Империя вампиров Кристофф Джей
– Но и на ней лежала тень. – Диор подняла взгляд. – Совсем как на тебе. Тофф снились кошмары, от которых она просыпалась в слезах. Я хотела помочь, как-то облегчить ее муки. Спрашивала, что не так, и только почти через год узнала, в чем дело. Тофф рассказала мне. О мужчине. Священнике. Его звали Мерсье. – Это имя Диор произнесла так, будто катала яд во рту. – Он был местной знаменитостью: покровитель детей, епископ Лашаамский. Владелец городского приюта для сирот. Тофф жила там, пока не перебралась к Худышу.
Диор слегка зарычала, проведя большим пальцем по шрамам на ладони.
– Оказалось, местная знаменитость любит маленьких девочек. И когда Тофф была помоложе, он…
Я покачал головой, прорычав:
– Вот же мразь конченая.
– Я пришла в бешенство. Сказала, что нам надо уничтожить этого козла. Взять и… загасить его, как сраную свечку. Но Тофф, даже после всего, что с ней было, продолжала верить. В Бога. В Заветы, которые читал нам Худыш. Тофф каждый pridi таскала меня на службу. Убивать священника – это грех, говорила она. Судить его может только Бог, не мы.
Впрочем, я убедила ее, что Мерсье стоит хотя бы ограбить. Он же был шмоточником, зажравшимся котом. Тофф заслуживала хоть какой-то компенсации за то, что этот выродок с ней сделал. И вот, когда он ушел на частную службу, мы вломились к нему в дом. Уже обчистили его, но тут эта жирная свинья вернулась – очки забыла. Мы могли бежать. Легко уйти из дома, но стоило Тофф увидеть Мерсье, и она… взяла и… сорвалась.
Я уже говорила, что нож у нее в руке был – как ртуть. Она его выхватила, бросилась на епископа с воплями – и давай колоть его. Он еще не упал, а она проткнула его с дюжину раз. Под конец вонзила нож ему в причиндалы по самую рукоять.
Диор уже шептала сквозь слезы:
– Я так перепугалась. Сама хорохорилась, говорила всем, что стану опасной… сука… – Она снова опустила взгляд на окровавленные руки. – Знаешь, сколько крови в человеке?
Я кивнул и тихо произнес:
– Имею представление.
– Я пыталась оттащить Тофф, увести ее на хрен оттуда, а она все таращилась себе на руки. И пока она стояла там, дрожа и плача, Мерсье кое-как поднялся и всадил ей заточку в грудь. Один раз. Второй. Я попыталась отнять у него нож, но он успел меня сильно порезать, прежде чем свалился от потери крови. Но уж когда он упал, я подхватила Тофф и убежала, унесла ее назад к Худышу. Уложила там на пол. Набежали друзья, а Тофф… она лежала на полу, задыхаясь, истекая кровью. Я хотела просто остановить кровотечение и не придумала ничего лучше, кроме как зажать раны ладонями. Принялась орать другим, чтобы помогли.
– Ты порезала руки, – пробормотал я, глядя на ее шрамы. – И твоя кровь…
Диор кивнула.
– Так я и узнала, на что способна. В месте, которое называла домом, среди людей, которых считала семьей, спасая жизнь той, которую, как мне казалось, любила. А они вытаращились, бледные, точно призраки, на заживающие раны Тофф. Тогда она села, моргая и глядя на меня своими бездонными глазами.
Диор покачала головой. По ее щекам скатились слезы.
– Они назвали меня в-ведьмой. Все. Даже… даже она. Тофф смотрела на меня так, будто я не спасла ее, а сама пырнула. Я взяла ее за руку, сказала, что люблю, а она отпрянула, как от огня. Испугалась.
Я кивнул, припомнив, с каким ужасом смотрела на меня Ильза в ту ночь, когда я выяснил, что я такое.
– Знаю, каково это.
Диор смахнула слезы с лица.
– Они настучали магистрату, и меня обвинили в убийстве Мерсье. Весь Лашаам требовал моей крови. Я оказалась в клетке, и люди плевали в меня, забрасывали дерьмом. Церковники отправили известие инквизиции, и тогда прибыли те суки-близняшки – сжечь Убийцу Епископа. Еретичку. Ведьму.
Она пожала плечами, грызя ноготь.
– И тут объявилась сестра Хлоя с компанией. Под покровом ночи они вызволили меня из клетки, и мы умчались прочь, во весь опор. Столько дерьма на мою долю выпало, а я еще думала, что с ними все наладится. Сестра Хлоя спасла мне жизнь, Бэл вел себя очень мило, а Сирша, она… – Диор покачала головой. – Все, кто мне дорог, уходят или их у меня забирают. А я, как дура, повторяю одно и то же, опять и опять, в надежде на иной результат. Сама не знаю, отчего так. Не знаю, почему не усвою наконец урок.
– У тебя доброе сердце, девочка. Вот почему.
– Только мне от этого толку никакого. Я из-за этого дерьма с пророчеством тащилась через пол-империи – и ради чего? Ради тех, кто посадит меня в клетку или сожжет у столба? Надо мне быть как ты. Делать что нужно. Брать что нужно. Остальное – в жопу.
– Не надо быть как я, Диор.
– Отчего же? Ты прекрасно справляешься. У тебя жена, дочка, они тебя любят. Остальной мир? Да… ну его в жопу.
Поняв, кого она во мне видит, я уронил голову.
– Жена говорила мне: сердца не разбиваются, а только саднят. Уж и не знаю, верю ли я в это по-прежнему. Понял только, что этот мир жесток. Что святые и грешники страдают одинаково. Что всякий раз, как отдаешь частичку себя кому-то, ее запросто могут разбить. Что некоторые раны никогда не заживают и что порой от человека остаются одни только рубцы. Что время жрет нас живьем.
Диор посмотрела, как я поглаживаю татуировку на пальцах, как играю с кольцом.
– Я видел самые страшные порождения этого мира, девочка. Видел, как людей сажают в клетки и разводят на фермах, точно скот, чтобы утолять жажду исторгнутых адом чудовищ. Видел, как целые армии праведников пускали под нож, а Бог смотрел и палец о палец не ударил. Видел, как родители едят собственных детей. И не скажу, что все налаживается. Не скажу, что верю, как верила Хлоя – в то, что именно ты это исправишь. Я тебе так врать не стану.
Я оторвался от созерцания пламени и посмотрел в глаза Диор.
– Скажу только, что единственный рай посреди этого ада я обрел в кругу любимых. Друзей. Семьи. Думай и дальше о людях хорошее, не надо видеть в них самое худшее. Держись за пламя внутри себя, девочка. Ведь оно заставляет тебя сиять, а если оно погаснет – то уже навсегда. Пойми, что больно бывает. Дьявол, сердце может разбиться, но ты не запирай его в груди.
Я крепко взял ее за руку.
– Овети этот сраный мир.
Диор утерла слезы, и я увидел, что огонь в глазах все еще горит. Она была в крови, oui, измучена, но не сломлена. Она опустила взгляд на мои пальцы и прочитала выведенное на них имя.
– Это твоя дочь? Пейшенс?
Я кивнул.
– Астрид набила мне ее имя, когда Пейшенс родилась. Остальное… – Я закатал рукава, показывая края эгиды. – Ангелы, Дева-Матерь, мученики – все это утратило значение, и мне захотелось того, что имело бы.
Диор задумчиво пожевала губу.
– Знаешь… Пьющая Пепел рассказала мне… – Она глянула на меч у моего пояса. – О том, как Серебряный орден поступил с тобой и твоей женой. Я понимаю, почему тебе после такого не хочется возвращаться в Сан-Мишон. Не виню за то, что ты хочешь обратно к семье, Габриэль. Ты ведь к нам не напрашивался. Это не твой бой.
– Если то, что говорила Хлоя, правда, то это бой для всех.
– Ты же не веришь.
Я устремил взгляд в огонь и вздохнул, как очень старый человек.
– Я просто не могу поверить в то, что Бог всех нас любит. Слишком уж много всего повидал. Но знаю: мои друзья – высота, которую я не сдам. Я на какое-то время забыл этот урок, но, клянусь, это больше не повторится. Поэтому если твой путь лежит в Сан-Мишон, я с тобой. – Я снова сжал ей руку, сильно, но осторожно. – Не брошу тебя.
Она улыбнулась.
– Так мы друзья, значит?
– Не верится, но oui, мы друзья.
Она смахнула волосы с лица и задумчиво поджала губы.
– Ты… когда узнал, что я не мальчик, стал обращаться со мной иначе.
– Нет. Я стал обращаться с тобой иначе, поняв, что ты не манда.
Диор расхохоталась, а я, засмеявшись в ответ, увидел кое-что: со смехом она отпускала некий груз, который уже давненько ее тяготил.
– На вот, – улыбнулся я. – У меня для тебя кое-что есть.
Я обернулся к связанным в узелок вещам, которые прихватил в портовой лавке. Они лежали в складках тяжелой лисьей шубы, которую я присмотрел для себя, и я стал их одну за другой кидать Диор:
– Новые бриджи, – тихо сказала она. – И сапоги!
– Нельзя же, чтобы ты щеголяла по провинциям в монашеской рясе. А то у меня и без того на этот счет дурная репутация. Рубашку я тебе тоже прихватил. И вот это.
Ее взгляд озарился, когда я протянул ей кафтан прекрасного покроя, как у дворянина. Снежно-серый, длиной по колено, вышитый красивыми золотыми завитушками и тиснением в виде роз на пуговицах. На булавке для шейного платка красовался тот же узор. Ткань была крепкая, но мягкая; подбитый изнутри мехом, кафтан хорошо держал тепло. Такого костюма не постеснялся бы и лорд.
– Лучшее, что нашлось в той лавке. Я только насчет цвета сомневался.
– Нет… – Диор взглянула на меня сияющими глазами. – Нет, все идеально.
– Ну так примерь.
С улыбкой шириной с горизонт Диор сбросила рясу. Я поморщился при виде ее ран и синяков, однако девчонка двигалась, словно в танце – надевая рубашку, кафтан и застегиваясь. Вытянув руки, она оправила наряд и, ликуя, закружилась на месте.
– Этак ты весь лес сюда скличешь, – проворчал я. – Угомони-ка сиськи.
– У меня же нет сисек, забыл? – Она поддела мыском сапога снег и швырнула его в меня. Потом исполнила еще один грациозный пируэт. – Ну? Как я тебе?
Я улыбнулся.
– Волшебно.
IX. Медленная тень
В сухостое позади нас что-то треснуло, и Диор притихла, выпучив глаза. Я в момент вскочил на ноги, предвкушая забытые радости. Вытащил из ножен Пьющую Пепел… обзывая себя дураком, болваном и…
«В Дун-Фасе жила-была телка, хороша и совсем не метелка. Всем был мил ее зад…»
– Заткнись, Пью!
Я прищурился, вглядываясь во мрак за пределами круга света. В черном, промороженном до самых корней лесу снова хрустнуло: нечто крупное, фыркая, брело в нашу сторону через мертвый кустарник. Диор выхватила из костра горящую головню.
– Холоднокровка?
– Нет, – прошептал я. – Оно дышит.
«И не Велленский Зверь хотя бы…»
– Зверь-то зверь, просто другой. У него четыре ноги, не две.
– Еще один олень вроде того, что мы видели? – прошептала Диор.
Я вспомнил оскверненное животное, которое мы повстречали в Лесу Скорби, как у него раскрылась башка, стоило ему заорать девичьим голоском. Сирша предупреждала, что здесь, на севере, Скверна разухабилась сильнее, чем на юге. И хотя мы еще не забрались далеко, я не знал – вдруг это очередной ужас, изъеденный и извращенный Скверной, преследует нас во мраке.
Наконец я разглядел медленно бредущую в нашу сторону тень. Крепче стиснув рукоять Пьющей Пепел, я, невзирая на сдавленные предупреждения Диор, выступил ей навстречу. Выпустил клыки и поднял меч… но тут же его опустил.
– Благая Дева-Матерь, – прошептал я.
– В чем дело? – так же тихо откликнулась Диор.
– Шлюха?
Услышав свою кличку, лошадь заржала и, задрав голову, ударила о землю копытом. Она стояла под снегом, серым пятнышком выделяясь на фоне плотного мрака. Ноги она себе исцарапала о ежевику, грива ее спуталась, а шкура была в грязи. Я же, не веря собственным глазам и хохоча, подошел к ней. Диор, изумленно вскрикнув, бросилась к нам во тьму и обняла Шлю за шею. Кобыла вновь заржала: видать, обрадовалась не меньше.
– Семеро мучеников, как она здесь оказалась?
Я покачал головой, ошарашенный чуть ли не больше девицы.
– Когда я видел эту леди последний раз, она бежала из Сан-Гийома так, будто ей хвост подпалили. Нежить напугала ее, и она, поди, переплыла Вольту. Падлюга несчастная.
– Никакая она тебе не падлюга, следи за речью! – рассердилась Диор. – Идем, милая, поближе к огню. Согреем тебя, хорошо?
Мы отвели лошадь к стоянке, и Диор засуетилась вокруг нее, вычесывая гриву, кормя сушеными грибами из запасов. Я же снова пораженно покачал головой. Эта кобыла и так всегда была вынослива, как десять жеребцов, но выжить, да еще найти потом нас… поистине чудо. И хотя я не слишком уж верил в чудеса, все же бросил один осторожный взгляд на небо, гадая, уж не изменилась ли наша судьба к лучшему.
Габриэль со вздохом посмотрел на огонек лампы.
– Не стоило мне, сука, губу раскатывать.
X. Тусклый и еще тусклее
– Доблесть? – предложила Диор.
– Нет, – отказался я.
– Ладно, тогда как насчет… Отваги?
– Это то же, что и Доблесть.
– Рыцарство?
– Только худшие из дрочил называют лошадь Рыцарством, Диор.
Девчонка закатила глаза.
– Сказал тот, кто назвал свой меч Львиным Когтем.
– Мне тогда пятнадцать было, так чего ты, сука, хотела? – насупился я. – И я уже просил тебя не говорить с Пьющей Пепел о моем детстве. Она большую его часть даже не видела.
– Не хочешь, чтобы Пью говорила о тебе, так и не давай ее мне больше.
– Ну, кто-то же должен будить тебя, когда ты засыпаешь на часах.
– Это случилось-то один раз за две недели, так что не морочь мне сиськи по этому поводу, merci.
Мы удалились от замерзшего берега Вольты, свернув на север к длинной и унылой дороге. За две недели, что мы шли по Оссвею, нам попадались только редкие признаки жизни. Кругом было тихо, только орали свои песни оголодавшие вороны; все застыло, с неба сыпал, кружась вихрями, снег. Мы проезжали мимо скелетов в клетках; покинутых и занятых разжиревшими на трупах крысами деревень; опустевших развалин некогда могучих замков; старых фермерских угодий, которые нынче превратились в братские могилы: тут и там на полях виднелись тела замерзших. Эти земли оставила даже нежить; за нами увязалось всего несколько бродячих порченых, лучшие из которых упокоились у меня в стеклянных флаконах. Бога мы так нигде и не встретили.
И это была империя, за спасение которой я так упорно бился – непреклонно ширящееся море льда и тьмы, где свет человечества все гас и гас. Однако впереди уже маячил Нордлунд, и я знал, что в этом темном море теплятся еще несколько огонечков.
Я стал одалживать Диор Пьющую Пепел, когда девчонка несла караул. Да, работать клинком она не умела, но тот хотя бы не давал ей уснуть посреди вахты, пока я сам наслаждался недолгим отдыхом. Каждую ночь урвать мне удавалось немного, но, сука, и за то я был благодарен. Диор изводила меня днем, не хватало еще сна лишиться.
– А как насчет Геройства? – спросила она.
– Нет.
– Великое Сердце?
– Ужас.
– Если тебе не нравятся мои варианты, предлагай свои, – проворчала девчонка. – Нельзя и дальше называть ее Шлюхой.
– Ты слишком громкая. Знаешь, я предлагаю тебе понизить голос.
– Что, вот так? – на две октавы ниже спросила Диор.
– Она лошадь. Ей насрать, как мы ее зовем.
– Она отважна, сильна и преданна. – Диор нежно почесала лошадь за ушами. – Она заслуживает клички, которая сразу говорила бы о том, какая она.
– Если имена нужны для этого, то почему тебя не зовут Доставшая Габриэля?
– Жопа ты! – Диор закатила глаза.
– Вот, и это сгодилось бы.
Я украдкой улыбнулся, и мы продолжили путь. Но постепенно улыбка моя угасла: деревья поредели, и сквозь снежные вихорки я разглядел то, что ожидал увидеть. Встреча, конечно же, была неизбежна, просто хотелось продвинуться дальше, пока именно этот букет членов не ткнулся нам в морды.
– Дерьмо, – тихо выругался я. – Родэрр.
Дорога впереди обрывалась, переходя в крутой спуск к широкой реке. Мост сорвали, и на берегу теперь торчала пара швартовных столбов, один из которых украсили кровавым отпечатком чьей-то ладони. Шириной в каких-то восемьдесят ярдов, Родэрр все же был препятствием.
– Переправиться будет несложно, – сказала Диор. – Она же замерзла и застыла.
– Не застыла, – ответил я. – И это только полбеды.
– А есть вторая половина?
Мороз пробирал до костей, и я, дрожа, посмотрел на падающий снег.
– Зимосерд нагнал нас. Теперь каждая река к северу от Юмдира замерзает. – Я посмотрел на девчонку и покачал головой. – Так мы до Сан-Мишона не доберемся, Диор.
– Но раз уж реки замерзли… нам через них перебираться проще, а не сложнее.
– Проще для нас, – кивнул я, – и для тварей, идущих за нами. Вот-вот наступят самые холодные ночи года. Велленский Зверь перейдет Вольту и трахнет нас в зад, собрав по пути все возможные силы. Дантон перемещается быстрее, он знает, куда мы идем, и нагонит нас еще прежде, чем мы достигнем Сан-Мишона.
– А есть место, где можно укрыться?
Я со вздохом вытащил из кармана брюк старую карту. Пергамент истерся, помялся, промок, но на нем все еще были видны границы империи. Я ткнул пальцем в черную звездочку на берегу реки Мер.
– Шато-Авелин, – пробормотала Диор. – Что там?
– Возможно – очень надеюсь, – там горит огонь, которого хватит, чтобы спалить Дантона дотла.
– Дорога ведет через северную глушь. Сирша советовала туда не соваться. Мол, Скверна там страшнее и…
– Мы нищие, Диор, выбирать не приходится. Однако Зверь после боя, который он дал нам в Сан-Гийоме, думает, что мы разбиты и бежим, спасая свои шкуры. Пока именно этим мы и занимались, но я прибыл на север убить эту сволочь и всю его окаянную семейку. И я уже сыт по горло бегством. Ты доверяешь мне?
Девчонка посмотрела на меня и кивнула.
– Доверяю, mon ami.
Я взглянул на полосу серого льда.
– Тогда ладно. Вот наш путь.
– Который может треснуть прямо у нас под ногами.
– Это верно. Поэтому я иду первый.
Диор выгнула бровь и перевела взгляд на замерзшую реку, потом снова посмотрела на меня.
– Не дури, Габриэль.
– Я умею находить безопасный путь. Я же вырос в Нордлунде. Знаю лед.
– Первой пойду я. Я быстрее и умнее, просто скромная, и поэтому не желаю торчать на этом берегу, держа под уздцы лошадь, пока ты в одиночку уматываешь.
– Ты хоть раз это делала?
Она пожала плечами.
– Река Лашаам зимой замерзает. Как-то на льду даже ярмарку устроили.
– Мягкие городские девчонки, – цокнул я языком.
Она фыркнула и смахнула снег с кафтана.
– Ну так говори, что делать, деревня.
– Ступай медленно, – улыбнулся я. – Ноги расставь широко. Если лед треснет и ты ухнешь в воду, от холода у тебя сразу перехватит дыхание. В этом случае не теряй головы, выныривай. Оглядись и возвращайся те же путем, каким пришла. Зубочистка та еще при тебе?
Диор покачала головой.
– Суки в Редуотче изъяли.
– На вот. – Я отстегнул от пояса кинжал. – Провалишься в воду – вонзи в лед, вытягивай себя. Только не забывай о течении.
Она взвесила кинжал на ладони, пригляделась к семиконечной звезде на эфесе, к ангелу Элоизе, простершей крылья над рукоятью.
– Красивый, – пробормотала Диор.
Я кивнул.
– Выкован лучшим кузнецом, какой только трудился в Сан-Мишоне. Я этим кинжалом владел семнадцать лет. Прошел с ним битву при Близнецах, Бах-Шиде, Трюрбале, Тууве… В империи не так уж много достойных носить сребросталь.
– На той стороне верну, обещаю.
– Оставь себе. Он твой.
Диор поглядела на кинжал, огладила кончиками пальцев кафтан, который я ей подарил. Опустила волосы на глаза и плотно сжала губы.
– Ты ведь не подобрела ко мне, а, Лашанс?
Она фыркнула и снова надела свою броню.
– Я, мать твою, тверда и холодна, как камень.
– Смотри не утони, камень. Не хватало еще нырять за тобой.
Тут она улыбнулась, потому что знала: я нырну.
Диор скользнула по замерзшему берегу к воде и ступила на лед. Двигалась она, опустившись на четвереньки, проворно и бесстрашно, смахивая снег ладонями с замерзшей глади. Лед имел бледно-серый оттенок и темнел в тех местах, где был тоньше; я вообразил, как под его коркой несет свои быстрые и смертоносные воды Родэрр.
Путь Диор по льду был извилист. Удары сердца у меня отдавались в горле, но вот наконец она достигла противоположного берега и победно помахала мне оттуда.
– Давай, дедуля!
– Мне, сука, тридцать два!
Диор отломала от ближайшего дерева ветку и, вскинув ее над головой, крикнула:
– А вот трость для тебя!
– Сучка мелкая. – Я почесал Шлюхе морду. – Ну ладно, девочка. Закат угодников не ждет.
Взяв лошадь под уздцы, я медленно спустился с ней ко льду. Кобыла сперва недоуменно уставилась на застывшую воду, но все же послушно последовала за мной, когда я медленно ступил на серую зеркально гладкую поверхность. Сперва это было просто, но чем дальше мы заходили, тем тоньше становился лед, меняя цвет от снежно-серого в сторону насыщенного металлического. Он уже тихонько стонал, из-под ног с хрустом, от которого звенело в ушах, разбегались крохотные трещинки. Однако Диор проложила нам надежный путь. И если бы не упорство, с каким Господь норовил при каждой возможности присунуть мне в ухо, мы озолотились бы.
Первой их учуяла Шлюха: она зафыркала, прядая ушами. Потом и до меня ветер донес слабые звуки, и я склонил голову набок, прислушиваясь. Двигались они легко, как перышко, и резво, как нож во тьме. За спиной у меня шуршали шаги.
– Габриэль! – закричала Диор.
Я обернулся и, прищурившись, разглядел их: оборванный мальчишка, старик, женщина – молодая и толстая. Трое порченых шатко спускались ко мне по берегу; их руки и рты чернели от грязи и запекшейся крови.
В иной раз убить их всех составило бы для меня трудов не больше, чем проделать ежедневные упражнения с мечом. На нас ведь уже напало по пути несколько подгнивших холоднокровок, вот только ни одна из этих паскуд не застигала нас, сука, посреди замерзшей реки.
Я вынул из ножен Пьющую Пепел, и меч сверкнул в моей руке, а мальчишка тем временем ступил на лед.
«Б-б-беги, Габриэль».
– Их всего трое, – прорычал я. – С какого хрена мне от них бежать?
«С-с такого, что побежит она».
Я поздно сообразил, что к чему: слишком привык ездить верхом на Справедливом, понимаешь ли. Вот только Шлюха была отнюдь не смелой сосья, выпестованной в утробе Сан-Мишона, где скакунов приучают не бояться нежити. После бойни в Сан-Гийоме она и вовсе стала ненавидеть вампиров и бояться их пуще любого другого зверя. И вот, когда ветер донес до нее отчетливый запашок порченых, она запыхтела и встала на дыбы. Прокладывала нам путь Диор, прокладывала, а Шлюха взяла и прогромыхала по льду.
Похрустывание сменилось треском, треск – грохотом. По стеклу застывшей речки расползались жирные белые трещины там, где о него ударяли копыта тысячи фунтов испуганной конины. Порченые неслись ко мне: старикашка скользил и скребся, мальчишка бежал по-волчьи, на четвереньках, впиваясь в снег когтями. Лед подо мной тронулся, качнулся палубой попавшего в шторм корабля. Диор кричала, предостерегая, а в голове зазвенел голос Пьющей Пепел: «Беги же, дурень ты окаянный!»
И я развернулся, побежал, перемахивая через трещины. Лед впереди разошелся, проломленный задними копытами Шлюхи, которая с визгом провалилась в воду. Из-под каблука у меня вылетел осколок, и я запнулся, прыгнул на вздыбившуюся плиту. А потом весь мир ушел у меня из-под ног.
Плита погрузилась под воду, но я прыгнул… только не долетел до безопасного места. Лед там, где его коснулись мои ноги, пошел безумными спиральными узорами из трещин, всколыхнулся, и я провалился. Пьющая Пепел с ревом вылетела у меня из руки, скользнула прочь. Я же, успев напоследок коротко и по-черному ругнуться, нырнул в замерзшую Родэрр.
Меня словно в грудь ударили: дух, как я и предостерегал Диор, перехватило. Погружаясь, я треснулся башкой о край льдины и ощутил вкус крови во рту; холод пронзил меня до самых костей. Я лишь спустя несколько секунд опомнился и собрался, огляделся во мраке и заработал ногами, выталкивая себя наверх, к свету. Но снова ударился о лед и тут же испуганно сообразил, что течением меня отнесло прочь от полыньи.
Я со всей силы ударил кулаком, и лед треснул, но воздуха в легких не оставалось, и когда я нанес второй удар, перед глазами уже вспыхивали черные точки.
Бам.
Треск.
Тщетно.
Я боролся с течением, что несло меня прочь, прижимая ко льду. Поверхность была гладкой, как стекло, не за что уцепиться. Я потянулся за кинжалом и выругался, вспомнив, что сам же отдал его Диор. Сквозь корку льда разглядел смутный силуэт – блеклую тень – и расслышал слабенький голос, заглушаемый стуком испуганно колотящегося сердца. Я где только не побывал, каких только ужасов не навидался, и после всего этого умереть вот так – задохнувшись под каким-то футом льда… Как глупо. Дурак я был, что не выкурил причастия, тогда бы достало сил пробить корку, а так даже кулаков бледнокровки не хватало проделать в ней дырку и выбраться из этой могилы.
Я бил по льду снова и снова, чувствуя, как отдаются удары в серой замерзшей глади. Перед глазами вовсю распускались бутоны черных цветков, прекрасные и лишающие воли. В груди давило и жгло.
Я скользил в нежных объятиях течения. Свет мерк, а пламя гасло. Я утратил надежду, и преисподняя уже манила меня в свое вечное лоно… зато там, наверное, меня хотя бы ждало тепло. Но тут раздался треск, и сквозь черную поволоку я увидел, как раскололся надо мною лед – будто от рухнувшей на него кометы. И хотя в легких не оставалось воздуха, я все же попытался заорать, когда четыре с половиной фута бритвенно-острой метеоритной стали вошли мне в брюхо.
Я резко остановился и, пригвожденный к месту, распахнул в агонии рот. Посреди непроглядной тьмы, окутавшей мой разум, раздался серебристый окрик Пьющей Пепел: «БОРИСЬ!»
Я прищурился и разглядел во мраке, что от клинка по серому фону расходится паутина трещин. Я подумал об Астрид, о Пейшенс и в ярости, разрывая перчатки и сбивая кулаки, врезал по льду раз, другой, третий. При этом я твердил себе:
– Я тут не сдохну.
– Я.
Удар.
– Тут.
Хруст.
Читать бесплатно другие книги:
