Империя вампиров Кристофф Джей

VI. Дела церковные

В лицо мне плеснули ледяной воды, и тьма сменилась слепящей белизной.

Отплевываясь, я рывком головы убрал с лица мокрые волосы. Кругом были холодные стены из красного кирпича; судя по звукам, очнулся я под землей. Из стропил торчали железные крючья, а из-за двери доносилось женское пение – наверху исполняли гимны.

Это явно была не тюремная камера. Скорее всего, каземат под Сан-Клиландом, в старом мясном погребе.

А мясом был я.

Я, нагой, висел в кандалах на одном из крюков в потолке, едва касаясь напольных плит пальцами ног. Голова у меня пульсировала от боли, а жажда превратилась в нечто живое и дышащее. Сплясавшая у меня на черепушке инквизиторша стояла сейчас передо мной – в черной коже и красном табарде, – даже не сняв треуголки. Лицо ее почти полностью скрывала вуаль, но я видел изогнутые в злобной усмешке красные губы.

Ее сестры видно не было, зато за столом у стены терся настоящий громила, просто человек-дом. На столе же, возле свертка из джута я разглядел внушительный набор профессиональных и самодельных пыточных инструментов: плетка-десятихвостка, ножовка по кости, молоток, винтовые зажимы для пальцев ног… Из угольной жаровни торчала раскаленная кочерга.

– Все, что нужно для веселых выходных, – прошипел я.

Инквизиторша склонила голову набок.

– Уверена, ты продержишься дольше.

– Что, опять ж-жена что-то наплела обо мне?

– Твоя шлюха?

Я помрачнел и стер с лица мягкую улыбку.

– О, oui, – сказала она. – Мы знаем, кто ты. И что ты.

– Будь это правдой, ты бы говорила о моей жене куда почтительней.

– Я сестра Талия д’Наэль. – Инквизиторша провела мне по щеке железным когтем перчатки. – Приятно познакомиться.

– Где Д-диор?

Вопрос она пропустила мимо ушей, глядя на меня из-за вуали блестящими глазами.

– Ты… стрелял в меня.

– Как видно, плохо.

– Было больно. Очень больно. – Когтем она приподняла мне подбородок и заглянула в глаза. – Merci, мсье де Леон.

– Для тебя «шевалье де Леон». Видно, т-ты поэтому упрятала меня под женский монастырь, а не отвезла в к-крепость? Капитан местной стражи не одобрил бы того, что вы, сучки-детоубийцы, пытаете Меч Державы.

– Никакой ты не Меч, – фыркнула Талия. – Ты вероотступник. Изгнанный с позором. Это дела церковные, и вести их следует на земле церкви.

– Дела вроде того, что вы провели в Сан-Гийоме?

Талия изобразила мрачную, жестокую улыбку.

– Мы подумали, что ваш священник станет искать там подмоги. Утопающий за соломинку хватается, но солома горит, полукровка. Прямо как еретики.

Я проглотил ком в горле. В живот будто набили битого стекла. Вблизи я видел, как бьется жилка на шее у Талии, угадывал за запахом кожи и боли аромат ее крови. Ее заточенный коготь скользнул вдоль моей ключицы, повторяя очертания льва на груди.

– Как красиво, – тихо сказала инквизиторша.

С легкой улыбкой она вонзила коготь мне прямо в сосок.

Я ахнул от боли и выгнулся, натягивая кандалы. Коготь вошел в мясо и царапнул кость; на живот потекла кровь. Талия подалась ближе и зашептала мне на ухо:

– Я задолжала тебе боль, еретик. Я должна тебе бла…

Она хватила ртом воздух, когда я врезал ей лбом по носу. Приятно хрустнуло, и Талия, булькая и заходясь визгом, отшатнулась. Ее головорез шагнул было ко мне, готовый разобрать меня на части, но она остановила его жестом. С перекошенным от ярости лицом, Талия зажимала кровоточащий нос.

– Т-ты… мне нос сломал…

– Иди сюда, сучка. Поцелую – все пройдет.

– Ублюдок безбожный.

Я дернулся в цепях, сходя с ума от запаха крови. Он заполнил всю камеру, мои легкие, голову; сверкая клыками, я натягивал оковы.

– Где Диор?

Талия растянула испачканные кровью губы в улыбке:

– Ее исповедует моя сестра Валия.

– Вы ее пытаете? Она же невинное дитя!

– Невинное? – Талия сплюнула кровь, от запаха которой я чуть не лишился рассудка – Диор Лашанс – еретичка, ведьма и к тому же убийца.

– Что за бред ты несешь? Она никого не убивала.

Иквизиторша усмехнулась.

– Диор Лашанс зарезала священника, полукровка. Ни много ни мало епископа, содержавшего сиротский приют. Свершила над ним обряд, изувечив труп и разрисовав стены дома кровью. И если бы не исповедь ее пособников, она бы так и творила свои безумные ритуалы на улицах Лашаама по сей день.

– Брехня.

Инквизиторша показала мне заполненный лист пергамента.

– Ты признешь Лашанс ведьмой, – пообещала Талия, – практикующей богомерзкие обряды на крови, посланной, дабы внести раскол в ряды истинно верующих. А всех спутников, что помогали ей избежать правосудия в Лашааме – сестру Хлою Саваж из ордена Святой Мишон, отца Рафу Са-Араки из ордена Святого Гийома, – рабами ее темной воли. Себя ты тоже признаешь членом ковена этой девчонки и будешь молить Бога о прощении за ересь.

Я сощурился и обнажил клыки.

– Хрена с два.

– О, я молилась, чтобы ты так и сказал.

Талия с улыбкой кивнула мордовороту у пыточного стола.

– Филипп?

Громила убрал джутовую ткань, и у меня свело в животе при виде всего, что своровала у мадам Сури Диор. Рядом с цехом и ингредиентами лежали фиалы, до краев наполненные шоколадно-красным порошком. Громила взял один двумя пальцами и, улыбаясь, откупорил.

– Мы взяли на себя вольность рассыпать его для тебя по флаконам, – проворковала Талия.

Ее помощник поводил фиалом у меня перед носом, и стоило мне учуять запах санктуса, как – Боже мой! – меня словно пронзило копьем в грудь. Я в голос застонал и чуть не задохнулся: жажда пронеслась внутри меня волной; я выпустил длинные острые клыки, а сердце загрохотало. Так близко, так близко…

Талия взялась за десятихвостую плеть, и я стиснул зубы при виде металлических шипов на ее кончиках. Цокая каблучками и наматывая поскрипывающую кожу на кулак, инквизиторша медленно зашла мне за спину. От прикосновения перчатки кожу на спине закололо: коготь скользнул вдоль рисунков, ангельских крыльев на плечах, ликов Девы-Матери и младенца Спасителя, выведенных у меня под кожей руками той, что любила меня.

Щелк!

Я ахнул, когда мне в плоть впились железо и кожа.

– Признаешься?

– А можно чуть повыше, с-сестра?

Щелк!

– Не-не… ч-чуть левее.

Щелк!

– Во-от так.

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

Железо не ранит бледнокровок так, как серебро, но к тому времени я – оголодавший, ослабленный – готов был сломаться. Раны на мне не затягивались, а сочились, как у хряка на бойне. Я дергался в цепях, пока не порвал кожу на запястьях и кровь не потекла вниз по рукам, ляжкам, собираясь в лужицы на полу. Легкие мои все это время наполнял запах санктуса.

За всю жизнь я такой голод испытывал лишь однажды. Простой человек подобных мучений и вообразить не в силах. Курильик, пьяница или опийный наркоман даже близко их себе не представит.

Жан-Франсуа поджал губы и тихо произнес:

– Зато я представляю.

– Я не сомневался, что она врет. Успел узнать Диор, чтобы понять: эта девочка – не хладнокровный убийца, а если кто-то выдал ее инквизиции, то это было не признание, а предательство. И тогда я вспомнил, что Диор сказала мне в пещере – о том, как все ее бросают.

А ведь и я ее бросил. Меня слишком плотно окутывал собственный мрак, и потому я был готов отвернуться от девчонки, как прочие. Тогда же осознал, что получил самый важный урок, урок, который усваивается через испытания льдом и пламенем. И который мне стоило вырезать у себя на костях кровью и серебром.

– Что еще за урок? – спросил Жан-Франсуа.

Последний Угодник хлебнул из бутылки и очень долго ничего не говорил.

– Я тонул во тьме, овеянный плотным запахом крови. Я держал за руку дочь. Ее мягкие пальчики касались моих мозолей, а в голове звенело эхо ее смеха. Во мраке передо мной возникло лицо Астрид: ее ресницы трепетали, будто она открывала глаза после сна. Алыми губами она прошептала два слова:

Сделай это.

Я не могу.

Ты должен.

Прошу, входи.

ПРОШУ, ВХОДИ.

– Кто там?

Я сильно зажмурился, омытый кровью и запахом желания. Боль унялась, а ритмичные удары плети больше не секли мне истерзанную спину. Я поднял взгляд и сквозь вуаль пропитанных потом волос взглянул на хмурого мордоворота. Я чувствовал Талию у себя за спиной и готов был поклясться, что за вонью крови, кожи и пота угадывался аромат ее желания. Эта кровожадная сучка текла, как крыша в дождь.

Она остановилась и тихо повторила вопрос:

– Кто там?

Из-за двери ответили. Оказывается, кто-то стучался. Приглушенный голос звучал застенчиво; должно быть, это пришла юная сестричка из обители наверху.

– Прошу прощения, инквизитор, но ваша святая сестра передала срочное известие.

Талия с Филиппом переглянулись, и последний пошел открывать дверь мясного погреба. Талия же осталась на месте; она намотала плеть на кулак и хорошенько отжала из нее кровь – густые капли потекли на камень пола. Мордоворот тем временем сердито распахнул дверь. Он еще успел проворчать: «Лучше бы это было что-то безот…» – и ахнул, когда ему в живот врезались четыре с половиной фута зазубренного металла. Удар был не изящный, но меч все равно вспорол кольчугу, как бритва – шелк. Схватившись за брюхо, здоровяк рухнул навзничь; клинок выпал у него из живота, и из раны вывалились кишки. Сквозь поволоку голода перед глазами я разглядел вошедшую: ее ярко-голубые глаза полыхали яростью – и мое сердце запело.

Диор подняла Пьющую Пепел и навела ее на инквизиторшу.

– Твоя сестра просила передать, что ведьма вырвалась на свободу.

VII. В крови, но не сломленная

– Вот что нужно знать о фехтовании, холоднокровка: даже если мечом ты владеешь плохо, ты все равно владеешь им лучше, чем тот, у кого меча нет.

Я сразу же понял, что Диор Лашанс ни разу в жизни не бралась за длинномерный меч: хватка дерьмовая, на позицию без слез не взглянешь. Я ведь говорил уже: это только в романах какой-нибудь заморыш хватается за клинок и дерется им как прирожденный мечник. Впрочем, этот клинок был выкован руками легендарных мастеров во дни давно минувшие. И даже сломанная, Пью не забыла, чем некогда была. Это угадывалось и по тому, как посматривала на нее Диор: меч явно говорил с ней. И слушая голос у себя в голове, Диор вошла в камеру.

Талия, прокричав молитву Наэлю, ударила плетью, и Диор вздрогнула, когда языки хлестнули воздух в каких-то дюймах от ее горла. Она ударила, и чуть не задела меня на замахе – пришлось даже прикрикнуть на нее. Однако Диор невозмутимо продолжала наступать, рубя с плеча, и наконец плеть вылетела из рук у Талии. Инквизиторша попятилась, отступая к столу, и там схватила молот, заорала, призывая на помощь братию.

Диор неуклюже занесла меч над головой и обрушила его на голову инквизиторше, но та юркнула в сторону и хватила девчонку молотком по виску. Диор пошатнулась и рубанула Пьющей Пепел наотмашь, отогнав Талию. Та, к своей чести, оказалась совсем не рохлей и, даже вооруженная одним лишь молотком, сражалась с Диор на равных. Вот только, уходя от ударов, она подошла слишком близко ко мне.

Весь в крови и задыхаясь, я подтянулся на оковах и обхватил ее ногами за шею. Талия снова взревела, призывая на помощь, саданула меня молотком по ноге, в живот, попыталась вырваться, но Диор шанса не упустила и пронзила ее мечом, как рождественского хряка – вертелом. Пью прошила кроваво-красный табард и алое мясо под ним. Покачнувшись, Талия рухнула на пол в лужу крови – моей и своей.

От чистого, сводящего с ума запаха меня словно накрыло бурным потоком. Я заскрежетал зубами, ничего не видя перед собой; клыки до боли выпирали в деснах. Диор огляделась и бросилась к столу, схватила там мою трубку. Не отмеряя дозу, просто опрокинула в чашечку весь фиал, а я заскулил при виде санктуса, просыпанного на пол. Диор же сунула мне трубку в рот и чиркнула огнивом.

– Скорее. Вдыхай.

Торопить меня было излишне. Я чуть не зарыдал, когда красный дым проник мне в легкие, и закатил глаза: меня захлестнуло, понесло, будто я угодил в поток темнейших из рек; я, кувыркаясь, падал в пылающее небо и проклинал его с любовью. Дней мук и боли как не бывало: еще затяжка – и все как рукой сняло.

Диор ключом Талии отворила замки на оковах, и вот, наконец, я оказался на полу, коленями встав в лужу красного. Уронив голову на грудь, попытался отдышаться.

– M-merci, мадемуаз…

Я вздрогнул, когда мне в лицо прилетели мои же брюки; затем Диор подтолкнула в мою сторону сапоги.

– Одевайся, – бросила она. – Нельзя же спасаться бегством из женского монастыря, потряхивая маленьким Габриэльчиком.

– Габриэльчиком?

– Шлюхин род, одевайся уже!

Я натянул брюки, обулся. Морщась, накинул блузу. При этом я краем глаза поглядывал на Диор: она собирала мой цех, фиалы с санктусом и трясущимися руками прятала их в джутовый узелок. Сама она, бежав, стащила монашескую ночную сорочку, но та была в крови, а в глазах Диор плескалась боль – наверняка обошлись с ней не лучше, чем со мной.

– Как ты бежала? – пробормотал я.

– Есть в дерьмовых сапогах вроде этих кое-что полезное. – Она похлопала себя по голенищу и спрятанному в нем футляру с отмычками. – Мало кто хочет в них копаться.

– Вот же умная сучка, – прошептал я.

Запели колокола обители: они вовсе не созывали монашек на молитву и не возвещали о рассвете, но били тревогу, и звон эхом разносилось даже здесь, в подвале. Диор задрала голову к потолку и выругалась.

– Они уже знают о побеге.

– На призыв сюда сбежится весь гарнизон.

Диор швырнула мне Пьющую Пепел, прихватила узелок, и вместе мы, оставляя красные следы, выбежали из камеры. В коридоре наткнулись на еще одного солдата из инквизиторской когорты – его успели зарубить ударом в спину. Я посмотрел на Диор, но та спрятала взгляд, и мы понеслись дальше, по лестнице – наверх.

«Не суди, Габриэль. Как должно, как должно было, девочка поступила».

– Знаю.

«Есть в ней пламя это. Ярость. Она как т-ты во дни юности».

– Знаю.

Мы поднялись из подвала на первый этаж. Впереди мерцало пламя факелов; солдаты инквизиции уже обыскивали двор, а на звон колоколов спешили стражники: с улицы доносился топот тяжелых сапог.

– Пробиваться с боем – не лучший план, – пробормотал я.

Диор кивнула в сторону теней.

– Сюда.

Следом за ней я похромал вверх по очередной лестнице; истерзанная спина так и болела. Оказавшись на галерее, мы пригнулись и понеслись вдоль балюстрады, избежав людного двора. В конце Диор провела меня за маленькую дверцу и дальше – вниз по узкому пролету. Мы оказались в кухне. Звонарь так и лупил в сраные колокола, и времени, пока нас не окружили, оставалось немного.

У двери Диор схватила джутовый мешок, набитый картофельным хлебом и сушеными продуктами. Видать, она уже проходила этим путем. Раненая, в крови, побитая, она все же не утратила способности соображать. А еще она, похоже, готовилась уходить одна – дошла до самых ворот и лишь потом вернулась за мной.

Видит Бог, я не понимал, зачем она так поступила.

Издалека донесся, разлетаясь во тьме эхом, чей-то крик. В нем слышался бурлящий гнев.

– Сдается мне, что это инквизитор Валия нашла сестричку, – пробормотал я.

– Суки больные, – бросила Диор. – Жаль, я обеих не достала…

Мы выскользнули из кухни черным ходом и побежали вдоль стен обители. Свет факелов падал на камень, слышались призывы инквизитора: чтобы нас нашли, непременно нашли! Приближалась первая волна солдат – сплошь юнцы в ярко-желтых табардах и с новенькими мечами. Если бы нас приперли к стенке после убийства инквизиторских солдат, то вряд ли стали бы долго разговаривать.

Мы пронеслись мимо нагруженной бельевой веревки, и Диор, подбежав к полоскавшим на ветру вещам, бросила мне в лицо узел: грубую домотканую одежду с кружевами. Черное с белым. Одежка была тесновата, зато вуаль хотя бы скрывала всклокоченную бороду. И вот, одетые как сестры ордена Святого Клиланда, мы пошли вдоль стен к лестнице, а по ней взошли к парапету.

Выглянув за край зубцов, я увидел, что до мостовой внизу футов сорок. Тогда я сунул Пьющую Пепел и наши узелки Диор и похлопал себя по истерзанным плечам.

– Залезай на борт.

Девчонка посмотрела на меня и, помедлив немного в нерешительности, наконец забралась мне на спину и обхватила руками поперек шеи. Оживленный причастием, вонзая пальцы в щели между камнями кладки, я стал спускаться по стене. Сердце у Диор билось так, что я чувствовал его удары; слышался свежий запах нашей крови.

– Мне жаль, – побормотал я, – что они тебя пытали.

Она не ответила, только ухватилась за меня покрепче.

Наконец мы сошли на мостовую. К тому времени начался снегопад; мы крались улочками Редуотча, а застава просыпалась, разбуженная звоном проклятых колоколов, эхо которых разносилось по проспектам, между красных кирпичных стен. В сторону обители бежало еще больше солдат, но на нас, обряженных в украденные рясы, никто и не смотрел. И так, двигаясь во тьме, мы постепенно достигли грязного муравейника местного порта.

– Угоним лодку, – шепотом предложила Диор. – Переправимся на северный берег.

– Погоди, – осадил я ее и посмотрел на этажи у нас над головами. – Подожди минутку здесь.

Оставив ее в темноте, я скользнул к вычурной витрине лавки. Ухватился за дверную ручку и крутил ее, пока не выломал замок. Внутри схватил первое, что под руку попалось: меха, плащи, одеяла, – а потом, уходя, швырнул на прилавок пригоршню золотых роялей.

Диор к тому времени забралась на борт небольшой гребной лодки и отталкивалась от причала. Пробежав за девчонкой по пирсу в развевающейся на ветру женской рясе и вскочив потом с глухим стуком в лодку, я удостоился редкого удивленного взгляда.

Алый Город постепенно таял в снегу и дымке. Колокола так и трезвонили, а запах крови по-прежнему витал в воздухе, но от погони мы как будто ушли. Я сел на весла, лицом к Диор, и направил лодку к северному берегу. Облаченная в монашескую одежду, девчонка сутулилась. Наконец она сорвала вуаль и швырнула ее в воду.

Приближаясь к отмели, мы носом лодки раскрошили грязный лед, и его осколки заскребли о борта. Я спрыгнул в ледяную воду и вытащил судно на берег, однако Диор продолжала сидеть и глядеть, как падает снег.

– Диор? Ты как?

Она молча и не мигая посмотрела на меня. Разбитая губа у нее опухла, под глазами чернели синяки, бледное лицо марали брызги крови. Что с ней успели сотворить инквизиторы, я не знал, но мне и самому досталось. На миг мне подумалось, будто Диор сломили, нанеся такую рану, которая почувствуется лишь спустя какое-то время.

– Идем. – Я протянул ей руку. – Я тебя поймаю.

Однако она надула разбитые губы и потерла глаза. Рожденная в канаве и закаленная улицей, она себя показала: не зная, с какого конца браться за меч, все же подняла его – чтобы защитить меня, хотя у нее не было причин возвращаться. Ее измордовали, но сломить не сумели.

– Это они меня поймали, – сказала она.

И, встав, спрыгнула на обледенелый берег.

VIII. Магия

– Оказывается, рясы монашек хорошо горят.

Диор смотрела, как я занимаюсь огнем, развести который помог наряд для побега. Покинув Редуотч, мы долгие мили шли мертвыми лесами: унылый пейзаж, стужа, побои… на болтовню просто не осталось сил. Деревья кругом давно сгнили и промерзли, но, когда солнце уже садилось, нам удалось присмотреть местечко для стоянки, древний дуб с просторным дуплом. От ствола в разные стороны расходились две ветви, и он напоминал мне кающегося грешника: руки разведены в стороны, голова запрокинута, лицо обращено к небесам.

В наступивших сумерках я немного побродил неподалеку, пока не нашел крошечные коричневые шляпки, выросшие на стволе поваленной сосны. Растер их в кашицу, то, что осталось, сварил внутри цеха, а дымящийся чай протянул Диор.

– Что это? – спросила она.

– Празднотень. – Я жестом руки окинул жуткие синяки у нее на лице. – В голове слегка затуманится, зато поможет снять боль.

Я вытащил из узелка два батона картофельного хлеба, и мы молча принялись есть. Ночь была морозной, и танцующие бледными мотыльками снежинки шипели, встречаясь с искрами от костра. Чувствовалось в этом нечто умиротворяющее, но я знал, что тишина обманчива: если не считать инквизиции, то по нашему следу по-прежнему шел Дантон, и прямо сейчас он искал способа перебраться через Вольту. Может, ему и требовалось время – дьявол, он и до того, как река замерзнет, мог ждать, – но нам в затылок уже дышали морозы зимосерда, и рано или поздно Велленский Зверь снова вцепился бы нам в глотки.

– Ты вернулась за мной.

Оторвавшись от кружки с чаем и глядя в танцующее пламя, Диор посмотрела на меня. От синяков у нее на лице живого места не осталось, под сломанными ногтями чернела запекшаяся кровь.

– В обители, – пробормотал я. – Ты вернулась за мной.

– Еще бы.

– Я же вроде говорил тебе, что лучше быть сволочью, чем дураком.

– А я вроде говорила, что ты мне не папа. Не указывай мне, как поступать, дедуля.

Я засмеялся, и она слабо улыбнулась в ответ. Впрочем, улыбка эта скоро сменилась усмешкой.

– Я решила, что за мной должок, – сказала Диор. – Начнем с того, что вляпались мы по моей глупости: ты ведь предупреждал, нельзя доверять тем неблагодарным козлам с баржи. Велел не поднимать головы, а я не послушалась. Сама не знаю, зачем это делаю. Не знаю, как еще не усвоила урок: все меня предают, все бросают.

– Не все. И не всегда.

– Ты вот хотел меня бросить.

Я кивнул, глубоко вздыхая.

– И жалел об этом, Диор. Честно.

– Ты-то с какой стати? – Она пожала плечами. – Это же я дура, которая раз за разом совершает одни и те же ошибки в надежде получить другой результат.

Тут я присмотрелся к ней в свете костра: стиснутые кулачки, в глазах крохотные искорки гнева – и осознал, что она даже не обо мне говорит.

– Это ты о Лашааме.

Она подняла на меня взгляд:

– Они тебе рассказали, да? Суки-инквизиторки наболтали о том, что я наделала?

– Своей версией поделились. – Я пожал плечами. – Но я в нее не поверил.

– Будто я кого-то порешила?

– Епископа.

– Не епископ он был, а сволочь. Сраный…

Она не договорила, стиснула зубы и снова посмотрела в огонь. В этот момент она выглядела усталой и измученной, будто на ее плечах лежало бремя всего мира. Ей словно хотелось сковырнуть корочку на язве, но я не знал, как сильно эта рана станет кровить, если ее все же вскроешь.

– Рассказывать необязательно, Диор. Плохо я о тебе не подумаю.

Она со вздохом опустила волосы на глаза. Я заметил, что так она поступает, когда хочет скрыться от чужих взглядов. Этот пепельно-белый щит прятал ее от мира, совсем как проклятый волшебный кафтан.

– Помнишь, ты спрашивал, кем я хотела стать, когда вырасту?

– Кем-то опасным. – Я кивнул. – Сегодня ты вела себя очень опасно.

– Вот только это была ложь. Мне всегда было плевать, опасная я или нет. Просто не хотелось быть одной. Моя мама умерла в одиночестве. В конце ведь даже я ее бросила. – Она сплела красные от крови пальцы и тихо сказала: – Уходят все. Даже я.

Диор плюнула в огонь. Я же сидел неподвижно и молча слушал.

– После смерти мама я снюхалась со шпаной из трущоб, о которой тебе рассказывала. Мы вдесятером жили на складе в лашаамском порту. Этим местом заправлял старый заклинатель замков, называвшийся Худышом. Ворчливый подонок вроде тебя, но, Боже… как мне там нравилось. Он давал нам работу, не позволяя лечь на спину или встать на колени. Даже чтению научил – по старому экземпляру Заветов. Несколько лет мы жили как семья.

– Смотрю… занятное было местечко.

– Образовательное, – хихикнула Диор. – Там я игре и научилась. Работа в тени и рви-беги. Ловушки на червей и приманки. – Она немного помолчала, грызя ноготь, а потом чуть упавшим голосом продолжила: – В шайке у Худыша была одна карманница. Сметливая. Нож у нее в руке был – что ртуть. Она тоже одевалась мальчишкой, но я ее сразу раскусила. Она таскала старый цилиндр и полупальто, точно аристократишка. – Диор слабо улыбнулась. – Звалась Тофф.

Я и не знала, что девочки любят девочек. Мне просто нравилось быть с ней. И вот как-то ночью сидели мы вдвоем на крыше, болтали и смеялись. Она погладила меня по щеке и сказала, какая я красивая, а потом поцеловала.

Качая головой, Диор коснулась своих губ.

– Меня еще никто так не целовал. Я и не знала, что можно так целоваться. Ощущение было… будто мое тело порох, а она – искра. С такими поцелуями потом сравниваешь все остальные. Понимаешь?

Я мягко улыбнулся.

– Oui.