Империя вампиров Кристофф Джей
– Могут и мимо пройти, – высказался я. – Откуда им знать, что мы тут?
Хлоя посмотрела мне в глаза.
– Они знают, Габи. Они идут за нами.
– Откуда такая уверенность?
Сирша вскинула секиру и щит.
– Идут – и все тут, Угодник.
Я со вздохом провел рукой по волосам. Десяток порченых – не пустяк, но мы хотя бы узнали об их приближении заранее. Я потянулся к Фебе, желая погладить ее из благодарности.
– Merci, мадемуаз… сука!
Львица зарычала, ощерив клыки, и я отдернул руку, пока мне не откусили ее по запястье. Сирша глянула на мои татуированные пальцы и улыбнулась.
– Держи грабли при се. Феба ж как девка, не любит, когда ее без разрешенья лапают.
Львица облизнула украшенную шрамом пасть и зарычала до того раскатисто, что отдалось у меня в груди.
– Заметано. – Я натянул перчатки и поднялся. – Ну ладно. Если к нам точно идут эти нечестивые сволочи, то нам лучше надеть штаны и подвязаться.
– То есть сразиться с ними? – уточнил Рафа.
– Бежать в такую бурю точно не выйдет, а если починим частокол, у нас будет укрепленная позиция. К тому же за спиной у нас озеро.
Беллами нахмурился.
– В балладах об армиях, сражавшихся спиной к воде, хорошего не поют, шевалье. Если память мне не изменяет, ты сам выиграл битву при Тарреньских топях, когда…
– Что мы получим, Бушетт, добавив к воде священника?
– В такую-то погоду? – Диор хмуро посмотрел на дрожащего Рафу. – Воспаление легких?
Я подхватил пыльную бутылку из-под вина и выдернул из горлышка огарок свечки.
– Смотри и учись, ссыкло мелкое.
Мы приступили к делу. Сиршу все коробило от приказов, а вот Хлоя верила в меня так крепко, что через себя переступила. Я углем начертил на полу «Кузнеца в ударе» карту города и раздал всем задания. Думал я быстро, говорил еще быстрее. В последний раз я руководил обороной чего-то крупнее очка в толчке больше десяти лет назад, но эта мантия легла на плечи, как разношенное пальто.
Мы с Беллами взялись чинить частокол: отламывали куски дерева от заброшенных домов и сваливали их в проломах. Я выкурил еще трубку, до краев набитую кроваво-красным порошком, и юный бард смотрел во все глаза, как я голыми руками вгоняю деревяшки в мерзлую землю, а потом еще глубже вбиваю их молотом, который прихватил в конюшне.
Где-то через час Диор, хрустя по снегу, прикатил тачку, нагруженную бутылками с мутной озерной водой. Взобравшись по лестнице на мостки, мальчишка сложил их батареями над проломами.
Беллами коснулся шапочки и с улыбкой спросил:
– Все хорошо, мсье Лашанс?
Мальчишка пожал плечами и, перекрикивая ревущий ветер, ответил:
– Сирша где-то в подвале таверны отыскала бочку топленого сала. Теперь сестра Хлоя использует его для зажигательных стрел. Отец Рафа освящает воду так быстро, как только может. – Диор взвесил на руке бутылку и посмотрел на меня. – Должен признать, герой, что я самую капельку впечатлен.
Я, скрипя зубами, с хрустом воткнул еще кусок дерева в землю.
– Словами не сказать, какое облегчение – слышать от тебя похвалу, малец.
– Если уж ты сейчас впечатлен, Диор, то что будет ночью! Тебя ждет несравненное зрелище. – Беллами осклабился и плотнее запахнулся в накидку. – Узреть в битве самого Черного Льва… и Пьющую Пепел в деле. Боже правый, это будет достойный сюжет для песни.
Я всадил в землю еще деревяшку. Диор спустился со стены и посмотрел на Пьющую Пепел. Мне работалось легче, когда меч не бил по бедру, вот я и оставил его прислоненным к ограде. Мальчишка пробежался взглядом по вытертым ножнам и посеребренной даме на эфесе.
– Она и правда… говорит с тобой?
– Как ни прискорбно, – проворчал я, втыкая в землю очередное бревно.
– Откуда она?
– А, в том-то и загвоздка, Диор, – ответил ему Беллами. – Никто не знает. Мой учитель, прославленный бард Даннэл а Риаган, пел, будто бы Черный Лев добыл этот меч в покоях неусыпного короля курганья, глубоко в пустошах Нордлунда. Однако историк Саан Са-Асад утверждает, что шевалье получил Пьющую Пепел, когда выиграл состязание в загадки с древним безымянным ужасом глубоко во чреве горы Эвердарк хребта Годсенд. Я даже слышал историю о том, как Лев забрал Пьющую Пепел из коллекции ужасной королевы фей Анерион. Ее поцелуй, Диор, несет смерть всякому смертному, однако Лев любил королеву долго и сладостно, и когда она свалилась в изнеможении, он забрал зачарованный клинок прямо от ее ложа. Но, насколько я знаю, ни одну из этих версий шевалье истинной не признает.
Беллами посмотрел на меня с надеждой, заломив бровь.
– Бушетт, сука, молчи.
– Как он сломался? – спросил Диор, не сводя глаз с меча.
– Э? – Беллами моргнул.
– Колющая часть, – пояснил мальчишка. – Или кончик… как он там называется?
– Острие?
– Oui. Когда мы проходили за стену, я заметил, что острие отломано.
Беллами лихо заломил шапочку на затылок и почесал подбородок.
– Признаюсь, я этого не углядел. Ни в одном рассказе даже не упоминается о том, что клинок вообще сломан. Однако… смелость города берет. – Он подошел к мечу, протянув к нему руку. – Возможно, удастся у нее спросить?
– Эй! – одернул я его. – Тронешь меч, бард, и на своей сраной лютне будешь играть ногами.
– Я же пошутил, mon ami. – Беллами подмигнул мне, изобразив проказливую улыбку. – Так по-хозяйски трогать чужой меч – все равно что по-хозяйски трогать чужую невесту. А я чужих невест без явного приглашения не касаюсь.
– Ну ты и сволочь, Бэл, – усмехнулся Диор. – Подлец, невежда, хам.
– Я романтик, мсье Лашанс. Держись меня подольше, и я тебя всему научу.
– А пока, может, вы, сука, оба вернетесь к работе? – прорычал я.
Бард плотнее запахнулся в накидку и почесал темные кудри. Диор фыркнул и побрел обратно, исчезая за пеленой снегопада. Мы навалили в проломы побольше вещей, стремясь заткнуть их как можно плотнее. Открытыми оставили только главные ворота – чтобы могла вернуться Сирша. Сломанную мебель и прочий хлам мы сгрудили и поперек узких улочек с бульваром, создав внутреннее кольцо обороны, за которое отступим, если все пойдет кувырком. Мы продрогли, а когда закончили, ночь не то чтобы опустилась на город – она рухнула, как наковальня. Однако мы были довольны: с такими укреплениями и оружием десяток порченых-то мы бы прогнали. Под завывания ветра мы с Беллами побрели назад в «Кузнеца в ударе».
В таверне уже собрался остальной отряд, и Рафа склонился над дымящимся котелком в очаге.
– Что, снова сраная картошка?
– Если хочешь, есть брюква, – улыбнулся старый священник.
– Где Сирша? – спросила Хлоя.
– Они с Фебой еще не вернулись, – ответил Беллами. – Скоро будут.
Я схватил плошку с проклятущим картофелем и проглотил его как можно быстрее, чтобы не чувствовать вкуса. Неспешно обходя зал, я каблуками задел начерченную схему города. На мгновение вспомнилась Большая библиотека Сан-Мишона, где на полу была изображена огромная карта империи.
– Но сквозь кровь и огонь со мной в танце лети.
Это пробормотала Хлоя. Я поднял взгляд и увидел: она смотрит на меня. Ей вспомнилось то же, что и мне. Как же давно это было… И как далеко осталось.
– Значит, так. – Я постучал по карте мыском сапога. – Беру на себя ворота. Мы с мелким лордом Болтунишкой – на мостках. Хлоя, вы с Сиршей – у восточного пролома, Рафа с Беллами – у западного. Попадете в неприятности – трубите, и я приду. Если нас отбросят, отступайте во внутренний круг и бегите к собору. Освященная земля сдержит мертвых, это наше последнее прибежище.
– Почему бы сразу не отступить к собору? – спросил Рафа.
– И что потом? Закупориться, пока не сдохнем от голода? Эти твари, если надо будет, могут и вечность ждать. Но ты не бери в голову, священник: без владыки крови эти гнилые обмудки станут нападать бездумно, в лоб.
Диор, доедавший вторую порцию, произнес с набитым ртом:
– Ты, кстати, об этом спрашивал солдата, который нам встретился по пути: что еще за владыки крови?
– Высококровные управляют вампирами низших каст, Диор, – ответила Хлоя. – Чем гуще их кровь, тем больше порченых они могут держать в узде. Порченые, которых ведет чужой разум, куда опаснее, но эту гурьбу, похоже, никто не держит.
Рафа кивнул, осеняя себя колесным знамением.
– Слава Господу милосердному.
Не успевая жевать, мальчишка жадно проглотил еще кусок и поглядел на меня.
– А что имел в виду тот солдат, сказав, будто свет твоей веры серебром омывал поле брани?
– О, это эгида, – улыбнулся Беллами. – Священная магия, благодаря которой угодники-среброносцы получили свое имя и славу, Диор. Видишь татуировки на руках Черного Льва? Эти рисунки покрывают почти все его тело. В битве они служат проводником веры в Господа нашего Небесного.
Брови мальчишки взлетели под самый скальп.
– То есть ты… бьешься… голым?
– Не совсем, – улыбнулась Хлоя. – В Ордене это называется «облачиться в серебро».
Беллами кивнул, блестя глазами.
– Сегодня, когда шевалье станет биться, эгида на нем зажжется тысячей факелов. Говорят, при осаде Тууве Черный Лев сиял, как…
– Бушетт, сука, молчи, – прорычал я. – Святая вода, которую мы запасли в бутылках, будет жечь тварей лучше кислоты. Убить не убьет, но хоть немного ослабит. Если пиявки прорвутся за забор, огонь прожарит их не хуже, чем триппер – хер жиголо. Так что если у вас нет серебряного оружия, факел – лучшая ему замена.
Рафа коснулся колеса у себя на шее и посмотрел на семиконечную звезду у Хлои.
– Я знаю другое оружие, Угодник. Никакой огонь с верой не сравнится.
– Может, тогда помолишься ангелу-другому? Вдруг соизволят явиться?
Старик взглянул на меня поверх очков, и в его глазах блеснул огонек.
– Думаю, Бог и так послал нам достаточно ангелов, mon ami. Но я все же помолюсь, чтобы Он приглядел за нами этой ночью.
– Какой в этом смысл, священник?
Рафа удивленно моргнул:
– Смысл в…
– В молитве, oui.
Старик посмотрел на меня так, будто я спросил, какой смысл в дыхании.
– Я…
– Два солдата стоят на поле брани, – сказал я. – Оба верят, что Бог на их стороне. Оба молят своего Господа и Спасителя, дабы те сокрушили врага, да еще Деву-Матерь, чтобы та уберегла их от любого вреда. Но один из них точно умрет. Один из них просирает время. Или может – может быть, – она оба тратят его попусту?
Священник нахмурился.
– Вряд ли Господь встанет на сторону нежити.
– Ты не понял смысла, старик. «Все аки на земле, так и на небе – деяние длани Моей…»
– «…а все деяния длани Моей происходят из замысла Моего».
– Думаешь, беженцы, которые попались нам на пути, не молились от всего сердца о том, чтобы уцелели их дома? Думаешь, Лахлунн а Кинн не молился, чтобы жена и его сын остались живы? Видишь ли, все эта херня о божественном замысле – просто говенный товар, который тебе сбывают с кафедры торговцы в рясах, когда дела идут вразнос. Предварительно пустив по рядам чашу для подаяний. Когда урожай гибнет, когда рак пухнет или когда не сбывается то, о чем ты молился, они предлагают тебе такое вот утешение: на все воля Божья, говорят они. Это часть Его замысла.
Правда, они не говорят вот о чем: если у Него есть план, то зачем тогда вообще молиться? Если воля Его – непреложная истина, то Он поступит по-своему, невзирая ни на какие мольбы. И вообрази, всего на мгновение, какую наглость надо иметь, чтобы вообще просить Его о чем-то. Вот ведь, сука, эго должно быть, раз ты думаешь, будто бы это все – для тебя. А вдруг ты просишь Его о том, на что нет Его воли? Может, Ему изменить Свой замысел? Ради тебя? Вот в этом-то и загвоздка. И гениальность. Молитва сбылась? Ура! Бог тебя, сука, любит. Молитва осталась без ответа? – Я щелкнул пальцами. – Так это просто в Его план не входило.
Под встревоженным взглядом Хлои я набил трубку санктусом.
– Я помогал небесам обетованным, священник. Прочел Писание от корки до корки, пел, прославляя имя Его, и вот что я тебе скажу наверняка: одна ладонь, сжимающая меч, стоит тьмы ладоней, сцепленных в молитве.
– «Не достать древу ветвями небес, – процитировал Рафа, – ежели корнями оно в преисподнюю не уйдет. А мы…»
– Хлоя!
Священник умолк, когда в дверь, выпучив глаза, ворвалась рубака.
– Сирша? – Хлоя вскочила на ноги. – В чем дело?
– Феба вернулась. – Девица вытряхнула снег из косиц и потопала ногами. – Десять минут – и порченые здеся будут. Только их уж не десяток.
Диор, побледнев, встал.
– Так их… больше?
Рубака взвесила в руках топор и мрачно кивнула.
– Полсотни. Самое меньшее.
– Полсотни порченых… – тихо повторила Хлоя. – А нас всего семеро.
Беллами округлившимися глазами оглядел зал.
– Боже мой.
Я чиркнул огнивом и, хихикнув, посмотрел в глаза священнику.
– Точно не хочешь помолиться этим своим ангелочкам, старик?
VII. Битва за винфэл
– Больше всего пугает тишина.
Холоднокровки не дышат, а значит, и попусту не болтают. Если же тебе попадется вампир, мозги у которого успели сгнить до обращения, то и в башке у него все мысли про голод и жрачку. Да, есть разные степени гнили: холоднокровка, который пролежал, разбухая, в канаве дня два, еще может что-то помнить и говорить, зато чудовище, с неделю пробывшее в неглубокой могиле, – это сплошные инстинкты. И если некоторые порченые еще бормочут какие-то подобия слов или вопят, если их ранить, то большинство уже и не помнят даже, как дышать.
Поэтому когда они приходят, то приходят совершенно тихо.
Так они и напали на нас тогда, в Винфэле: красноглазая орда неслась на наши хлипкие укрепления совершенно, сука, беззвучно. Вот эти инстинкты никуда не пропадают, звериные импульсы, живущие в сердце каждого: спариваться, убивать, кормиться… и так по кругу. Безмозглые врезались в заваленные проломы, пытаясь прорваться, а те, которые подгнили не так сильно и были поумнее, разделились и бросились искать обход, иной путь за стену, из-за которой доносился манящий запах бурдюков с кровью.
– Их слишком много! – прокричал Диор.
– Просто закидывай их святой водой! – ответил я.
Мальчишка метнул в толпу очередную винную бутылку. Зазвенело, а следом раздалось шипение, как от жирного бекона на сковороде. Мы заняли мостки над воротами, у которых скопилось больше всего порченых: мальчишка забрасывал их освященной водой, а я рубил самых наглых, пытавшихся влезть наверх. Сирша на востоке стреляла в страшилищ подожженными стрелами, а Хлоя рядом с ней метала вниз бутылки. Беллами с Рафой заняли западные мостки: бард вооружился арбалетом, священник забрасывал тварей бутылками и молитвами.
Порченые горят, как пожар жарким летним полуднем, и зажигательные стрелы прекрасно делали свою работу. Да вот беда: стрел у нас было меньше, чем вампиров под стенами. Святая вода жгла нежить, словно «Жупел», но даже тела слабейших из птенцов от нее лишь становились мягче – во всех местах, кроме головы. Впрочем, и бутылки у нас тоже заканчивались. Это был лишь вопрос времени, когда они…
– Габриэль!
Над городом разнесся звенящий от страха голос Хлои, а вслед за ним – и пение серебряного рога.
– Шило мне в рыло, – выругался я. Провернув запал одной из последних серебряных бомб, я бросил ее в самую гущу порченых. Взрыв полыхнул небольшим солнцем: в воздух полетели оторванные конечности, животы полопались, а глаза мне защипало от серебряного щелока.
– Сдержишь их?
– Постараюсь! – Диор метнул вниз еще бутылку. – Иди спасай ее!
Я спрыгнул на снег с высоты в двадцать футов и побежал на зов Хлои. Они с Сиршей стояли на мостках, зажатые с обеих сторон горсткой порченых, которые сумели перебраться через стену. Хлоя отбивалась яростно: в одной руке сребросталь, в другой – семиконечная звезда. Знак пылал белым пламенем, освещая и бурю вокруг, и порченых. У сестры за спиной, отбросив лук, билась секирой и щитом Сирша. Свирепая оказалась сучка, а Доброта хоть и не была посеребренной, неживую плоть рассекала, точно раскаленный клинок – снег. Однако, защищая мостки, девушки позабыли о проломе, и вот порченые пробились в город, втекая внутрь немым потоком.
Я бросился на них. Во мне полыхал кровогимн, а Пьющая Пепел ощущалась в руке, точно перышко. Клинок не пел и не крал души, лишь бормотал нечто похожее на рецепт грибного супа, но неживую плоть вспарывал, как бумагу. Мелькнула рыжая молния – это из темноты выскочила Феба и, накинувшись на какого-то несчастного паренька-фермера, оторвала ему башку. Сверху свалился еще мертвяк: мозгов ему хватило, чтобы заорать, когда Сирша отрубила ему ноги ниже колена и сбросила с мостков.
– Где Диор? – прокричала Хлоя.
– У ворот!
– Одного его оставил?
«Четыре столовые ложки сливочного масла…» – шептала Пьющая Пепел.
Щеря клыки, я зарубил еще одного порченого, и тот повалился в снег.
– Да все с ним хорошо! Ты бы лучше…
– Угодник! – послышался крик издалека. – Де Леон!
– Беллами? – вскричала Сирша.
– Я сбегаю за ними! Отступайте во внутренний круг! – бросил я. – Большое пожалуйста!
«Одна столовая ложка растительного масла…»
– Приведи Диора! – попросила Хлоя. – Габриэль, остальное неважно!
– Проклятье, идите уже! Я их всех заберу!
– Феба, пшла! – Сирша развалила череп одному порченому и, развернувшись волчком, выпустила кишку другому. – Живо!
Я метнулся в темноту, смахивая кровь с глаз. Львица мчалась впереди, быстрая, как молния. Перебежав главную улицу и перемахнув через баррикаду, я глянул в сторону ворот. Диор швырял вниз бутылки и победно орал:
– Отсосите, су…
– Лашанс, отступаем!
– Они же не пробились!
«Мелко нарезать д-две луковицы…»
– Дай передохнуть уже, Пью! А ты, мальчишка, тащи свой тощий зад за баррикаду, пока я тебя сам нежити не скормил!
Сердце у меня в груди грохотало. Я пронесся извилистым переулком к западному пролому, а впереди уже виднелось призрачное свечение и слышались звуки убийства. Доносилась вонь паленой плоти. Выбежав из-за угла, я резко остановился и заслонил глаза рукой.
Отец Рафа стоял, точно маяк во тьме, сжимая в тощей руке серебряное колесико. На сером снегу лежали четкие тени от ослепительного света, что испускал символ веры. Рядом со священником стоял Беллами: в одной руке меч, в другой – горящий факел; из глубокого пореза на лбу у него текла кровь.
– Господь – щит мой нерушимый! – кричал Рафа. – Он – пламень, сжигающий всякую тьму!
«Впечатляет», – шепнула Пьющая Пепел.
– Тебя спросить забыли, – ответил я, срубая башку еще одному порченому.
«Помню ночи, к-когда ты сиял совсем к…»
– Заткнись, Пью, – прошипел я.
Клинок верно подметил: старый Рафа был великолепен. Стоило его свету коснуться порченых, и они отскакивали, будто обожженные яростнейшим пламенем. Но свет падал лишь туда, куда направлял его священник; Беллами как мог прикрывал ему спину, словно дубиной, отмахиваясь от тварей факелом. Однако этих двоих окружили.
Я бросился во тьму, рубя холоднокровок направо и налево и перекрикивая ветер:
– Бушетт! Рафа! Сюда!
Священник с бардом устремились в проход, который я им прорубил, и дальше – в переулок у меня за спиной. Я побежал за ними, заслоняя глаза рукой от света колеса в руке прикрывавшего наше отступление Рафы. Порченые бросились врассыпную, ища, как бы подобраться к нам; прочие же наступали на пятки. Беллами помог Рафе перелезть через баррикаду; при этом старик охал и хватался за грудь. Я отбивался от бежавших сразу за нами порченых – девицы с вишневыми кудрями, солдата с покрытыми шрамами руками, пожилого мужчины, голого и сутулого, – не думая о том, кем они были, но лишь о том, во что они превратились. Пылая ненавистью к холоднокровке, который все это устроил.
– Габриэль! – окрикнула меня Хлоя. – Почему ты не в серебре?
Я не стал отвечать, продолжая рубить упырей на баррикаде. Ряды их редели, но слишком медленно. Не ведая страха, не думая, они кидались на деревянные преграды, карабкались вверх. Со стороны ворот прибежал Диор – ведя за собой толпу уродов, – с ловкостью танцора перескочил через баррикаду и приземлился на ноги.
– Диор, жми назад в собор!
– Я не брошу тебя, сестра Хлоя!
– Диор, Бога ради, делай что велено!
Мальчишка, не слушая ее, ударил кинжалом в глаз порченого. Хлоя с Сиршей бились спина к спине: сестра прикрывала рубаку, а та громила нежить. Феба орудовала за пределами баррикады: рвала мертвяков в лоскуты и снова исчезала в темноте. Порченых постепенно становилось меньше, их тела устилали землю у моих ног. Прищурившись, я уже мог разглядеть свет в конце тоннеля.
Но вот, как это случается, спустилась тьма.
Кучка нежити поумнее пробралась по крышам и посыпалась прямо на нас. Диор успел еще выкрикнуть предупреждение, взмахнуть серебряным ножом, но тут же завизжал, когда на него накинулись мертвяки. Тогда Рафа и Хлоя направили свой священный свет в его сторону.
Порченые отпрянули от Диора и поползли, поползли прочь, но при этом сами священник и сестра остались без прикрытия сзади. Феба с Сиршей сдерживали натиск, а вот Беллами, вооруженный одним лишь факелом, не справился: порченые перевалили через баррикаду, погребли его под собой и стали рвать зубами. Бард завопил. Дальше, как костяшки домино, пали и остальные члены отряда: какой-то резвый парнишка, оскалившись в чернозубой улыбке, вскочил на спину Рафе. Священник взревел, когда старое тело подвело его: колесо, мерцая серебром, вылетело у него из руки.
Рафа завопил: «Господи, спаси!» – а мальчишка зубами порвал ему шею. Пьющая Пепел снесла порченому голову – та улетела во мрак, – и он, булькая, упал. Беллами, руки и лицо которого были в крови, еще отбивался, постепенно скрываясь под горой мертвецов. Я прорубился через них, тогда как рядом со мной работала сребосталью, громко цитируя книгу Клятв, Хлоя:
– «Поворотитесь же, о неверные князья человеческие! И узрите царицу вашу!»
Все зря. Рафа и Беллами уже погибли: им разорвали шеи, вскрыли, как любовные письма, артерии. А мы, помогая им, забыли про Диора: мальчишка завопил, падая в снег под весом ловкого и скользкого от крови чудовища. Он бил и бил кинжалом, но на него навалился еще мертвяк; мальчишке заломили руку за спину, и его крик огласил ночь; порченые молотили Диора и глубже впивались зубами, точно хищники.
– Диор!
Я услышал некий звук, будто что-то сдвинулось. Словно земля всколыхнулась, а потом и все, что на ней: и люди, и звери, и те, кто не был ни тем ни другим, – и мир затаил дыхание. Навалившиеся на мальчишку порченые покачнулись, словно от удара десницы Божьей. Я, выпучив красные глаза, смотрел, как их жадные глотки озарились белым пламенем. Потом и сами порченые сгинули, словно сушняк в пожар давно забытым знойным летом. Миг – и пиявки завопили, будто вспомнив, что такое боль, и превратились в столбы пламени.
Они шипели, сгорая до костей и обращаясь в прах, и за звуками, с которыми лопались животы и трещали кости, я расслышал в голове серебро. Это Пьющая Пепел вскричала: «Бейся, дурашка смазливый!»
И я бросился на оставшуюся нежить. Одним хватило мозгов бежать, другие стояли пнями в сиянии пламени. Мы с Фебой и Сиршей прикончили их. Несколько мгновений – и прилив обратился вспять; кто бежал, скрываясь в буре, а кто распластался в пропитанном кровью снегу у наших ног.
– Диор! – Хлоя подбежала к мальчишке и упала рядом с ним на колени. – Боже мой, ты как?
Забрызганный кровью, я воткнул Пьющую Пепел в снег, стащил со священника труп нежити и присел рядом на колени. Сирша откопала Беллами: бард хватал ртом воздух, тогда как из разорванной глотки у него хлестала кровь. Вот ведь дурак несчастный, совсем мальчишка. Рафа лежал лицом в расползающейся луже. Я перевернул старого гада на спину и прижал руку к его разорванному горлу. Кровь уже не хлестала, а текла слабеньким ручейком.
Вскоре и тот остановился.
Темные глаза священника смотрели прямо в мои, а аромат его крови я слышал, даже невзирая на раж, вызванный санктусом; и хоть сцена была жуткой, в животе у меня сладко заныло от темного голода. Я выругался: кем я был и в кого превратился, и что Он, в Своем всемогуществе, сотворил со мной? Глядя в угасающие глаза Рафы, я покачал головой и вздохнул:
– Ну и где же твой Бог, старик?
– С дороги, на хер!
На меня в ярости налетел Диор – он задыхался, а в глаза ему лезли пропитанные кровью локоны.
– Какого хера тебе на…
– Габриэль, отойди! – прокричала Хлоя, оттаскивая меня в сторону.
Я стряхнул с плеча руку сестры и сердито воззрился на нее: сюрко ее тоже было в крови, как и меч. Но Хлоя во все глаза смотрела только на мальчишку. А тот наложил руку на растерзанное горло священника; в его широко распахнутых глазах стояли слезы.
– Семеро мучеников, мальчик, ему конец. Дай мужчине отойти в м…
– Закрой щель!
Рука и шея у него все еще кровоточили: он вымазал о них ладонь и прижал ее, обагренную, к зияющей дыре в шее Рафы. Сердце у меня замерло, ибо – клянусь Богом, Девой-Матерью и Спасителем – от соприкосновения с его кровью рана затянулась сама собой.
– Хлоя… – прошептал я.
Затем Диор подполз к Беллами, и Сирша отняла руку от раны на шее барда. На его губах уже пузырилась розовая пена, но мальчишка снова измазал ладонь в своей крови и прижал ее к ужасным ранам. Как и до того, дыры затянулись сами по себе, у меня на глазах, не оставив ни шрама, ни следа.
– Беллами? – в отчаянии шепнул Диор. – Слышишь меня?
Юный бард все еще был слаб, его кожа блестела от пота, но дышал он свободно, а глаза его сияли, и он накрыл руку Диора своей окровавленной ладонью.
– M-merci, м-мсье Лашанс.
– Твою Богу душу мать… – выдохнул я.
Рафа сел. Он дрожал в пропитанной красным рясе, но был здоров и жив, хотя всего мгновение назад готов был преставиться.
– Т-ты спрашивал меня… где мой Бог, шевалье де Леон. – Священник взглянул на Диора и насилу улыбнулся синюшными губами. – Так вот же Он.
VIII. Из чаши священной
– Во имя Отца, Девы-Матери и семерых мучеников, какого хера тут творится?
Я стоял посреди зала «Кузнеца в ударе», мои руки покрывали кровь и пепел. Беллами с Рафой сгрудились у очага. Хлоя стояла рядом с Диором, Сирша – неподалеку, чистила Доброту. Феба погналась за убежавшими порчеными – то ли хотела добить их по одиночке, то ли просто убедиться, что они ушли. Мне до этой шушеры дела уже не было.
Сжимая в руке Пьющую Пепел, я пристально смотрел на Хлою. Она избегала моего взгляда, занимаясь ранами на руке и шее Диора. Платок и сорочка на этом мелком гаденыше пропитались кровью, но сам мальчишка смотрел на меня как обычно дерзко.
– Ну и? – рассердился я. – Хлоя, выкладывай. Что это я сейчас такое видел?
«З-знаешь, Габриэль, м-мы оба это видели».
Я зло посмотрел на клинок, скрежеща острыми зубами.
«Хоть и безбожник ты такой, но коли есть глаза – открой, открой. Увидь чу…»
Читать бесплатно другие книги:
