Империя вампиров Кристофф Джей
– А ты… – Мальчишка неуверенно откашлялся. – Ну, то есть, у тебя когда-нибудь…
– Осторожней, мальчик, – прорычал я. – Ты подошел опасно близко к берегам острова, который всем известен как Не-Твое-Собачье-Дело.
– Любовь бывает разная, Диор, – сказала Хлоя. – Если я правильно тебя поняла, то любви мужчин я предпочла любовь Всевышнего.
– Ты не… жалеешь?
– Женщина, не видевшая ночи, не может тосковать по лунам.
– Ну ладно, а ты разве не… воображала ничего?
Хлоя искоса глянула на меня. Оба мы понимали, по какому тонкому льду она сейчас ступает. В ее голосе, когда она заговорила, я уловил нотки холодного гнева:
– Вожделение – не грех, если только не поддаваться ему. Но я уверена, что отец Рафа согласится: любовь Господа нашего переживает любые влечения плоти.
– Верно. – Старик пожал плечами. – Хотя мне их и хватает.
Четыре пары глаз уставились на священника. Четыре пары бровей взметнулись к самым небесам.
– Не хватает в том смысле… – Священник неопределенно махнул рукой, поправил очки на носу и взглянул на барда. – Не поможешь старику, Беллами?
– Как… пустыне не хватает дождя?
Рафа вздрогнул.
– Немного затасканно.
– Как рассвету не хватает заката? – Беллами сел прямее и щелкнул пальцами. – Нет… как женщине с большой грудью не хватает сна на жив…
– Бушетт, сука, молчи.
Диор посматривал на священника с лукавой улыбочкой.
– Отец Рафа… так вы…
– Я не всегда носил рясу, Диор. – Старик тепло улыбнулся. – Некогда я, как и ты, был молод. Однажды даже чуть не женился.
– Как ее звали, отче? – спросил Беллами.
– Айласа. – Священник поднял взгляд к темному небу. Имя он произнес, будто выдохнул сладенький дымок. – Охотница, продававшая пергамент в Сан-Гийом. Когда мы повстречались, я еще был аколитом и обета дать не успел. Мы полюбили друг друга – да так глубоко и внезапно, что я даже испытал искушение оставить все, чему учился. Впрочем, Айласа видела, как я мучаюсь, разрываясь между любовью к ней и к Господу. Тогда она сказала: ни один цветок не расцветет на двух клумбах. И все же я не мог решиться. Но однажды она поцеловала меня на прощание, ушла охотиться и больше в Сан-Гийом не вернулась. Я искал ее многие месяцы, прошел многие мили, однако больше я своей милой Айласы не видел.
Беллами шмыгнул носом и потянулся за лютней.
– Цветок не расцветет, коли растет он на двух клу…
– Сука, Бушетт, даже не думай…
– Как грустно, – пробормотал Диор, глядя на священника. – Соболезную вам, Рафа.
Старик улыбнулся.
– На то была Божья воля. Женись я на Айласе, я никогда бы не списался с сестрой Хлоей и не нашел тебя, Диор. Добрая сестра права: любовь Бога подкрепляет меня даже тогда, когда не выжила бы смертная привязанность. – Сморщенной, покрытой пигментными пятнами рукой он стиснул висевшее на шее колесо. – Эта слабая плоть истаивает очень уж быстро, дитя мое, а вот любовь Господа – она всегда свежа. Она же и проведет меня в царствие небесное.
– Как-то это все-таки отдает садизмом, нет?
Рафа удостоил меня снисходительного взгляда.
– Что именно, шевалье?
– Сначала тебе посылают вожделение, потом не дают его утолить. Смотреть смотри, а руками не трогай. Пробуй, но не глотай. Зачем дразнить?
– Чтобы испытать нашу веру, конечно же. Проверить, достойны ли мы царствия небесного.
– Так ведь Он всевидящ, разве нет? Всеведущ. Бог же знает, пройдешь ты испытание или нет, еще прежде, чем пошлет его тебе. А если поддашься искушению? Он проклянет тебя и сожжет. Сам же тебя подставляет, а потом нагло спрашивает за Свои же проделки?
– Пути Господа для смертных неисповедимы, угодник.
– Мудрый никогда не винит клинок, священник. Он винит кузнеца.
– Любовь родительская порой сурова. У тебя есть дочь, так? Готов поставить все сокровища короны до последнего полурояля, что ты любишь ее больше всего на свете.
– Еще бы.
– Ты когда-нибудь в чем-нибудь отказывал маленькой Пейшенс? Когда она со слезами просила сластей до ужина? Бил ее по рукам, чтобы не тянулась к огню и не обожглась? Боль, что ты причинял ей, происходила из чистейшей любви, пускай в то время твоя дочь этого не понимала. Но ты причинял ей муки ради ее же блага.
– В детстве отчим лупил меня почем зря, священник. Если я чему и научился после этого, так это ненавидеть его. – Я вперил в старика сердитый взгляд. – Если мужчина поднимает на ребенка руку и называет это любовью, ниже его просто нет никого. А обожать себя превыше прочих требует лишь самый худший из тиранов. – Я покачал головой и смерил его взглядом. – Колесо у тебя на шее во мраке не согреет, священник, никогда тебя не полюбит. И пусть оно из серебра, но настанет ночь, и ты поймешь, как же мало оно стоит.
Тут Диор посмотрел на меня: его голубые глаза скользнули по моим татуировкам. Казалось, он хочет спросить о чем-то, как вдруг…
– Хлоя!
Я вскинул голову, заслышав оклик издалека, и сощурился во тьме. По заснеженному склону тенью на сером фоне скакала Феба. А позади нее…
– Сирша? – позвал в ответ Диор, садясь прямо.
Рубака мчалась к нам и махала рукой. Я спрятал карту, бутылку и спрыгнул с ветки, побежал ей навстречу. Остановившись и тяжело дыша, она согнулась пополам: ее грудь вздымалась и опадала, точно кузнечные меха. Казалось, рубака прибежала сюда от самого Алета.
– Беда?
Девица кивнула, хватая ртом воздух.
– Энтот твой… к-костлявый принц…
В животе у меня запорхали крошечные ледяные бабочки.
– Дантон.
– Едет сюды, – пропыхтела Сирша. – Покамест в паре миль к югу. Десяток людей и коней.
– Коней? – встрепенулся Беллами. – А я-то думал, твари земные и птицы небесные боятся нежити.
– Кровь, – сказал я ем. – Если три ночи подряд пить ее, то станешь рабом воли своего хозяина, сколько ты его ни бойся. Дантон к этому времени мог поработить уже сотню человек и коней.
– Их не так много. – Сирша выпрямилась и посмотрела на Хлою. – Но и не мало.
– Габи? – обратилась ко мне Хлоя. – Будем биться?
Я посмотрел на старого друга. Она, широко раскрыв глаза, стояла в снегу, вместе со своим разношерстным отрядом: рубака, бард, священник и зверушка. Правду сказать, никто из них не был мне важен. Кроме Хлои. Но, в конце концов, за спиной у нее стоял тот, кого она готова была защищать от любого зла. Мальчишка.
Моя наживка.
Как я и рассчитывал, он привел Дантона ко мне. У вампира какой-то десяток людей, так что у меня приличные шансы ухватить его за глотку, вернуть ему и его семейке кровавый должок. И чем дольше мы бежим, тем больше у Дантона времени сколотить такое воинство, с которым мне уже не справиться. Бродячие порченые, наемники, другие высококровки, ищущие расположения Вечного Короля… Лучше ударить сейчас, пока есть кем пожертвовать. В бандольере полно серебряных бомб, а свет веры двух священников будет слепить кровососа. Хлою я бы защитил, а до остальных – какое мне дело? Кто они мне?
Ничто.
Ничто и никто.
Но вот мальчишка, моя приманка… Его кровь стягивала края разодранных глоток. Горела в пастях порченых и жгла их. Много лет мне была известна истина: нет никакой волшебной серебряной пули, божественного пророчества или сраной серебряной чаши, которые положили бы конец этой тьме.
Тьма – наше здесь и сейчас, а заодно будущее и вечность.
Разве нет?
Я посмотрел на небо и попытался вспомнить, каково это – видеть там, вверху, звезды. Я смутно помнил их еще по юности, как они алмазами спали в колыбели полночных рук небесных. Теперь же на небосводе царила темень, и только тускло-красные полумесяцы освещали мне путь. Впервые за долгое время я усомнился.
– Габи? – теряя выдержку, спросила Хлоя. – Будем биться?
– Нет, – вздохнул я. – Побежим.
XI. Черная корона
– Скачите к реке!
Ветер хлестал нас по коже. Снежинки секли по глазам. Шлюха мчала, словно машина из мускулов и костей, и я вырвался вперед, стараясь только не сильно удаляться. Охотничий фонарик у седла мотало из стороны в сторону; его свет мерцал, отбрасывая кобыле под ноги безумные тени. Сразу за мной скакали Хлоя с Диором, потом Сирша с Рафой и наконец в хвосте – Беллами. От холода перехватывало дыхание, но мы неслись, словно от этого зависели наши жизни. Словно за нами гнался сам дьявол. Ведь так оно на деле и было.
И он настигал нас.
Трижды услади язык мужа или женщины кровью вампира, и они станут рабам. Не какими-то там голыми холопами, гнущими спину и без надежды: им передастся капля силы хозяина, и прочие люди станут им не чета. Кони и собаки не сильно отличаются от людей, разве что первые привыкли умирать с достоинством, а последние – ожирев и обрюзгнув. Где Дантон набрал животных и людей, я не знал, но это не имело значения. И того и другого у него оказалось в избытке: десяток крепких бойцов, чьи порабощенные сосья скакали так бодро, как нашим и не снилось. А за ними ехал младший сын Вечного Короля, обнаглевший от безнаказанности подонок, убежденный, что родился править.
Велленский Зверь.
После того как я покинул Гахэх, он вернулся к городу за каретой. Вот только сейчас ее тянули не трупы убитых девочек, а четверка резвых сосья. Глаза лошадей горели красным, на губах пузырилась кровавая пена. Оставалось надеяться, что жители Гахэха отдали Дантону все без сопротивления и что, торопясь отомстить мне, он не стал задерживаться ради бойни.
Надежда, впрочем, была крохотной.
Сворачивать с дороги в темноте мы не рискнули: угоди лошадь Хлои в кроличью нору или запнись о корягу, и все – конец. Вот мы и громыхали по раскисшей дороге, меж мертвых деревьев. Я глянул на серебряную сестру и мальчишку у нее за спиной – надежду всего мира в нескольких футах позади меня, – они скакали во весь опор.
– Зачем ты бежишь, де Леон? – окликнули меня сзади. – Я ведь могу преследовать вас вечно.
Ублюдок говорил правду: на такой скорости наши лошади продержатся всего несколько миль, а пешком высококровку нам было ни за что не обогнать. Я понятия не имел, далеко ли река и стоит ли до сих пор мост Хэмунна…
Хлоя вскрикнула, прижимая руку ко лбу. Лошадь продолжала нести, но за поводья пришлось схватиться Диору – а заодно придерживать маленькую женщину.
– Сестра Хлоя!
– Он… – Хлоя вздрогнула, ахнув. – Он у меня… в г-голове…
Развернувшись в седле, я увидел его – он несся за нами, точно тень поутру. Глаза красные и полные, как детские могилы; острые зубы сверкали, обнаженные в кровожадной улыбке. Дантон высунулся из окна кареты, и ветер трепал его волосы. На козлах сидела темнокожая девушка с красивыми зелеными глазами. На подбородке у нее алела бледная полоска крови. Это была прислужница из «Идеального мужа». Имя ее вспоминать я не захотел.
– Закрой мысли, Хлоя! Думай о чем-нибудь, гони его прочь!
Она схватилась за семиконечную звезду на шее.
– Господь – щит мой нерушимый…
Всадники Дантона вырвались вперед, до нас им оставался всего десяток ярдов. Фермеры и каменщики, несколько ополченцев – еще недавно люди, у которых была жизнь, жены и мечты, а теперь рабы его воли. Зажав острыми зубами трубку, я нашарил в бандольере фиал с санктусом. Времени отмерять дозу не было, так что я просто опрокинул его в чашу, развеяв почти все по ветру, и утрамбовал большим пальцем. С полдесятка раз пришлось чиркнуть огнивом – и только тогда наконец удалось, обжигая легкие, сделать неровную затяжку; сила пробудилась во мне, и зверь поднял голову. Сняв с пояса пистолет, я развернулся.
Дантон, видя это, откровенно расхохотался. Пуля против старожила крови Восс, с его-то кожей – это просто верх бесполезности. Но я выбрал иную цель: спустил курок, черный игнис полыхнул, и дуло выплюнуло пулю…
– Прости, дружок…
…прямо в лоб, меж двух больших карих глаз.
Мозг ведущей лошади разорвало, и она рухнула камнем. Следующая с диким ржанием запнулась об нее; Дантон выпучил глаза, и улыбка сошла с его губ, а все его скакуны под хруст упряжи и костей повалились в кучу. Передний край лонжерона вонзился в землю, и ночь огласилась треском дерева; карету подбросило, и она кувыркнулась в воздухе; зеленоглазую девицу швырнуло вперед, словно тряпичную куклу. Я отвернулся, чтобы не смотреть, как она упадет, старался не слышать этого, повторяя себе снова и снова: лучше уж быть сволочью, чем дураком.
Ее звали…
– Лучше уж быть сволочью, чем дураком, – прошипел я.
Ее звали Нахия…
Часть всадников остановилась помочь владыке, но остальные продолжали гнаться за нами. В воздухе засвистели арбалетные болты. Рафа вскрикнул, получив один в лопатку, а Сирша выругалась, когда их лошадь чуть не поскользнулась. Беллами развернулся в седле и выпустил стрелу в ближайшего преследователя. Тот покачнулся и сплюнул кровь, но из седла не выпал. Сверкнул кинжал, и пронзенный им в горло товарищ первого наездника, полетел, кувыркаясь, в снег. Сирша выхватила еще нож.
– Далеко до реки? – задыхаясь, спросила Хлоя.
– Впереди холм Хэмунна!
Я достал из бандольера флакон, сорвал с него зубами печать и метнул склянку в преследователей. Серебряная бомба взорвалась с ослепительной вспышкой, и ездоков выбросило из седел. Но им на смену спешили другие, тогда как вдали, среди остановившихся у обломков кареты…
– Сука, – прошипел я.
– Га-а-аби-и-и!
– Да вижу я его, Хлоя!
– Нет, Габи, впереди, впереди!
Наши лошади исходили пеной, сердца грохотали, но когда мы обогнули холм, то увидели впереди берег, что обрывался на десять футов вниз, и темные воды реки Дилэнн. Причальные камни никуда не делись и стояли, облепленные зверомором, но дальше…
– Матери-луны, мост разрушен! – прокричала Сирша.
– Не останавливайтесь! – проревел я.
– Но, Габриэль…
– Я задержу их, Хлоя! СКАЧИТЕ!
<>Я натянул поводья, приказывая Шлюхе замедлиться, и обнажил меч. Пьющая Пепел сверкнула в свете фонаря: посеребренная женщина на эфесе как будто улыбнулась, и металл запел у меня в голове – куда уверенней, тверже, почти как встарь.«О милосердии не просят, Габриэль. Да мы его и не окажем».
Приблизился первый раб – ополченец с длинным ясеневым копьем и в крепкой кольчуге. Я перерубил копье надвое, а бойцу выпустил кишки. Беллами заулюлюкал, а Хлоя прокричала: «Держись крепче, Диор!». Мальчишка завопил, когда лошади сиганули в быстрину. Мимо пронеслось трое всадников: одного я сшиб с седла, второму отрубил руку по плечо. Запыхтел, когда в ребра мне вонзилось копье, пробив кожу пальто, мясо и кости, да еще и провернулось внутри.
«В юности ты был куда резвее, Габриэль».
Обливаясь кровью, я рубанул по тому, кто меня пронзил.
– Тебя, с-сука, забыли спросить, Пью!
«Нужда возникнет, и будешь пользоваться мной как тростью?»
Раб издал булькающий звук, когда я вогнал Пьющую Пепел ему в горло: клинок чиркнул о хребет, и в темноту ударил двойной фонтан крови.
«А, вот так-то лучше, нам-много лучше. Вжик-вжик, чик-чик, и все красным-красно».
Схватившись за горло, мечник рухнул на дорогу… по которой на меня опять летел он, словно черная тень, уже без улыбки. Он обнажил клыки и рычал, являя зверя, в честь которого и получил прозвище.
– Де Леон!
– Габриэль! – взвыла Хлоя.
– Сразись со мной, ты, юнец никчемный!
«Первый из семерых, Габриэль. Первый из с-семерых. Осироти Фабьена, как он осиротил тебя».
Я слышал крики. Впереди меня ждало отмщение, за которым я и пришел на север, в эту тоскливую зиму; а за спиной – возможность покончить с этим всем, раз и навсегда.
Взгляд – на врага. Сердце – с другом.
Нечего и выбирать.
«На эт-тот раз, клянусь…»
Пьющая Пепел умолкла, когда я спрятал ее в ножны и ударил Шлюху пятками в бока. Кобыла взяла с места в карьер, дыша горячо, словно печь. Я-то думал, что у самого берега она заартачится и мне придется либо силой принуждать ее прыгать в воду, либо же самому сигать в поток, но она с бесстрашием, какого я еще не встречал у лошадей, неслась прямо к разрушенному мосту. И когда она отважно прыгнула в пролом, в быстрые черные воды следом за Хлоей и остальными, я ухватился за ее гриву и шепнул:
– Надо бы придумать тебе кличку получше, милая…
Мы нырнули, и мир помутнел. Вода оказалась такой холодной, что, когда у меня прихватило спину, я чуть не наглотался ее. Но вот я вынырнул, смахнул с лица похожие на плети мокрые пряди волос и через дикую боль втянул полные легкие воздуха. Увидев рядом Шлюху, я по течению поплыл к ней, и тут…
Сверху на меня свалился раб. Он вонзил мне меч в плечо так, что клинок проскрежетал по ребрам. Взревев от боли, я ухватил противника за горло, и оба мы пошли ко дну. Тогда он высвободил меч и снова пронзил меня – на этот раз в живот. Но к тому времени я уже нащупал его глаза и вдавил их, утопив пальцы в череп по самые костяшки; сквозь грохот воды послышались приглушенные вопль и хруст, будто ломались птичьи кости. Раб снова уколол меня, но тут она его оставила – та сила, что ему была дарована и с которой, я, сука, родился. Противник обмяк, вода у моих рук потеплела. Я оттолкнулся и вынырнул.
– Габриэль! – кричала дрожащим от тревоги голосом Хлоя.
Я принялся озираться в темноте и наконец увидел ее чуть дальше по течению: она отчаянно цеплялась за коня, чтобы кольчуга и меч не утащили ее на дно. В глазах Хлои стоял чистейший ужас.
– Диор не умеет плавать!
– Да твое же шлюхородие…
Я отчаянно задергал ногами, пытаясь подпрыгнуть в воде и оглядеться: кругом брызги, острые камни, черные волны… и ни следа мальчишки.
– Габи, ты должен…
Я не дослушал Хлою и нырнул в пенные воды. Кровогимн сдерживал боль от ран, и я плыл, огибая коряги, сквозь могильный холод. Очень долго я видел лишь мрак и сам себе казался безумцем, но вот впереди, за неровным гребнем утонувшего камня мелькнуло нечто бледное. Оскалив клыки и работая ногами, я поплыл туда; сапоги были полны воды, а сердце – надежды. И вот наконец я ухватился за прекрасный кафтан иссиня-черно цвета с серебряным шитьем.
Я вынырнул на поверхность и судорожно втянул воздух. В ушах гудел поток, а кровь из ран в животе и плече расцвечивала черную воду красным, но стоило Диору хватить ртом воздух, как сердце у меня запело. Правда, мальчишка тут же сообразил, где он – по шею в воде, – и от дикого страха изо всех сил стиснул зубы. Он схватил меня за горло и потащил нас обоих, сука, назад.
Диор метался, пиная меня в кровоточащий живот. Мы врезались в подводный камень, и что-то у меня внутри оборвалось. Я попытался схватить Диора и угомонить, но паника держала его крепко. Пальцем он угодил мне в глаз, а каблуком по яйцам; я чуть не упустил его, но, почти ничего не видя, успел схватить за пепельные волосы и вытащил нас. Всплыл и, отплевываясь, поспешил отдышаться.
– Хер свинячий, слепошарый, ты меня по яйцам пнул!
– Я н-не умею… – пробулькал он и снова ушел под воду.
– Хорош дурить и хватайся за меня!
Какое-то время он еще цеплялся вслепую за мою голову, закрывая мне глаза и угодив двумя пальцами в рот. Но я, достойный сын своего отца, обладал его проклятой сверхчеловеческой силой: удерживая судорожно хватающего воздух ртом мальчишку за спиной, я поплыл. Берег был слишком высок, а течение – быстрым, и мы отдались ему, плывя вдоль суши, ища остальных.
А потом вдруг я ощутил его. Мне будто молотом по башке саданули.
Мрак и одиночество, воплощенный кошмар. Бремя веков, омытых кровью, давило на мозг. Я вскинул голову, всмотрелся во тьму и наконец разглядел его, учуял его запах, присутствие: он крался по высокому краю берега, точно отец всех волков. Облаченный в длинный кафтан с шелковыми оборками, кровавый охотник, – он был от нас всего в нескольких футах, но от добычи его отделяли тысячи миль.
Дантон Восс.
Течение несло нас быстро, но он перелетал от дерева к дереву, облизывая зубы-кинжалы и следя за нами большими влажными глазами. Вот и Диор его приметил, и когда вампир протянул к нему руку, мальчишка ахнул.
– Иди ко мне, Диор, – тихо-тихо позвал Дантон.
– Не слушай его, – предупредил я, загребая прочь от берега.
– Иди ко мне.
– Он же Восс, он тебе в голову лезет, – прошипел я, изо всех сил работая ногами, чтобы оставаться на плаву. – Думай о чем-нибудь глупом или вообще ни о чем. Наполни голову шумом, как можно громче.
Вампир не сводил с Диора взгляда черных глаз, и мальчишка весь зажался, прямо окаменел. Но, как ни странно, Дантон щурился и стискивал зубы. Диор смотрел на вампира в ответ, из-за налипшей на глаза вуали мокрых спутанных волос, и я моментально понял, что он – сильнее. Может, в жилах Дантона и текла многовековая кровь, но разум мальчишки оказался для него запертой палатой.
– Так это правда. – Вампир изумленно улыбнулся. – Значит, все правда…
Я отплыл еще дальше, вглубь потока, постепенно подбираясь к северному берегу, а Дантон следовал вдоль течения, пожирая Диора темными глазами.
– Мне нет резону тебе вредить, – заверял мальчишку Зверь. – Клянусь в том своей королевской кровью, мальчик. Мой ужасающий отец велит мне переманить тебя на нашу сторону. На чело твое полагается возложить черную корону и почитать тебя как жреца богов старых. Страх. Боль. Ненависть. Всего этого правителем кошмарным ты должен стать. Склонится пред тобой сам Вечный Король, Диор.
– Яд нежити со словами втечет тебе в уши, – зло бросил я.
– Бестолочь никчемная, – прорычал вампир. – Я плюю на тебя. – Он так и протягивал мальчишке мраморно-бледную руку. – Приди ко мне, Диор, и я покажу тебе жизнь, мечтать о которой ты и не смел.
Мальчишка еще сильней напрягся, и на какой-то жуткий момент я решил, что он вот-вот меня отпустит, но он, захлебываясь, кашляя, приподнялся и бросил, точно плюнул ядом:
– П-пошел на хер.
Губы Велленского Зверя изогнулись в мрачной улыбке.
– Ты забыл «пожалуйста», мой милый.
Дантон уронил руку. Тут его взгляд коснулся меня, и между нами будто встала вся непролитая кровь. Все, что мы сами украли и что потом точно так же украли у нас. Вампир облизнул зубы и обратился ко мне; его слова лились над черным – но расцвеченным повисшими в брызгах радугами – пейзажем:
– Тебе следовало гнить в могиле, де Леон…
Наконец мы прибились к северному берегу, в том месте, где он был пониже, и сумели выбраться на сушу. Я помог Диору – за шиворот протащил его по мелководью и отпустил. Потом обернулся, но Дантона на том берегу не увидел. Осталась его тень: тяжелая и холодная, как вода в реке и кровь, хлеставшая из моих ран. У Зверя в распоряжении была вечность, однако мне он так долго ждать не даст. Другое дело, что он выдал мне еще крупицу правды: знак того, как отчаянно этим сволочам нужен Диор.
Живым…
Я опустил взгляд на дрожащую крысу у моих ног.
– Ты как, мальчик?
– Х-хорошо, – просипел он.
– А выглядишь как дважды растоптанная куча дерьма.
Диор прищурился на меня и закашлялся.
– Хрена там, г-герой.
Я чуть не рассмеялся, дивясь такой наглости.
– С теми, кто спас тебе жизнь, Лашанс, можно бы и помягче.
Поджав губы, он убрал с лица мокрые пряди, но ничего не сказал.
– Этот сраный кафтан чуть тебя не утопил. Отчего ты не сбросил эту хрень?
– Говорю же, – Диор сильно откашлялся и сплюнул, – он волшебный.
Я фыркнул и оглядел край реки: ночь была черна, а над бурным потоком в воздухе повисла холодная дымка. Однако, заметив вдалеке движение, я облегченно выдохнул – вдоль берега брела Шлюха. С нее текло, грива и хвост отяжелели, но с виду кобыла не пострадала: приметив меня на мелководье, она вскинула голову и заржала.
– Вот же сучка везучая…
– Габи? – прокричали издали. – Габриэль!
– Хлоя! Сюда!
Схватив мальчишку за волшебный шиворот, я одним рывком поставил его на ноги. Мы чуть было не попались, но Дантон не смог бы дальше преследовать нас, не отыскав другой переправы. В пальто у меня зияли дыры от ударов мечом, кровь текла по его коже, но сами раны постепенно затягивались. Зато хотя бы трубка все еще была при мне, надежно спрятанная у изгиба…
– Твою же мать… – прошипел я.
Диор, обхвативший себя руками и дрожащий, удивленно моргнул.
– В чем дело?
Я завертелся на месте, чувствуя подступающее уныние.
– Богохульник ты затраханный и говноед! ПРИДУРОК!
– Что такое? – разозлился Диор.
Не знаю, как это вышло. Возможно, ее срезало, когда тот раб насадил меня на сталь, но скорее всего, я потерял ее, когда боролся с этим придурочным мелким говнюком, пытаясь не дать ему нас утопить. Впрочем, причины уже роли не играли.
Я потерял бандольер, а вместе с ним – и черный игнис, запасную пулю, оставшиеся серебряные бомбы и, что самое, самое, самое главное…
– Бог снова кончил мне в картошку.
Я рывком убрал патлы с лица и вздохнул:
– Санктус пропал.
XII. Старые монархи, Новые владыки
– Мы потеряли все оружие, припасы и коней, кроме Шлюхи.
Хлоя вздохнула, уронив голову на руки.
– Тебе и правда лучше придумать ей кличку получше, Габриэль.
Мы сгрудились в неглубоком чреве песчаниковой пещеры, где-то в холмах к северу от Дилэнна. Показалось солнце – точно невеста жениху до свадьбы, и тоже не принесло ничего хорошего. Погода становилась прямо-таки адской, а поесть мы могли только грибы, которые нарыла Сирша. Наконец нас отыскала Феба и, когда хозяйка принялась чесать ей за ушами, заурчала с силой подземных толчков. Нам удалось развести костер, чтобы просушить леденеющие одежды, но на том все хорошее и закончилось. Зато плохое громоздилось кучей трупов до небес.
– Я потеряла свою звезду, – прошептала Хлоя, схватившись за шею. – Что-что, а это…
– А я – санктус, – зло произнес я. – Кистень, серебряные бомбы, пули… все.
Беллами с надеждой и улыбкой оглядел пещеру.
– Ну, хотя бы я лютню спас.
– Ну так, сука, помоги, Бушетт…
Раздевшийся до дерюжных чулок, Рафа дрожал от холода.
– Нам ничего не остается. Нужно ехать в Сан-Гийом.
Читать бесплатно другие книги:
