Империя вампиров Кристофф Джей
– С вами? – бросил Дантон. – Ведь ты одна, сестрица. Знаешь ли ты, кто я такой? Знаешь ли моего ужасного короля и отца, в дела которого сейчас встреваешь?
Вампирша склонила голову набок, подставляя ветру длинные черные локоны.
– Фабьена мы знаем. Знали задолго до того, как он предъявил права на свой пустой венец. Задолго до того, как его узнал ты, Дантон. – Она шагнула вперед, поднимая кровяной меч. – Сегодня мы изопьем твоей крови, маленький принц. Сегодня твой отец оплачет еще одно дитя.
Дантона перекосило от ярости и еле заметного страха. Впрочем, вряд ли принц вечности в такой близи от добычи уступил бы ее, и еще он явно не горел желанием объяснять потом папочке, что Грааль у него из рук вырвала другая пиявка. Он обернулся к своему черному кругу и прорычал, вложив в приказ всю силу королевской крови, текущей в его жилах: «Порвите ее! Девчонку я заберу сам!»
Высшие повиновались, набросившись на Лиат стаей воронов – черных и быстрых. Я успел еще заметить, как она вскинула меч и занесла для удара кистень, но тут на нас накинулся Дантон. Я заслонился от его выпада мечом и крикнул Диор: «Встань за мной!» Зверь ударил, и наши клинки сошлись в фонтане икр. Мы посмотрели друг на друга поверх скрещенной стали пылающими чистой ненавистью взглядами.
– Сегодня ты ночуешь в аду, де Леон, – прошипел Зверь.
– Это и есть ад, Дантон, – улыбнулся я. – Мне сам дьявол ворожит.
Сегодня мы дрались всерьез.
Когда мы бились в прошлый раз, я умирал с голоду, был слаб, и Зверь пронзил меня, как хряка, а до того мы схватились при хлипком свете солнца: я отнял Дантону руку по самый локоть и вырвал сердце его дочери. Зато теперь не было никаких оправданий, и ни один из нас не сказал бы, будто ему чего-то не хватает. Стоял лютый мороз и ночь темнела, как грех; Зверь вошел в полную силу. Но и я сиял, словно маяк, озаренный светом эгиды, и в моих жилах звенела песнь крови. О милости не просили, не молили о пощаде, мой долг повис над нами топором палача, и за спиной у меня встала бледная тень – наделенная красотой бесконечных зим и темных рассветов.
– Мой лев, – шепнула она.
Клянусь, я чувствовал их, моих ангелов. Ощутил любовь, тепло.
И с ними я был неуязвим.
Увы, непробиваема была и шкура моего врага. Я уже много лет не встречал такого противника: старожила Железносерда, принца падали. Его кожа встречала мои удары, словно каменная, и Пьющая Пепел чуть не вылетала у меня из рук, и хотя тело вампира с каждым нанесенным мною ударом покрывалось глубокими трещинами, я чувствовал, словно рублю гору. Клинок же врага мелькал, юркий, будто ртуть, и в нем отражался красный свет моей эгиды. Частично он слепил и обжигал Дантона, когда тот приближался, но выпады делать не мешал. Тот разил, как гром, как чудовище, которым и был: жестокий владыка мертвечины, отягощенный веками, которого одной только верой не одолеть.
Пьющая Пепел ударила вампира по горлу, отщепив кусок бледной шкуры, а он ответным ударом рассек мне плечо. На снег и на пылающего льва у меня на груди брызнула кровь. Я потянулся к Дантону в отчаянной попытке взять его за глотку и пустить в ход мой дар крови, но Велленский Зверь знал о судьбе, постигшей Призрак в Красном, знал, что мое прикосновение сулит ему конец. И старался держать дистанцию, кружа змеем и вскидываясь, стоило мне приблизиться. Он чуть не отсек мне ладонь, когда я потянулся к нему.
Дантон с улыбкой погрозил мне пальцем.
– Выучи новый трюк, пес.
– Я не пес, пиявка. В этих жилах течет львиная кровь.
– Ты слаб, де Леон. Так слаб, что даже не уберег тех, кого так сильно любил. И я заставлю тебя смотреть, как заберу у тебя еще одного близкого.
Диор у меня за спиной вскинула сребросталь.
– Я тебе сердце выжгу, сволочь.
Зверь рассмеялся, и мы схлестнулись снова, озаряя ночь искрами и орошая ее кровью. За спиной я слышал крики, рычание и звон: я не знал, как держится Лиат, но рисковать и оборачиваться не хотел. Дантон атаковал снова и снова, рассек мне грудь до ребер, потом еще и плечо – срезал мясо с кости, и левая рука повисла мертвым грузом. В голове звучал голос Пьющей Пепел: звонкий, серебристый, он подгонял меня.
«Они нас знали, Габриэль. К-клинок, что разрубил тьму надвое. Человека, которого боялись бессмертные. Они нас помнили. Даже спустя столько лет».
Посеребренная дама улыбнулась у меня в мыслях.
«И я тоже».
Мы сделали финт, сместились и наконец ударили, вложив все силы. Пьющая Пепел вновь, как когда-то, рассекла тьму надвое, описав дугу промеж сыплющих с неба хлопьев, опустившись на грудь Зверю. Рыча, коварный Дантон невероятно быстро вскинул саблю и отвел удар, и вместо того, чтобы разрубить его давно мертвое сердце, сломанный клинок вошел по рукоять в плечо. Зверь заорал от боли, щеря окровавленные клыки. Я угодил в западню: как и топор Сирши на стене Сан-Гийома, мое оружие застряло в каменной плоти, и рука вампира сомкнулась у меня на запястье. Его когти со свистом устремились к моей глотке; Диор выкрикнула мое имя, а я в последний миг вырвался и отпрянул. Когти Дантона полоснули мне по челюсти, и я упал на хрустнувший под моим весом лед.
Зверь навис надо мной и, задыхаясь от боли, потянул из плеча Пьющую Пепел. От прикосновения к эфесу его руки обуглились, и он с грязным ругательством швырнул меч во тьму. А после атаковал, метя саблей мне в грудь. Я откатился в сторону и лягнул его серебряным каблуком в колено; слух мне обласкали хруст и ругательство. Однако Дантон продолжал рубить, ослепленный светом эгиды, собственной яростью, и наконец попал – пронзил мне бицепс, пригвоздив мою левую руку ко льду. Взревев от боли, я свободной рукой потянулся к его горлу. Мы щерили клыки, боролись, шипя сквозь стиснутые зубы. Мне хватило бы всего на миг, на секунду взять его за глотку.
– Убью, уб-блюдок, – сплюнул я.
– Ублюдок? – улыбнулся Дантон, нажимая на саблю. – Нет, полукровка, я не ублюдок. Я крови Восс, крови королей. Я принц в…
Вампир всхрипнул, когда Пьющая Пепел вонзилась ему в спину. Выпучил глаза, уставившись на обломанный кусок звездной стали, торчащий у него из груди, в недоумении: как это Пью пробила его плоть?
И все же он был сыном Фабьена Восса, старожилом Железносердом и, сволочь такая, не помер. Он зарычал на девочку, ранившую его, – на Диор, что вором в ночи подкралась к нему сзади. Задыхаясь, она, растрепанная, скользкими от крови руками вытащила клинок из его спины. Быстрый, как змея, в ярости он кинулся было на нее…
…и запнулся, когда рана в груди задымилась. Дымился и клинок Пьющей Пепел – так, словно кровь на нем горела. Тогда я и понял, что это не его кровь, а ее – Диор своею кровью из рассеченных ладоней, кровью самого Спасителя смазала обломанное острие.
Дантон схватился за грудь, из которой полыхало пламя, а вопль, что рвался из его глотки, доносился из самого чрева ада. Диор ударила еще раз, потом снова. Отнюдь не мастерски, зато очень быстро, и Пьющая Пепел, выкованная в давно минувшую эпоху руками легендарных кузнецов, благословленная кровью Грааля, рассекла вампиру горло. Зверь отшатнулся, попытался закричать, выругаться, молить, но его уже охватило пламенем. Его плоть обращалась в пепел. Он запнулся, упал на лед, и его тело содрогалось, будто тварь внутри него – ужасный дух, что бесчисленные годы двигал трупом, – отказывалась покидать разбитую оболочку. Но огонь уже овладел его шкурой, а страшное время – плотью. И когда Зверь издал последний хриплый, исполненный ужаса вой, то жуткий император самой преисподней – очень на то рассчитываю – прибрал его сраную никчемную душонку.
Я насилу поднялся, дрожа и глядя на окровавленную беспризорницу.
– Великий Спаситель, – прошептал я.
– Льстец, – охнула она.
Так Велленский Зверь пал.
XXIII. Воссоединение семьи
– Тьму позади нас огласил вопль и звук, с которым кипит на огне жир. Диор бросила мне Пьющую Пепел, эфес который был скользким от ее крови, и мы обернулись на нечестивый вой. От ожидавшего нас зрелища глаза у меня полезли на лоб.
– Шило мне в рыло, – еле слышно произнес я.
Лиат по-прежнему отбивалась от высших вампиров, одна против десяти. Одолеть такое множество сильных врагов помогло бы разве что чудо, и в ту ночь чудеса на Мер так и свершались одно за другим. Черные волосы Лиат пропитались кровью, кафтан и сама ее бледная кожа были разодраны когтями нежити, и все же она будто… побеждала.
От Маартена Мясника остался ворох пепла в дымящейся кольчуге. Красная Рошин лишилась руки, а оставшейся зажимала выпадающие из рассеченного живота внутренности. Ливиана лежала, скорчившись, в снегу и цеплялась за дымящийся обрубок предплечья. Я восхищенно наблюдал, как Лиат оторвала мальчишку Хвата ото льда, схватив его за глотку, а он визжал резаным поросенком. Его светлый наряд покрывали алые пятна, и у меня внутри все запело, стоило расслышать знакомый звук и уловить знакомый запах, с которыми кипит кровь.
– Сангвимантия, – прошептал я.
Мальчишка снова завопил и задрыгал ножками, раззявив от боли рот. Он хоть и был Железносердом, пальцы Лиат все глубже уходили в его чернеющее горло; мрамор обращался в пепел, кровь вылетала через глаза клочками красного пара.
Из снега на Лиат с рычанием вылетел престарелый помещик, и ей пришлось отшвырнуть мальчишку в сторону, так и не добив его. Правда, на лед он рухнул с воплем, в конвульсиях, а из его истерзанного горла валил красный дым.
– Мой принц… – прошептала Ливиана.
Высшие вампиры обернулись на ее голос, взглянули на останки Зверя у меня за спиной. Я же неспешно двинулся в их сторону по льду; Лиат, тихо и злобно зашипев, попятилась от света моей эгиды. Враг моего врага был для меня очередным врагом, и в битве я ни за что не встану плечом к плечу с вампиром. Но раз уж эта нечестивая сучка собиралась расправиться с парочкой пиявок, пока я кромсал остальных, то ладно, пусть.
Железносерды затрепетали, глядя в немом изумлении на останки владыки. Гадая, биться им или же удрать во тьму.
– Господь – щит мой нерушимый!
Этот крик разнесся над застывшей Мер, тьму вдалеке озарил огонек, и в нашу сторону, освещая ночь, устремился серебристо-голубой свет, которого я так давно не видел. Я покрылся мурашками – но не от холода, а при виде Девы-Матери, Спасителя, ангелов воинства небесного, медведей, волков и роз, покрывающих тела от пояса до горла. Этой священной магии, сотворенной Серебряными сестрами. Брони угодников-среброносцев.
С севера по льду к нам бежали четверо, и священный свет горел на их коже подобно призрачному пламени. В руках они сжимали сребростальные клинки, а в их глазах полыхал яростный, дикий огонь.
– Чтоб мне провалиться… – еле слышно произнес я.
Железносерды, видя несущихся на них с тыла угодников и нас с Лиат по бокам, переглянулись напоследок и сделали свой выбор. Их жуткий предводитель погиб, преимущество они утратили, а коли ты дурак, то вечно не проживешь. Они шмыгнули в самую гущу тьмы, довольные тем, что проживут еще ночь. И хотя мне претило отпускать, я все же испытывал мрачное удовлетворение при мысли о том, какие новости доставят они Вечному Королю: добыча упущена, замысел нарушен, младший сын убит. И я, покрытый кровью и пеплом Зверя, пообещал чуть слышно: «Это только начало, Фабьен…»
– Иди с-с-с нами, дитя.
Я в недоумении обернулся: Лиат в маске с кровавой пятерней протягивала Диор руку. Диор же глянула на меня и вскинула кинжал из сребростали. Я чуть не засмеялся.
– Да ты шутишь.
Небо над нами рассекал снежный ястреб, а по земле к нам бежали угодники. Лиат вперила в меня взгляд бледных и безжизненных, сощуренных от света эгиды глаз.
– Во вс-с-сей империи ес-с-сть лишь одно мес-с-сто, где девочке ничто не угрожает, и это не ветхие залы вашего никчемного орд…
– Сука, – со вздохом произнес я, – закрой щель.
Я выставил перед собой Пьющую Пепел, клинок которой был весь в крови.
– Если ты думаешь, что я протащился через пол-империи, убивал священников и терпел пытки инквизиторов, отбивался от орд нежити и бежал из самой гущи прокаженного леса, дрался с принцами вечности и сожрал сраной картохи на свой вес, просто чтобы в конце отдать девчонку тебе, то ты еще безумней, чем этот меч, вампир.
«Чик-чик, – шепнула Пью. – И кровь, кровь, кровь».
– Ты даже не предс-с-ставляешь, что эта девочка так…
– У этой девочки есть имя, – отрезала Диор. – И она вообще-то тут стоит.
– Габриэль! – окликнули меня издали.
– Они не понимают, кто ты, – прошипела Лиат, поглядывая на приближающихся угодников – Молю, идем с-с-с нами, дитя. – Она так и тянула к ней бледную руку. – Идем с-с-с нами или умрешь.
Диор скривилась и покачала головой.
– Вы, уроды, убили Рафу, Сиршу, Бэллами и сестру Хлою. Я, может, плохо разбираюсь в законах угодников, но быстро учусь и усвоила вот что: яд нежити со словами втечет тебе в уши.
– Габриэль! – снова позвали меня издали. – Диор!
– Глупцы, – сказала Лиат. – Глупцы…
Серебряный отряд достиг нас, овеянный божественным светом. Оказавшись в меньшинстве, раненная, но отнюдь не глупая, Лиат зарычала, закуталась в разодранный кафтан и разорвалась на вихрь кроваво-красных мотыльков, которые взмыли ввысь, навстречу падающему снегу.
– Благая Дева-Матерь… – прошептал один из угодников. – Что это?
Их явилось четверо, облаченных в серебро, раздевшихся на холоде по пояс. Одного я видел впервые – паренька зюдхеймца, темнокожего и черноглазого, – а вот прочих помнил еще по дням своей славы. Здоровяк де Северин, на груди которого сиял медведь крови Дивок, глупо улыбался. Мелкий проныра Финчер блеснул разноцветными глазами, вскинул вилку для мяса, которую подарила ему бабуля, и с проказливой улыбкой на губах раскрутил ее на пальцах. Однако лучше прочих я знал последнего.
Он постарел еще больше, совсем исхудал; волосы, которые прежде походили на грязную солому, совсем поседели. Но в атаку он бежал со всей верой и яростью, держа в единственной руке длинный меч, а его единственный глаз пылал праведным гневом.
– Серорук… – прошептал я.
– Габриэль де Леон, – выдохнул мой старый наставник. – Во имя Девы-Матери и семерых мучеников, вот уж не думал снова тебя увидеть…
– Как, во имя Господа, вы нашли нас?
Он вскинул руку, и на предплечье ему опустился снежный ястреб, круживший до того в вышине.
– Старина Лучник умер пару лет назад. Это Зима. Она следовала за вами с тех самых пор, как вы достигли Авелин.
– Но почему вы стали искать нас? – спросила Диор.
Я кивнул в ее сторону.
– Это Диор Лашанс. Она…
– Мы знаем, кто она такая, – перебил меня Серорук.
– Габи? – раздался безумный окрик. – Диор?
У меня сердце упало и перевернулось, а у Диор зажегся взгляд, и вместе с ней мы обернулись. Вниз по замерзшему берегу реки, запинаясь, бежали с ружьями наперевес серебряные сестры, и среди них я заметил ту, кого уже не чаял увидеть.
– Сестра Хлоя! – выкрикнула Диор.
Девчонка, хромая, побежала Хлое навстречу, а малютка сестра, оскальзываясь на льду, устремилась к ней. Диор не сумела вовремя остановиться и налетела на Хлою, – обе повалились в снег, смеясь и плача. Хлоя шептала: «Merci, o merci, Господи Всемогущий…»
– Добрую сестру доставил в монастырь один речник, несколько недель назад, – пробормотал Серорук. – Нашел ее на берегах Вольты, полуживую, замерзшую. Он оказался человеком богобоязненным и взял на себя труд вернуть ее к нам. Мы уж думали, Хлоя не выкарабкается, но вера в ней горит жарко. Едва придя в сознание, сестра поведала нам о ваших совместных странствиях, что вы с девочкой, возможно, еще живы. Вот мы и послали соглядатаев на ваши поиски, стеречь все пути, по которым вы могли бы двигаться.
Я с улыбкой посмотрел, как Диор и Хлоя катаются в снегу, и в груди у меня потеплело.
– Это правда, Габриэль? – спросил Финчер. – То, что Хлоя рассказала нам о девчонке?
– О том, что она и впрямь Грааль святой Мишон, – пояснил де Северин.
Я взглянул на останки Дантона и покачал головой.
– Ее кровь спалила принца вечности дотла, возвращала людей, стоявших на пороге смерти. Если она не то, чем ее считает Хлоя, то иного объяснения виденному у меня нет.
– Слава Спасителю, – прошептал Финчер, осеняя себя колесным знамением.
– Грядет конец мертводня, – еле слышно проговорил де Северин.
– Возможно, – вздохнул я.
– Рад снова тебя видеть.
Я стиснул зубы, глядя на Серорука. Встретившись с ним после стольких лет, я даже не знал, что чувствовать. Этот человек был мне учителем. Он спас мне жизнь, а я спасал его. И хотя во дни славы своей я превзошел учителя, всякий сын отчасти навсегда остается в тени отца. Но нас по-прежнему разделяла пропасть. Серорук был среди тех, кто приказал мне бросить Астрид, кто осудил меня за отказ, кто выгнал меня и мою любимую во тьму и холод. Я помнил слова Аарона и как никогда сознавал: каждое мгновение жизни вело меня к этому; я столько вытерпел и потерял только затем, чтобы доставить Диор в Сан-Мишон, но все же …
– Жаль, не могу сказать того же, брат, – пробормотал я.
– Не брат, – поправил Финчер. – Больше не брат. Серорук теперь настоятель, Габи.
Я вопросительно взглянул на старого наставника:
– Халид?
– Жажда в нем заговорила слишком громко. – Серорук осенил себя колесным знамением. – Четыре года назад он прошел Красный обряд. Бог ниспослал ему мужество принять смерть угодника.
– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем, да?
– Тебе удалось!
Я запыхтел, когда на шею мне бросилась Хлоя: обняла она меня совсем не как сестра Серебряного ордена, и все же я с улыбкой подхватил ее. Легшая мне на сердце тень от встречи с братством, которое когда-то меня предало, рассеялась – я рад был снова видеть Хлою живой. Она же расцеловала меня в щеки, мараясь в крови и пепле, а глаза ее сверкали ограненным хрусталем.
– Я знала! – прокричала она, смеясь и плача одновременно. – Разве не говорила я тебе много лет назад? Я сказала это тогда и повторю сейчас: Бог уготовил тебе великие свершения, mon ami. Ты оказал империи услугу больше любого священника, любого рыцаря, героя или императора за всю ее историю! – Он снова поцеловала меня и крепко обняла. – Ты хороший человек, Габриэль де Леон. Самый лучший.
– Сволочь, вот он кто, – осклабилась Диор, хромая к нам.
– Следи за языком, девчонка, – в притворной злости прорычал я. – Я еще должен намылить тебе шею за то, что нарушила слово. А еще ты должна Аарону и Батисту сани и упряжку собак.
Серорук стиснул зубы, глядя вниз по течению реки.
– Сан-Мишон возместит потери владыке Авелин. Можешь поручиться за меня, когда вернешься в шато.
– В Авелин я не вернусь. – Я нахмурился.
Хлоя отстранилась, кивая.
– У Габриэля дела на вос…
– И на восток я не поеду. – Я посмотрел на нее, потом на Серорука и медленно нахмурил брови. – Я еду в Сан-Мишон с Диор.
Хлоя мягко улыбнулась и покачала головой.
– Габи, с нами ей ничего не грозит. Ты и так сделал больше, чем я могла рассчитывать, но дальше тебе не о чем тревожиться…
– Дело вообще не в тревогах. – Я с трудом подошел к Диор и встал рядом с ней. Свет моей эгиды к тому времени погас, и я начинал мерзнуть, но когда девица взяла меня за руку, ощутил в груди огонь. – Я ее не оставлю.
– Все хорошо, сестра, – сказал Серорук. – Наше расставание омрачила туча, но все же Габриэль служил Сан-Мишону долго и славно. Не грех будет пустить его за наш стол на ночь. Уверен, кое-кому из новичков будет радостно воочию увидеть знаменитого Черного Льва из Лорсона.
Не знаменитого, подумал я, а печально известного.
Хлоя поджала губы и кивнула.
– Vris, настоятель.
– Тогда в путь, – проворчал Серорук. – Закат и угодников не ждет.
Серебряные сестры привели запасных сосья, и пока Хлоя бинтовала Диор израненные руки, я обернулся одеялом и приготовился ехать назад на север. Диор уселась на крепкого сивого малого и посмотрела на Мер. На расколотый лед и остывшие останки бессмертных чудовищ, которых ее кровь делала очень даже смертными. Ее кафтан был припорошен снегом и перепачкан, а мне дьявольски хотелось убрать у нее с глаз эту челку.
Вместо этого я с поклоном протянул ей Дантонову саблю.
– На что она? – спросила Диор.
– Победителю – трофеи. Это прекраснейший клинок, с которым будет хорошо упражняться. – Я улыбнулся, и корка крови на щеках у меня треснула. – Нам с тобой пора начинать уроки.
Она осклабилась и, приняв саблю, осмотрела ее.
– Красивая.
– Только руки себе нахер не оттяпай, – предупредил я, протягивая ей ножны.
Диор со смехом уронила голову, и пепельные волосы упали ей на глаза.
– Прости, Габи, – пробормотала Диор. – Прости, что соврала.
– Извинения приняты. Главное – не ври мне больше.
Она вскинула окровавленную правую руку.
– Торжественно клянусь впредь не лгать Габриэлю.
– Славно. – Я поморщился, взбираясь в седло позади нее. – Лихие заезды, когда за тобой гонится орда бессмертных, горячат кровь и всякое такое, но я уже не молод.
– Тросточку подать, дедуля?
– Вот же ты сучка пронырливая.
– Знаешь, отправиться за мной было глупостью. Ты же сам говорил, что лучше уж быть сволочью…
– Это привилегии отцовства. Не повторяй за мной, а слушай, что говорят.
Она слабо улыбнулась, не сводя голубых глаз со льда.
– Merci. За то, что последовал за мной.
– Говорил же: мои друзья – высота, которую я не сдам.
– Так мы все еще друзья?
– Сам не знаю почему, но oui. – Я глубоко вздохнул. – Мы все еще друзья.
Ее улыбка стала шире, шаловливее, и она, привстав, поцеловала меня в грязную щеку.
– А это-то нахера? – пробурчал я.
– Просто так, – соврала Диор.
XXIV. Эта бесконечная ночь
– Он вздымался перед нами, как и в findi семнадцать лет назад, окутанный снежно-серым туманом. Сам я видел его тысячи раз, но знал, что переживает, глядя на эти скалы и выдыхая облачка пара, Диор.Благоговение. Такое, когда отваливается челюсть.
– Твое же шлюхородие, – прошептала она.
Над замерзшей долиной вздымалось семь замшелых столпов, увенчанных знакомыми мне еще по юности обиталищами: Перчатка, оружейная, собор. Я вспомнил проведенные здесь годы: часы в тишине среди пыльных стеллажей библиотеки, пиры в честь побед, хвалебные гимны и редкие моменты блаженства в объятиях той, которую я любил.
Пока все не потерял.
Меня накрыло волной тоски по прошлому, а в сердце просочился яд, это тщетное себялюбивое желание побыть в минутах славы тех времен, когда все казалось проще, а весь мир – ярче, окрашенный розово-красным в залах памяти. Но лишь дурак смотрит на давно минувшее с бльшим теплом, чем на грядущее. А грустную песнь поет человек, сокрушающийся о том, что раньше было лучше.
Финчер рассказал, что оба – и Каспар, и Кавэ – женились и вернулись в Зюдхейм, а тех парней, что вышли нам навстречу из конюшни, я уже не знал. Не знал я и нового привратника, поднявшего нас на облачной платформе, как и сестер, стоявших вместе с Хлоей и поглядывавших на меня искоса, пока мы поднимались со дна долины. Зато они знали меня, Льва, которого страшился мрак, мальчишку, которого императрица собственным мечом посвятила в рыцари, дурака, который увел невесту у Бога. Возвращаясь в это место, я ощущал себя тем, кто нашел старое пальто из юности, натянул его и обнаружил, что оно больше не впору.
Тебе грустно, что молодость прошла.
Ты гордишься, что вырос.
Но главное – тебе неуютно.
– Надо начинать готовить Диор, – сказала Хлоя; голос у нее чуть ли не дрожал в предвкушении. – Ритуал следует провести на рассвете, а сделать предстоит еще многое.
– Что за ритуал? – спросил я. – Где ты его нашла?
– Откопала в недрах запретной секции библиотеки. Древний текст, который открывается крови, записанный одним исследователем истории Грааля, еще до создания империи. Бедный Рафа много лет помогал мне его переводить. – Хлоя осенила себя колесным знамением и понурилась. – Книга очень старая. Станицы такие хрупкие, что рассыпаются в прах от одного неверного касания. Потому-то я и не могла взять их с собой в поиски. Но все сходится. – Она улыбнулась Диор, как дважды гордая мать, и когда мы поднялись к величественному собору, окинула его жестом руки. – Вот тут, в церкви первого мученика потомок Девы-Матери и положит конец бескрайней ночи.
Пыл Хлои как обычно был заразителен: угодники и сестры вокруг нас зашептались, глядя на девицу подле меня со сдержанным благоговением. «Vris».
Диор пораженно глазела на собор. При поддержке Изабеллы ему вернули былую славу, и вот он пронзал небо, словно копье, сложенный из черного камня и сверкающий прекрасными витражами.
– А мне… мне что-то надо делать?
– Возможно, принять ванну? – пожурила ее Хлоя. – А так нет, милая, тебе надо просто быть собой. Господь Всемогущий, Дева-Матерь и мученики сделают все остальное.
Диор обернулась на меня, и я кивнул:
– Ступай с Хлоей. Я буду неподалеку.
Взяв Диор за руку, сестра повела ее по веревочному мосту к женской обители. Серорук же пробормотал, что нам стоит приготовиться к вечерней службе, а поговорим мы позже. Де Северин хлопнул меня по спине, Финчер же осклабился.
– Мы тем временем угостим тебя выпивкой, что скажешь, брат?
– Если дадите мне блузу и новый плащ, я сам проставлюсь, – улыбнулся я.
Братья рассмеялись и отвели меня в казарму, где я смыл с себя кровь и пепел, а после – в оружейную. Серафим Аргайл, как всегда, работал в кузне, в окружении своих чернопалых. Он состарился, но все еще был широк в плечах и усерден в работе: удерживая новый клинок железной рукой, он бил по нему молотом. Серафим кивнул в знак приветствия, но мне, похоже, не обрадовался, даже спустя столько лет; пятно греха моего не смывалось так просто. Впрочем, и взять новую одежду Аргайл не мешал.
Я огляделся. Вновь увидел след денег, коснувшихся и стен, и работы: Сан-Мишон опять обрел великолепие. Правда, он при этом опустел даже сильнее, чем в дни моей юности. Бледнокровок в его рядах всегда было мало, но казалось, война отразилась на жизни здесь, как и всюду в Элидэне.
Когда я закончил, солнце уже садилось, и колокола созывали всех на вечернюю службу. Я знал, что на рассвете мне нужно будет посетить Ритуал, но явиться на молитву вечером духу не хватило. И тогда я под любопытными взглядами поваров прихватил бутылку из трапезной и отправился в библиотеку. Там какое-то время побродил среди полок, прикладываясь к горлышку и размышляя о прошлом. Под ногами у меня раскинулась большая карта империи: по всем пяти странам державы кровавыми пятнами растеклись волки Честейн, медведи Дивок и вороны Восс.
Каким будет мир, думал я, если завтра и впрямь вернется солнце.
Что, если оно того все-таки стоило?
Господи Всемогущий, я уже и не помнил цвет неба…
Потом я прошел в запретную секцию, тяжело ступая по половицам обутыми в старые сапоги ногами. Попетлял лабиринтом пыльных стеллажей, книг, свитков и диковинок. Я помнил, как пахло кровью в ночь, когда я впервые пришел сюда, и, огибая последний поворот, по привычке ожидал застать любимую в комнате, где мы впервые заговорили, впервые поцеловались и впервые согрешили. Но я, конечно, не нашел ничего – если не считать длинного стола, за которым мы сидели годы назад, глядя друг другу в глаза и отдаваясь тому, что привело нас к падению.
На столе лежал том толще моего бедра, окованный потемневшей латунью. Он был так стар, что кожа выцвела до серости, а пергамент от бессчетных лет побурел. Книга чуть ли не на глазах разваливалась, но строчки все еще читались: они поблекли, oui, но не пропали. Странная форма бессмертия, понял я. Поэмы, рассказы, мысли, застывшие во времени. Вот оно, простое чудо книг.
Я провел пальцем над страницей, едва касаясь вьющихся, сплетенных букв. Ни слова мне было не знакомо, кроме одного.
Аавсунк.
Я вспомнил, как в Винфэле Рафа объяснял значение слова: оно переводилось со старотальгостского как «суть». Сущность, которую первая мученица собрала в свою утробу. Право по рождению, которое Диор теперь несла в своих жилах. Кровь самого Спасителя.
- Из чаши священной изливается свет,
- И верные руки избавляют от бед.
- Перед святыми давший обет…
– …Один человек вернет небу цвет, – пробормотал я.
Колокола пробили окончание вечерней мессы, и я подумал о Диор. Она, наверное, поест в трапезной или уже в обители. И хотя во всей империи не было для нее места безопаснее, чем в стенах Сан-Мишона, на священной земле, а сама она доказала, что запросто может позаботиться о себе, я чувствовал себя неуютно, ведь на какое-то время упустил ее из виду.
Я покинул библиотеку и направился к женской обители, но ноги сами понесли меня к огромному гранитному шпилю и витражам в сердце монастыря. Я миновал фонтан с ангелами – Кьяра и Рафаил, Санаил и мой тезка Гавриил, – и рассветными дверьми вошел в лоно собора святой Мишон. Пройдя по проходу и влив в себя остатки водки, я сам не заметил, как оказался пред алтарем. Там, где Астрид нанесла мне эгиду, где я принес клятвы, которые потом же нарушил. Поднял взгляд на Спасителя на колесе, побарабанил пальцами по рукояти Пьющей Пепел. Выронил бутылку, и она покатилась по каменному полу.
– Ты все еще не брат мне, сволочь, – сказал я. – Но надеюсь, кровь твоя несет истину.
– Как Астрид?
Обернувшись, я увидел поднимающегося по винтовой лестнице из святилища под алтарем Серорука. Ну конечно, теперь он произносил речь на мессах – должно быть, он внизу переодевался. На нем была одежда угодника, а глаз налился кровью от причастия, которое старик с братьями принимал по вечерам; дыру на месте глаза, выбитого Лаурой Восс, все так же прикрывала полоска чернойкожи.
– Сестра Саваж передала мне, что вы с ней обвенчались.
Я взглянул на своего старого наставника и заплетающимся языком спросил:
– И что такого?
– Она сказала, что у вас дочь. Пейшенс? – Серорук покачал головой, вперив в меня взгляд единственного глаза. – Благодарение Богу и Деве-Матери за маленькую милость, что она не родилась сыном. Привести в этот мир еще одного бледнокровку…
– Избавьте меня от этой проповеди, настоятель. Я не настолько пьян.
Не раскрывая рта, он облизнул клыки и спросил:
– Ну и как она? Твоя прекрасная жена?
– Я думал, что тебе плевать, старик.
– Астрид Реннье пять лет была мастером эгиды Сан-Мишона, Габриэль. Я знал ее не хуже прочих и лучше многих. Само собой, мне не плевать.
– Так не плевать, что ты, не задумываясь, вышвырнул нас на холод?
– Я задумывался и много, – сверкнув глазом, сказал Серорук. – В первую очередь о том, что вы оба знали о греховности своих поступков, но все равно их совершили. Во вторую – о том, что ты врал мне с первой же ночи, как затащил ее в постель. И наконец – о том, какой же я был дурак, что доверял тебе. Я думал, годы, прошедшие с тех пор, остудили твою голову, но теперь вижу: это пустые фантазии. – Он смерил меня взглядом и покачал головой. – Ты ничуть не изменился.
– Что же мне было делать? Простить? Забыть? В пекло. И тебя туда же. Вы отвернулись от нас. После всего, что мы сделали.
– Я уже говорил тебе и скажу снова, – произнес Серорук. – Только дурак играет на краю пропасти, но лишь князь дураков винит других, когда падает. Твой уход дорого обошелся нам, Габриэль. Положение становится все хуже, а наши ряды редеют с каждым годом. Тео Пети, Филипп Олен, Филипп Клемент, Алонсо де Мадейса, Фабро…
Читать бесплатно другие книги:
