Империя вампиров Кристофф Джей
Я сердито поскреб отросшую за время дороги щетину.
– Говорю же, бритву потерял.
– Ну так подыщи новую, а то выглядишь как пес грабителя. – Она подняла стакан и осклабилась. – Неужто жена прощает тебе такое непотребство?
– Нет, Астрид такое терпеть не могла, – улыбнулся я. – Называла мои усы ересью.
Диор сморщила нос.
– Ты носил усы?
– После отповеди Астрид перестал.
Диор рассмеялась, а я налил себе еще.
– Это, знаешь ли, был один из многих талантов моей женушки. Она всегда знала, что сказать, лишь бы своего добиться. Она умела обвести меня вокруг пальца, и все стало только хуже, когда Пейшенс научилась тем же трюкам. Это она унаследовала от матери. От одного взгляда ее глаз я таял, как снег по весне.
Я рассмеялся, покачивая головой. Но, опрокинув в себя кружку, заметил, что Диор, посасывая губу, смотрит на меня как-то уж особенно странно.
– В чем дело?
– Разрешите пригласить вас на танец, мадемуазель?
Это к нам с низким поклоном подошел Батист. Диор перестала играть со мной в гляделки и, удивленно уставившись на кузнеца, потерла синяки на лице.
– Меня?
– Если вас это не оскорбляет. – Кузнец улыбнулся ей так, что и лед на Мер растаял бы. – Мое сердце принадлежит другому, мадемуазель Лашанс, но он не из ревнивых. Столь божественный цветочек не должен вянуть в уголке.
Батист протянул Диор руку, в его глазах поблескивали проказливые огоньки. Толпа возликовала, когда музыканты заиграли быстрее, но Диор взглянула на меня и покачала головой.
– Может быть, позднее.
– Вы уверены? – изумленно и перестав улыбаться, спросил великан.
– Oui. – Диор кивнула. – Merci, Батист. Я обещаю – потом.
– Как вам будетугодно, мадемуазель, но я ловлю вас на слове.
Кузнец еще раз поклонился и ушел. Он подхватил другую девицу и закружился с ней, махнув рукой Аарону. Танцующие отплясывали плотной толпой, и вся зала прихлопывала в такт.
– Не любишь танцы? – спросил я Диор.
– Просто не умею, – призналась она. – В трущобах Лашаама приемы нечасто устраивают.
– Ну так я тебя научу, – предложил я, потягивая ей руку. – Заодно попрактикуешься.
– В чем?
– Танец и фехтование, по сути, одно и то же.
Диор моргнула: до нее начало доходить. Она взглянула на Пьющую Пепел у моего бедра и взвизгнула от радости, легко чмокнув меня в щеку.
– Хороший ты человек, Габриэль де Леон.
– Сволочь я. Просто в твоем вкусе, вот и все.
Мы вышли на пятачок для танцев, сделав первые неуклюжие па. Комната вращалась. Диор, конечно, вылакала три стакана, но двигалась она, следуя некоему врожденному чувству ритма, которое говорило о том, что когда-нибудь из нее выйдет отличный мечник. Пару раз девица отдавила мне ноги, но ее смех был ярче музыки, а видя улыбку на ее лице, я чувствовал себя счастливым. Уже и не припомню, когда так веселился; я даже забыл обо всем на какое-то время. Однако в душе непрестанно зрело она – подспудная меланхолия, и с каждым стаканом, что я хватал с подноса у проходившего мимо слуги, с каждым огненным глотком, которым я пытался залить ее, она лишь углублялось.
И потому, когда Батист повторно пригласил Диор, я с благодарностью ретировался. Выпил я к тому времени изрядно и знал: еще немного, и ноги станут заплетаться. Улыбающиеся лица вокруг казались масками смерти, музыка – похоронной мелодией, а уж когда менестрели заиграли веселую джигу и толпа принялась притопывать в такт, я понял, что быть мне здесь совсем не хочется. Диор пищала, кружась под руку с Батистом, порхала в толпе и запиналась, а я мимоходом схватил со стола бутылку и вышел в тяжелые деревянные двери на холод, навстречу одиночеству.
Я, ссутулившись, брел по булыжной мостовой. От ветра слезились глаза. Я знал, куда мне надо, и шел не задумываясь. Успел еще раз отхлебнуть из бутылки, и вот она возникла передо мной, точно путеводный камень: в витражных окнах виднелись огни свечей, слышался запах ладана и эхо давно отслуженной мессы.
Часовня Авелин.
Постройка была крошечной, не то что величественное здание собора Святой Мишон. И все же не так давно она казалась мне дворцом. Войдя в нее той ночью зимосерда, я увидел себя таким, каким был годы назад, когда переступил порог на нетвердых ногах вместе с Аароном и двинулся к алтарю, где ждал ангел. Она стояла в луче тусклейшего света, положив руки на живот, и – знаю, прозвучит избито – как будто светилась. Орден выбросил нас, точно кости и плевела, и мне стоило стыдиться, но подойдя в тот день к Астрид и пообещав быть с ней до конца, я ощущал только любовь. Чистейшую любовь.
Прошло больше десяти лет, и вот я снова стоял в этой пустой церкви, в холоде и тишине. Над алтарем все так же висело колесо из рябинового дерева с распятым на нем Спасителем; оно медленно вращалось на ветру, а за спиной у меня скрипнули, открываясь, двери. Покачиваясь, я отпил из бутылки. Знал, что завтра утром мне будет хреново.
– Светлой зари тебе, Аарон, – сказал я.
– С Божьим утром, брат, – ответил он.
Он встал подле меня, совсем как в тот день – самый счастливый для меня, – когда нес кольца, выкованные Батистом собственноручно. Я протянул Аарону бутылку, и он, взяв ее, отпил из горла. Мы постояли молча. Я же, глядя, как над нам медленно вращается колесо, покачал головой.
– Тебе это странным не казалось?
– Не уверен, что понял тебя.
– Колесо. – Я кивнул на символ. – Почему его выбрали знаком Единой веры.
– Оно символизирует жертву Спасителя. Подношение, которое легло в основу Его церкви на этой земле и нашего спасения. «Через кровь эту да обретут они жизнь вечную».
– Не кажется ли тебе это немного нездоровым? Отчего было не выбрать что-нибудь, что восславляло бы дни его жизни. Его слова. Так нет же, взяли то, что его убило. – Я покачал головой. – Мне это всегда казалось странным.
Аарон вернул мне бутылку.
– Как ты, Габриэль?
Тут я взглянул на него, на моего друга, на брата. Руины Косте я не навещал, но слышал рассказы о том, что учинил там, перейдя бухту Слез, Вечный Король. Я не переставал спрашивать себя: хотел ли Аарон вернуться к семье и опускаться с ними, приходя в упадок, в преддверии атаки?
Вздохнув, я снова посмотрел на Спасителя.
– Как ты можешь молиться этому подонку, Аарон?
– Он мой Бог. Я обязан Ему всем, что у меня есть.
– Всем, что есть? – фыркнул я. – У тебя же все отняли. Прогнали из ордена, которому ты жизнь посвятил. Ты защищал империю и Его церковь, а потом служители обеих вознамерились спустить с тебя шкуру из-за того, кого ты полюбил. Так им велели строчки в какой-то пыльной книжонке. Ты такой, каким тебя сделал Бог, а они все равно ополчились на тебя за это. И ты Ему по-прежнему молишься?
– Все именно так, брат. На нас с Батистом ополчились люди, не Бог.
– Так ведь Он им это позволил. «Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Моей. А все деяния длани Моей происходят из замысла Моего».
Аарон взглянул на Спасителя вверху и покачал головой.
– Ты не туда смотришь, Габриэль, – со вздохом произнес он. – Может, Бог и наслал бурю, но дал мне весла, чтобы я греб к берегу. Может, Он и привел зимние снега, но дал нам руки, чтобы разжечь пламя. Ты кругом видишь страдания и не замечаешь радости у себя под боком. Проклинаешь Его за худшее, но не благодаришь за лучшее. Так чего ты, дьявол возьми, от Него хочешь? – Аарон пристально посмотрел мне в глаза. – Если бы нас с Батистом тогда не изгнали из Ордена, то нас не оказалось бы тут, когда вы с Астрид пришли, стучась в эти ворота. А я не стоял бы рядом с тобой, когда ты клялся в любви своей женщине, и ни за что не увидел бы, как ты рыдаешь, держа на руках новорожденную дочь. Останься мы тогда в Сан-Мишоне, и не открыли бы сегодня вам с Диор, когда вы подошли бы к замку, бредя сквозь снег. И если эта девочка – ключ к окончанию всех страданий, то разве мои страдания этого не стоят?
– Хочешь сказать, что не было иного пути доставить Диор туда, где ей положено быть?
– Хочу сказать, что я сумел с Ним примириться. Солнечный свет ценишь, только вымокнув под ливнем. Все неспроста, Габи.
– Брехня! – в гневе вскрикнул я. – Дело не в смысле, дело в воздаянии, Аарон! Он толкает тебя к греху, а когда ты нарушаешь Его проклятые правила, наказывает. Он заставляет тебя желать, а когда ты берешь, отнимает. Что за больной хрен так поступает?
– Такова плата за грех, Габриэль.
– Если это грех, то как он может породить благое? И кто дает этому благу расцвести на миг, чтобы потом вырвать его из земли? Изверг! Кузнец, который винит собственный клинок! Какая сволочь карает тебя, наказывая тех, кто тебя любит?
Я швырнул бутылкой в колесо Спасителя. Разбившись, она сорвала одно из креплений, и колесо покосилось.
– Не брат ты мне, сука! – яростно прокричал я.
Аарон осторожно взглянул на меня, хмуря красивый лоб.
– Мы сейчас обо мне с Батистом говорим? Или о тебе?
Я молча смотрел на святого дурня, что крутился над нами.
– Габриэль, где Астрид и Пейшенс?
– Ждут меня.
– Дома?
– Где же им еще меня ждать?
– Если они дома, то почему ты здесь?
– Надо одного короля убить.
– Восса?
– Восса, – прошипел я, будто яд сплюнул. – Когда Диор окажется в Сан-Мишоне, я поверну на восток и отправлюсь за головой этого выблядка. Покончу с ним раз и навсегда.
Аарон встал между мной и колесом, так что волей-неволей пришлось заглянуть ему в глаза.
– Габи, Фабьен Восс сидит в самом сердце легиона числом в десять тысяч. Величайшие армии и генералы отступили перед ним или просто пали. Никто из рожденных мужей или женщин не может убить Вечного Короля. Ты сам это знаешь. Это безумие. Любая попытка – самоубийство.
– И все же вот он я.
– Ты этого хочешь? Умереть? А как же семья? – Он крепко схватил меня за руку. – Габриэль, посмотри на меня. Где они? Почему ты их оставил?
– Забудь об этом, брат, – прорычал я.
– Габи…
– Забудь! – взревел я и ударил Аарона по руке. Схватил за грудки и швырнул на алтарь, навис над ним. – Хочешь ютиться до самого конца в этих своих обветшалых покоях? Ну и ладно! Хочешь до конца жизни молиться Богу, который тебя даже не слышит? Как пожелаешь! Но я не стану таиться во тьме, боясь спать, не стану распевать молитвы сволочи, которая величает себя Владыкой такого вот мира! Фабьен Восс умрет от моей руки! От моей крови, моей души, а не от Божьей, клянусь тебе!
– Я люблю тебя, Габриэль, – низко и с угрозой произнес Аарон. – Но лучше убери от меня руки.
В его жилах зашевелился хищник, дар крови Илон. Аарон был бледнокровкой, и я отпустил его, устыдившись себя самого – перемен, произошедших во мне. Я не мог смотреть на Аарона и опустил взгляд на руки. Прошептал:
– Прости меня.
– Мне не за что прощать тебя, брат, – ответил Аарон, кладя ладонь мне на плечо. – В тебе говорила боль. Мне страшно даже думать о причине, но спрашивать о ней я не стану, лишь бы не усугублять твоих страданий. Не стану и указывать, во что верить. Человек сам хозяин своему сердцу и наполняет его он сам. Но вот что я тебе скажу. И если прежде ты меня не слушал, то молю во имя всей любви, что ты питаешь ко мне, выслушай сейчас, ибо над тобой тень, брат. Я боюсь.
Он крепко сжал мою руку и посмотрел мне в глаза.
– Неважно, во что ты веруешь, важно верить хоть во что-то.
Я посмотрел ему в глаза, едва сдерживаясь, чтобы не сказать правду.
Ведь это значило бы признать все.
И прожить заново.
– Худший день, – прошептал я.
Ночь огласил бесстрастный звон, резкий, дребезжащий металлический лязг. Чары, окружавшие нас, спали, и зрачки у Аарона расширились, когда звучание сделалось тревожней. В ушах еще раздавалось эхо слов моего брата, но я вдруг понял, чт слышу.
Аарон взглянул на меня, стиснув зубы.
– Тревога.
Я бросил взгляд на покосившееся колесо Спасителя, затем – на ожидавшую снаружи ночь и сквозь заострившиея зубы прошипел:
– Дантон.
XVI. Владыка падали
– Когда мы с Аароном примчались в большой зал, народ уже разбегался. Гуляки, менестрели, и стар и млад – все при свете факелов спешили в темноте к воротам шато. В толпе я разглядел Батиста, и мы с Аароном протолкнулись к нему. Мужчины и женщины хватали оружие; колокола на внешних стенах так и звенели, и по извилистой тропе к основанию горы спешило множество народа. Я поискал среди них Диор, даже позвал ее по имени, но ее нигде не было.
Мы достигли внешних стен Авелин, и там я поднялся на парапет. Когда Аарон с Батистом прибыли, колокола наконец смолкли. Часовые отрывисто салютовали этим двоим, кивая. «Капитан». Я видел их пылкую преданность Аарону: они любили его, все до единого, невзирая на то, кого любил он. А еще я видел их страх и, вглядевшись в заснеженную холодную тьму за пределами света факелов, не нашел, за что их упрекнуть.
На дороге стоял Велленский Зверь. Он носил черное, и полы его бретерского плаща полоскали на ветру, который как будто завывал еще громче, касаясь кровопийцы. Глаза Дантона были темнее ночи, его бледная кожа поблескивала, точно жемчуг. Любой взглянувший на него – принц, нищий или поэт – сразу понял бы, кто перед ним. Владыка падали, за плечами которого тянулись прожитые века, а на челе лежала корона зла и ужаса. От одного вида его лишь самые смелые сердца не наполнялись отчаянием.
Дантон сделал шаг вперед и обвел взглядом черных как кремень глаз стену. Мужчины страшились, женщины трепетали, их разум застывал, словно схваченный веявшим от вампира хладом. Вот его взгляд коснулся меня, и на рубиновых губах появилась жесткая улыбка.
– Где же хозяин сей… лачуги? – спросил он. – С ним буду говорить.
Аарон вышел вперед. Его золотистые волосы развевались на ветру.
– Это я.
Взгляд Дантона коснулся моего друга, и Аарон заскрежетал обнаженными клыками. Воздух словно заискрился: древний и рожденный с бледной кровью состязались в силе воли, и под конец улыбка Дантона увяла.
– Кто ты таков, смертный?
Аарон снял перчатку и поднял ладонь, являя семиконечную звезду – она горела бледным неистовым огнем.
– Смертный, oui, но рожден не от смертного отца. Мое имя Аарон де Косте, я сын дома Косте и крови Илон, и не тебе рыться у меня в голове. Еще мальчишкой я убивал подобных тебе, но более я не дитя. А теперь говори, с чем пришел, и закончим, вампир. У меня ужин стынет.
– Де Косте? – Дантон слегка поклонился. – Рад знакомству, мсье. В эти ночи на западе так редко встречаются благородные господа. Прошу, примите мои соболезнования по поводу падения вашего дома, семьи, всего наследия.
– Вот моя семья, – ответил Аарон, окинув жестом руки стену. – И здесь мой дом. Ты пришел к его вратам с пустыми руками и источая ложь. Чего тебе нужно, Восс?
– Диор Лашанс.
– Тогда, боюсь, ты проделал долгий путь ради еще более долгого ожидания. – Аарон положил ладонь на рукоять меча. – Как и все в этих стенах, девушка – под моей защитой.
– Девушка? – На Дантона снизошло озарение, и он взглянул на меня, злорадно блеснув глазами. – О, де Леон, неужели тебе суждено потерять еще од…
– Говори не с ним, – зло бросил Аарон. – Говори со мной. Если ты, конечно, называешь разговором это попрошайничество.
– Попрошайкой меня зовешь?
– Попрошайкой? – Аарон покачал головой. – Нет, блохой. Червем. Пиявкой. Паразитом, что разжирел и отупел настолько, что пришел к моим стенам один и клянчишь у меня что-то. Я был у Близнецов в тот день, когда умерла твоя сестра, Восс. Я слышал музыку ее воплей, а сейчас желаю проверить, удастся ли мне заставить петь и тебя.
Аарон обнажил меч – тот самый, с которым он еще ходил в учениках в Сан-Мишоне, с ангелом Манэ на эфесе и благословенным писанием на клинке. Стоявший рядом Батист взвесил в руках сребростальной боевой молот, и тут же окружавшие их люди обнажили оружие, подожгли стрелы, вскинули колесцовые ружья.
– Проваливай, личинка, – прорычал Аарон. – Покуда я не спустил на тебя собак.
Дантон улыбнулся суровой и пустой улыбкой.
– Зови собак, – сказал он. – Пусть попируют вашими трупами.
Тьма за плечами Дантона ожила, и меня замутило. Она сгустились из снега позади Дантона, словно чернее самой ночи. Холодная кожа и ледяные сердца. Лица белые, как кость, и прекрасные, словно окутанный ризой всех ночей сон без грез. Взгляды их были остры и беспощадны, накидкой их окружала аура страха, что туманом накатывала и растекалась по стенам шато. Высокий дикарь с мертвыми глазами. Стройная женщина с пшенично-золотыми волосами и кроваво-красными очами. Мальчишка, которому было не больше десяти, когда он умер. Всего их пришло около дюжины, призванных Зверем со всего Нодрлунда, – его дети, внуки, кузены… Все – Железносерды.
– Высококровки, – еле слышно произнес Батист.
За владыками следовал сброд, подгнивший и пустоглазый. Море порченых, подчиненных воле высококровок. Даже в свои серебряные дни я столько не видал. Среди них были и солдаты, облаченные в цвета императора, останки личного состава и когорт, убитых на войнах. Но я заметил и простой люд, мужчин и женщин, детей и стариков – всех их отняли от сияющих берегов рая, затащив обратно в этот ад на земле.
Сотни и сотни.
– Вот это армия… – прошептал кто-то.
Дантон стоял под снегопадом, явив наконец свое величие. Он словно вырос: он был всего лишь одинокой тенью на границе света – и вот он уже в авангарде тьмы, что изготовилась этот свет проглотить. Пронзительным взглядом он медленно обвел стены, мужчин и женщин, что еще секунду назад смотрели на него свирепо и гордо, пока их капитан рычал, как лев. Но сейчас все, на кого он смотрел и в чей разум проникала его темная воля, дрожали от ужаса.
– Я вас всех вижу. Знаю, что у вас на душе. Знаю ваши грехи. – Дантон снова посмотрел на Аарона сверкающими жестоким взглядом. – Но главное – я знаю, в чем ваша сила. Нет за этими стенами обороны, которая осталась бы мне неизвестна. Если встанешь у меня на пути, Аарон де Косте, падешь. Как пал город твоих предков. Как пал твой некогда благородный род. И в качестве отмщения за возлюбленную сестру мою я причиню тебе страдание той же меры. Вырежу твое стадо, всех до последнего, а детей заставлю смотреть, как отдаю их родных тем, кто идет за мной. Сынов кастрирую, стариков выпотрошу, точно хряков, а кости младенцев свалю в горы. Дочерей же…
Он снова посмотрел на стену, на дрожавших от холода солдат.
– Их я выпущу на мороз во тьму, одну за другой, и буду ловить. Агония каждой падет на твою голову. Я пущу кровь твоим дочерям, Авелин. Заставлю их страдать так, что отвернутся Господь и все его ангелы. Или же…
Тень вокруг Дантона поредела, и на его красных губах снова возникла коварная улыбка.
– Или же ты отдашь мне то, за чем я пришел. Ведь одна девочка – цена достаточно малая. Одна крохотная жизнь в обмен на всех мужчин, женщин и детей в этих стенах. Ибо, в конце концов, что для тебя Диор Лашанс, Авелин, как не петля на шее, которая уже затягивается?
На парапете взволнованно зашептались, и, обернувшись, я увидел на булыжной мостовой двора Диор. Горожане смотрели на нее, бледную и худую, выделяющуюся среди них. А она смотрела на врата, слушала голос за ними.
– Я чувствую тебя! – взревел в темноте Дантон. – Вижу тебя в их умах, девочка! Неужели им расплачиваться за твое мужество? Неужели их кровь запятнает твои руки, как запятнала кровь твоей Сирши? Твоего Беллами? Твоего Рафы? Я все равно заберут тебя, девочка! Я же принц вечности и вечность смогу охотиться за тобой! Спроси своего дорогого Габриэля, что это значит?
Я вынул из ножен Пьющую Пепел и, перекрикивая ветер, проорал:
– Как можно что-то блеять о мужестве и вместе с тем пугать детей, трус! А если сделаешь хоть шаг в ворота этого города, я покажу тебе, какой короткой может быть вечность!
Дантон оглядел стены, печально покачивая головой.
– О, де Леон. Мне и не придется входить.
Перекрикивая кусачий ветер, он сказал:
– Даю тебе ночь, Авелин! И пусть потом не говорят, что Дантон Восс не знает жалости. Я вернусь завтра и обрушу на тебя всю ярость преисподней! Если же вновь не отдашь мне мою добычу, я вас забью, как скот! А те, кто после еще восстанет, обернутся шавками! Кормить вас станут лишь останками сгнивших трупов. Будете ниже червей, до конца вечности!
Затем он посмотрел на меня глазами, похожими на два зияющих колодца.
– А пока узрите, что бывает с теми, кто мне перечит.
Вперед вышел верзила-северянин с густыми черными волосами. На плече он кого-то нес. Тело было завернуто в домотканый саван и перетянуто цепью, все в пятнах крови и грязное. Я понял, кто это, до того, как с его головы сдернули мешок, до того, как его швырнули в снег, не освободив от цепей. Мертвяк со стоном раззявил истлевший рот, вывалив черный язык и сверкая клыками.
– Рафа… – еле слышно произнес я.
Старый священник бормотал какую-то несуразицу, елозя на сером снегу, а Дантон наступил ему на затылок.
– Завтра я вернусь, Авелин. Так что подумай основательно: доведется ли тебе еще увидеть следующие ночи.
Он отступил в тень на границе трепещущего света. Чернота будто расширилась и накрыла его, проглотив. Прочие высококровки, не сводя голодных глаз со стен, отступили следом. Слышно было, как за хозяевами уходит и орда порченых, оставив позади лишь одного: обмотанный цепью, он смотрел бездушными глазами на людей на парапете и, голодный, вопил.
– О Боже…
Обернувшись, я увидел Диор. Она в ужасе смотрела на падшего священника.
– О, Рафа…
Старик выл, мечась в цепях. Судя по всему, обратился он через день или два после гибели: рассудок, ум, воля умерли, как умирает плоть. Оставался лишь голод. Голод да ненависть горели в его взгляде, которым он водил по стенам, и вот он остановился на нас с Диор. Рафа снова взревел, но сил разорвать путы ему не хватило. Но оба мы знали: не будь этих цепей, не разделяй нас стены и сталь, он и ее, и меня осушил бы до смерти.
– Нельзя его так бросать, – прошептала Диор.
Она посмотрела на старика, который с воем извивался на снегу, потом посмотрела на меня – со слезами, с мольбой. И я, не в силах его выдержать, схватил у часового рядом лук, поджег просмоленную стрелу в жаровне и натянул тетиву. Бедняга Рафа глядел на меня полными безумия и жажды крови глазами, и в тот момент мне хотелось верить: то, что еще оставалось в нем от старого Рафы, кивнуло бы мне, умоляло бы покончить с ним, покончить скорее.
– Лучше уж быть сволочью, чем дураком, – шепнул я.
Стрела попала в цель. Пламя охватило пропитанные кровью тряпки и неживую плоть под ними. Вернув лук владельцу, я взял Диор за руку и увел ее со стены, чтобы не смотрела. Но она пересилила себя и осталась: следила, вдыхая дым, как окончил свой путь Рафа. А потом, когда все завершилось, когда остался лишь пепел, она оглядела людей: мужчины и женщины смотрели теперь на нее с сомнением. Они ничего не знали и о том, кто она, кем может быть. Знали только, что это мы привели к их порогу беду.
Аарон поймал мой взгляд и обернулся на холм.
– Возможно, брат, вам двоим лучше дождаться нас в замке.
Я кивнул.
– Идем, Диор. – Я взял ее за руку, а она подняла на меня взгляд: в ее глазах еще стояли слезы по бедному Рафе.
Вместе с девицей мы прошли сквозь ропщущую толпу к старому шато, укрытию, какое он мог нам предложить. Позади еще тлели в снегу останки священника: их дым медленно поднимался к небу, а оно, как всегда, хранило молчание.
Я же сквозь запах угля и пепла уловил другой.
Совсем легкий, но от него мое сердце понеслось галопом.
Запах смерти.
Смерти и ландыша.
XVII. Плечо поплакаться
– Ты так сильно спрятал башку в жопу, что ком у тебя горле – это, должно быть, нос.
– Тебе нельзя уходить, Диор.
– Ну, оставаться тоже нельзя, Габриэль!
Мы стояли у меня в спальне и зло смотрели друг на друга. В очаге горел огонь, а шторы были открыты: в ночи за окном я видел часовенку во дворе, в которой когда-то венчался, и дальше, на стенах – людей в свете жаровен. Кто-нибудь из них то и дело оборачивался на замок, мрачно хмурясь и что-то бормоча товарищу рядом. Я знал, о чем они шепчутся. Знал, с каким страхом борются. Но мне было плевать.
– Если покинешь эти стены, то отдашь этому сукину сыну именно то, чего он хочет. С тем же успехом можешь бантом повязаться и преподнести себя Вечному Королю.
– Я не стану просить этих людей умирать за меня, Габи!
– Ты и не просишь! Аарон им приказывает! Они же солдаты, им положено!
– Они не солдаты! – прокричала Диор. – Они отцы и матери! Сыновья и дочери! Ты же слышал, что Дантон сотворит с ними, если они будут противостоять ему!
– Он говорит так, чтобы влезть к ним в головы. Зверь не станет рисковать своей шкурой и сражаться, если ему тебя могут отдать просто так! Я вампиров убиваю полжизни и могу сказать, что никто так не боится смерти, как твари, живущие вечно!
– Скажи это тем, кто умрет на стенах!
– Богу твою душу мать! Ты меня слушаешь? Ты же видела, какую защиту выстроили тут Аарон с Батистом. Им придется переть на эти стены, и от этих мыслей каждый из бессмертных подонков срет кровью. Дантон хочет, чтобы ты закрыла глаза! Он ждет, когда кто-нибудь сломается!
– Как будто никто не сломается! Думаешь, я для этих людей значу больше, чем их родные дети? Думаешь, никто из них прямо сейчас не прикидывает, как бы выдать меня?
– Пусть только попробует, – прорычал я, кладя руку на эфес Пьющей Пепел. – Пусть только, сука, попробует.
– Я не стану отсиживаться тут, как кролик в норке, пока чужие люди рискуют за меня жизнью!
– Ну и куда же ты тогда денешься? – накинулся я на нее. – Пешком в метель? До Сан-Мишона отсюда две сотни миль вверх по течению Мер. Но ты и двадцати не пройдешь, как тебя схватят!
– Не знаю, я же не жила убийством этих тварей!
– Вот именно, а я жил! И я тебе говорю, что только здесь ты в безопасности!
– Я так не могу! Из-за меня и так много крови пролито! Сирша, Хлоя, Бэл, Рафа. – Ее голос надломился, и она отвернулась к огню. – Благая Дева-Матерь… ты разве не видел, ч-что они с ним сотворили?
Тут и у меня голос дрогнул, весь пыл улетучился.
– Еще как видел…
Глянув в окно, я заметил в темноте бледную тень. В воздухе послышался аромат розовой воды и ландыша, а я прошептал:
– Это в их духе, Диор. Они ранят тебя через дорогих тебе людей.
Она ждала меня снаружи, будто погруженная в черную воду. Широко разведя руки, царапала стекло ногтями. Бледная, как лунный свет. Холодная, как смерть. На стекле, когда она подплыла ближе, не осталось ни следа дыхания.
– Мой лев.
Я отвернулся и посмотрел на девчонку у камина.
– Мне больше кровь на руках не нужна, Габриэль, – твердо сказала она. – Я не могу просить этих людей умирать за меня. И не стану.
– Идет война, Диор. Крестьяне голодают, чтобы прокормить солдат. Солдаты льют кровь, чтобы генералы могли победить. Генералы гибнут, чтобы императоры могли удержат трон. Так было всегда.
– Я не солдат, не генерал и не император.
– Ты священный Грааль святой Мишон.
– Ты же сам не веришь! Дело даже не в этом, Габи, и ты это знаешь!
– Зато я, сука, знаю, что тебе надо повзрослеть! – заорал я. – Если Хлоя была права в своей вере, то это лишь начало! Может, это несправедливо, неправильно, но одни фигуры на доске значат больше прочих! Неважно, сколько пешек мы потеряли, когда партия сыграна! Важно, сука, кто победил!
Диор жестко посмотрела на меня. В ее глазах отражалось пламя.
– Так себе утешение для жены пешки. Или мужа.
Она опустила взгляд на татуировки у меня на руках и тяжело сглотнула.
– …или отца.
Я рассердился:
– Ты что это…
– Я подслушала вас с Аароном в часовне. – Он перестала мерить комнату шагами и остановилась у очага, словно травленный рисунок на фоне пламени. – И я знаю, о чем Дантон пытался сказать, когда узнал, что я девушка… – Она покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы. – «О, Габриэль, неужели тебе суждено потерять еще одну?»
Читать бесплатно другие книги:
