко улыбнулся Аарон.

– С божьим утром, барчук, – рассмеялся я.

Он сгреб меня в объятия – и точно не было прошедших лет. Мы будто снова стали мальчишками, рожденными с бледной кровью, братьями по оружию, стоявшими плечом к плечу и глядевшими в лицо преисподней. Твердые, как железо. Крепкие, как сребросталь. Непокоренные.

– Охрененно рад видеть тебя, брат, – прошептал я.

– А я тебя, брат, – тихо произнес Аарон надломившимся голосом.

Я сжал его щеки ладонями и стукнулся с ним лбами. И наконец он неохотно отстранился.

– Мы слышали, что ты осел в Зюдхейме, с женой и дочерью. Что, во имя Господа, снова привело тебя сюда, Габи?

– Нам нужна ваша помощь, брат. – Я обернулся на Диор, которая ссутулилась на морозе, кутаясь в барский кафтан. – Ей нужна ваша помощь.

Батист приподнял тяжелую бровь.

– Так это девушка?

Диор изящно сделала книксен, ни дать ни взять дама при дворе императора.

– И прихватите бутылочку-другую, – попросил я. – Нам надо многое обсудить.

XIV. Шато-авелин

– Клянусь Вседержителем, Девой-Матерью и всеми мучениками, – вздохнул Аарон. – Никогда еще не слышал истории даже вполовину столь странной.

– Грааль святой Мишон, – выдохнул Батист, осеняя себя колесным знамением.

Аарон стоял у ревущего очага и с любопытством поглядывал на Диор. Батист также присматривался к девчонке; на его темной коже играли отсветы огня. Эти двое провели нас в ворота без вопросов, потом мы поднялись на гору и прошли в ветхий замок, где устроились в просторном зале. Рядом с большой картой империи на стене висели вытертые гобелены. На карте рукой Аарона (без сомнения) были отмечены области, захваченные холоднокровками: медведи на западе, змеи и волки на юге, а на севере и востоке – белые вороны крови Восс, все ближе подбиравшиеся к столице, Августину.

Шато-Авелин постарел, и ветер свистел в трещинах его кладки, но, видит Бог, приятно было сменить обстановку после лесов. Нам принесли выпивку и горячую еду – самое настоящее мясо, – за которыми Аарон с Батистом внимательно выслушали мой рассказ.

Выглядели мои браться хорошо. Когда они многие годы назад только обосновались в Авелин, здесь были одни развалины, но они отвоевали замок у времени – и вот он стоял подлинным маяком в море тьмы. Во дворе я увидел много народа – и не только солдат, но и женщин с детьми, семьи, что создавали скромную жизнь у горящего очага. Настоящее чудо.

Батист не растерял крепости. Я сразу понял: за годы, что мы не виделись, он кузнечество не бросил. Косички он сбрил, и теперь его череп покрывала щетина, посыпанная на висках снежком. Он носил старую одежду из темной кожи, отороченную светлым мехом, а с его широких ладоней по-прежнему не сходили мозоли от молота.

Волосы у Аарона стали длиннее, и еще он отпустил острый клинышек бородки. Он так и носил одежды барчука: красивый камзол изумрудно-зеленого родового цвета и плащ на меху серой лисицы. И если наряд его был стар и не досчитывался нескольких пуговок, то сам Аарон держался благороднейшим образом. Пусть шрам, оставленный Призраком в Красном, так и не сошел с его лица, а этот замок не мог похвастаться красотой фамильного имения в Косте, брат мой гордости своей не изменил.

– Мне эта история кажется не менее странной, – признался я, глотая водку. – И я в ней участвую. Жизнью, именем клянусь, что все своими глазами видел: вампиры от крови Диор обращаются в столпы пламени. Она возвращает человека, стоящего на грани смерти. Да и Вечный Король в это верит. Даже послал по нашему следу сына.

– Велленский Зверь, – пробормотал Аарон. – Младший брат Лауры.

– Он уже должен был перейти Вольту. – Я кивнул в сторону карты на стене. – Не знаю, отыщет ли он нас тут, но идет за нами, как проклятый пес.

– В моей крови есть что-то такое, – негромко проговорила Диор. – И оно влечет их, как серебро – нищих. Так было близ Лашаама и Гахэха. Повторилось в Винфэле и Оссвее. Куда ни пойдем, холоднокровки всюду нас отыщут.

Аарон уставился на карту, выгнув бровь и потягивая водку из железного кубка. Батист, с нежностью глядя на Диор, тяжело вздохнул.

– Что Зверю от вас нужно, мадемуазель? Почему вообще Фабьен Восс так вами заинтересовался?

– Не знаю. – Она сглотнула, глядя на покрытые шрамами ладони. – Дантон что-то такое говорил о черной короне. Мол, даже Вечный Король склонится предо мной.

– Ложь сочится с языка нежити, что твой мед. Смело забудь, что он наговорил тебе. – Аарон посмотрел на меня. В его глазах отражалось пламя. – А что с той, которая в маске? Лиат вроде бы? Ни разу этого имени не слышал.

– Как и я. Вот только она могущественна и наделена даром крови, какого я прежде ни у кого не видел. – Я покачал головой. – Не знаю, что за игру она затеяла, но, кажется, они с Дантоном не в ладах. Обоим Диор нужна живой, но никому из них верить нельзя. Надо заманить сюда Зверя, отправить его в могилу и добраться до Сан-Мишона, пока не нагрянули еще враги.

– Странно, что ты по-прежнему веришь в Ордо Аржен, брат. – Аарон пристально посмотрел на меня. – После того, как они поступили с тобой и Астрид.

– Как твоя львица, брат? – улыбнулся мне Батист. – А львенок? Уже, поди, настоящая маленькая дама?

– Почти. – Я очень слабо улыбнулся. – Ей одиннадцать.

– Поцелуй ее за дядюшку Батиста, ладно?

– Я знаю, орден обошелся с Габриэлем несправедливо, – вмешалась Диор, – но сестра Хлоя верила, что в стенах обители хранится разгадка мертводня. Она умерла за эту веру. Она и другие: Рафа, Беллами, Сирша, Феба… Ради всех них я обязана довести дело до конца.

– Бедняжка Хлоя, – побормотал Батист, опуская взгляд в стакан.

Аарон кивнул, осенив себя колесным знамением.

– Мне она всегда нравилась.

Диор пожевала губу, глядя на моих старых друзей.

– Послушайте, я и не знала, что Габриэль приведет меня в такое место. Больше нам податься некуда, но все же я должна извиниться перед вами за то, что взвалила это бремя на ваши плечи. Мне жаль…

– Не извиняйтесь, мадемуазель Лашанс, – перебил ее Аарон. – Я бы Габриэлю де Леону жизнь доверил. Раз уж он говорит, что вы – достойный повод для драки, мы должны биться. С благословления Божьего.

– Не хочу, чтобы за меня опять умирали…

– Я вас обрадую: мы и не планируем. – Лорд Авелин приподнял рукава, и я увидел на его руках серебро татуировок, историю его юности, веры и пламени, что все еще не сошла с его кожи. – Знаю, впечатляет не сильно, но если Велленский Зверь думает, будто сможет вломиться в этот замок с парочкой гнилых безродных шавок, то его ждет расплата.

– Бог на нашей стороне, мадемуазель. – Батист с улыбкой сжал руку Диор. – Как и несколько моих новеньких изобретений. Если хотите, я покажу вам все до службы.

– Службы? – Я нахмурился, налив себе еще.

– Сегодня pridi, брат. – Аарон поскреб ухоженную бородку и задумчиво посмотрел на Батиста. – А потом, думаю, устроим пир. Что скажешь, милый?

Батист хватил кулаком по столу, так что кубки подскочили.

– Отличная мысль!

Диор нахмурилась.

– Не хочу доставлять вам неприятностей…

– Чепуха! – взревел кузнец. – Уж больно давно у нас не находилось повода для песни и смеха. А раз уж ночи так темны, кто знает, когда он еще представится? Пир, мадемуазель Лашанс! Мы настаиваем! Обнимем старых друзей и приветим новых.

– У нас, может, и не императорские закрома, – улыбнулся мне Аарон, – но я готов поспорить, что наша еда получше будет, чем стряпня этого негодника.

– Да ладно, – проворчал я, – не так уж я и плох.

– Он правда старается, – вздохнула Диор. – Но рагу из грибов у него… не самое лучшее.

– Это ты еще его овсяного хлеба с овощами не пробовала, – рассмеялся Аарон. – Старый мастер Серорук чуть не написал понтифику с просьбой объявить это преступлением против Бога.

– Да пошли вы, – рассмеялся я. – Вы все. Псы-предатели.

Батист с улыбкой хлопнул меня по спине, и я не удержался, встал и обнял его еще раз. Я и не знал, как сильно мне не хватало этих людей, этого братства, а от мысли, что они вот так запросто поставили все на кон просто потому, что я о том их попросил… Боже правый, я чуть не расплакался.

Потом Батист, как и обещал, показал нам змок. Они с Аароном явно не сидели тут сложа руки. Когда мы с Астрид заглянули в Авелин, шато уже внушал уважение, но за прошедшие десять лет Аарон с Батистом превратили старые руины в крепость. Основание горы окружала стена, а за ей к воротам замка тянулась всего одна извилистая тропка: приди нужда, и люди из городка внизу отступили бы по ней в замок, под защиту его стен и стратегического гения Батиста.

– Вдоль всей стены инженерные сооружения, – гордо сообщил он, идя по парапету за руку с Аароном. – Огнеметы и баллисты, бочки с углем. В старых конюшнях у нас перегонный куб, в нем мы готовим древесный спирт, такой чистый, что горит как хворост. – Тут он взглянул на меня. – Пить не советую, mon ami.

Я поморщился, прихлебывая из своей новой фляги.

– Что может быть хуже этой водки?

– От него ты ослепнешь, Габи, и свихнешься.

– Говорю же…

– У нас сотня храбрых воинов, – продолжал Аарон, ведя нас по людному дворику, по которому разносились топот солдатских сапог и звон стали. – Обученных и вооруженных. За стеной дозорные, так что любую армию заметим еще на подступах. У нас ушки на макушке и зубы острые.

– Мне бы пригодилась парочка фиалов, если у вас есть излишки, – тихо произнес я.

– Не бойся, запасы у нас приличные. – Аарон кивнул, похлопав меня по руке. – Качество не самое высокое, но сюда порой забредают порченые, а мне по-прежнему отрадно выбраться на ох…

– О Дева-Матерь, какая красота!

Диор бросилась к широкому крытому загону. Внутри я увидел больше двух дюжин псов – крепкой нордлундской породы, покрытых густым крапчатым мехом, голубоглазых. Диор опустилась перед изгородью на колени; крупные собаки принюхались к ее рукам, а потом принялись облизывать ей лицо. Она сияла от восторга.

– Их так много! Они такие большие!

– Разводим с недавних пор, – улыбнулся Батист. – Запрягаем в сани, когда река замерзает. Так что со снегом мы от мира не отрываемся: ездим в Бофор, где вся торговля.

– А можно на них до Сан-Мишона добраться? – спросила девица.

Аарон с Батистом переглянулись, и кузнец потер подбородок.

– У нас не так-то много поводов туда наведываться, chrie. Монастырь по-прежнему стоит – Вечный Король взглянул на него разок и решил, что осада себя не оправдает. Фабьен всегда метил на восток, где Августин. Угодники стерегут наши северные границы, и за это мы им благодарны. Однако у нас с Аароном нет желания садиться за стол, за которым нам не рады.

Я покачал головой. За все годы я так и не простил остальных за Аарона и Батиста. Аарон был одним из лучших инициатов, каких знал Орден, а Батист – величайшим кузнецом. Я глянул на то, что эти двое здесь построили, на сгущающуюся вокруг нас тьму, и подивился, как Сан-Мишон вообще мог отвернуться от этих людей. И все из-за любви.

Мы пошли дальше. Аарон обнимал за талию Батиста, пока тот с гордостью показывал нам свою кузницу и небольшой стеклоплавильный цех. Мы прошли на длинный склад, где стояли припасы: сушеные продукты, объемистые бочки с водкой и древесным спиртом из местной винокурни, бочки поменьше – помеченные черными крестиками. Диор наконец оторвалась от собак и присоединилась ко мне. Оглядевшись на складе, она наморщила нос.

– Чем это так пахнет?

– Желтовод и ночезем. – Аарон указал на деревянный сарай напротив собачьего загона. – Их мы тоже производим.

Девчонка взглянула на Аарона как на умалишенного.

– Настаиваете дерьмо и ссаки?

– Для селитры, – сообразил я.

Аарон кивнул, побарабанив пальцами по одной из небольших бочек.

– Уроки химии старого серафима Талона не прошли даром, брат. Серу привозят из шахт близ Бофора, а угля у нас навалом.

Диор смотрела на него ошарашенно, а я невольно улыбнулся. Приглядевшись, я заметил, что эти бочки помечены не крестиками, а двойными серпами Манэ, ангела смерти.

– Ах вы пройдохи, делаете собственный игнис.

– Уже много лет как. – Аарон широким жестом руки обвел шато: вооруженных солдат, инженерные сооружения, лающих псов, добрый толстый камень. – Говорю же, не дай Бог принцу вечности залезть под эту юбочку.

Я оглядел городок, вдохнул дым, прислушался к смеху и шуму суеты, звонкому пению металла о металл и позволил себе слабую улыбку. Путь до Авелин выдался кровавый, что уж говорить, а сколько еще было до Сан-Мишона вдоль русла Мер… Но мы нашли хоть какое-то прибежище. Обрели наконец безопасность.

Последний Угодник откинулся на спинку кресла и надолго приложился к бутылке.

Историк все писал в книжонке.

– Что, не следовало тебе, сука, губу раскатывать? – пробормотал Жан-Франсуа.

Габриэль вздохнул.

– Не стоило мне, сука, губу раскатывать.

XV. Солнечный свет и проливной дождь

На пир в зал снесли всю мебель с горы, до последнего колченогого стула и кривого стола. На лоскутные скатерти выложили приборы, выставили щербатую глиняную посуду и разномастные кружки. Собрались почти все жители Авелин, кроме разве что горемык стражников.

Я видел целые семьи, маленьких детей и даже младенцев, и меня вновь поразила мысль о том, что я навлек на них беду. Впрочем, стоило начаться пиру, и я забыл вкус вины, даже задышалось свободнее. Как и говорил Батист, поводов для праздника в те ночи выпадало мало, и люди не знали, в честь чего гулянье, но все равно пришли: они вкушали кроличье рагу, горы шампиньонов и горячий картофельный хлеб. Я не знал, в чем секрет местного повара, но кто бы ни служил на кухне, он был просто кудесник – я даже попросил еще картошки.

Трио менестрелей принялось наяривать веселые мелодии, расчистили место для танцев. Диор, набив живот, сидела по правую руку от меня перед пустой миской. Какой-то бедолага взялся отстирать одежку, которую я прикупил ей, от пятен крови, и ей предложили пока походить в платье. Но она отказалась и одолжила у Аарона старый камзол. Уже одно это говорило о том, что бдительность она не ослабляла даже в тепле и веселой компании. Наряд Диор носила, как броню, и волосы опустила на лицо. А еще она пила уже третий стакан водки домашнего брожения а-ля Батист.

– Не налегала бы ты, – предупредил я. – По мозгам бьет, как одуревший от похоти мул.

– Мулы мне нравятся, – хихикнула девчонка.

– Ладно, только когда с рассветом башка у тебя затрещит по швам, не вали все на меня.

– Ладно-о-о, д-дуля, – пропела она, показав мне папаш.

– Который раз повторяю: мне всего-то тридцать два.

– Ты мне со своей бороденкой мозги-то не пудри, дедуля.