Империя вампиров Кристофф Джей
– Я не просто так сегодня на мессу не пришел. Не надо мне проповедовать. И даже не думай мазать меня их кровью. Она на твоих руках, не на моих.
– Когда же ты последний раз был на службе, Габриэль?
Я моргнул и нахмурился.
– А какой сейчас год?
– Значит, то, что говорила Хлоя, правда. Ты столь же безбожен, как и кровь в твоих жилах. – Его взгляд упал на бутылку у меня под ногами. – Ты мог быть величайшим из н…
– Я и был им.
– Был, – отрезал Серорук, и в его бледно-зеленом глазу полыхнул огонь. – А сейчас ты кто? Клятвопреступник. Пьяница. Тебе всегда не хватало смирения, чтобы взглянуть дальше собственных желаний. Забыть о гордыне и сделать все правильно. Как-то я сказал тебе: свою историю ты рассказываешь сам. И тебе выбирать, какой она будет. Вот ты и выбрал. – Он снова покачал головой. – Боже, какое же ты принес разочарование.
– Я отдал империи жизнь! – вскричал я. – И все еще отдаю! Я ту девчонку протащил через пол-ада к этим стенам, а мне по-прежнему никакого признания!
– А ты все так же его страждешь!
Мы уже стояли нос к носу, и горечь негодования, что прела столько лет, хлынула наружу, как гной из раны.
– Даже сейчас ты продолжаешь говорить о жертвенности, тогда как завтра этой девочке предстоит заплатить цену тысячекратно выше твоей! Это ей предстоит пролить кровь за империю, а не тебе!
Эхо его голоса прогремело под сводами собора, точно отголосок выстрела.
– Что ты сказал?
Серорук оскалился, потупив взгляд.
– Что ты там, сука, сказал? – громче потребовал я ответа.
– Слишком много, – отворачиваясь, прорычал аббат. – Больше об этом ни слова.
Я в недоумении схватил его за руку.
– Ты мне все…
Серорук высвободился и угрожающе сверкнул налитым кровью глазом.
– Руки прочь, Габриэль.
Мысли лихорадочно завертелись в голове, и я трижды обругал себя, называя дурнем. Вспомнил пыльный том в библиотеке, слово «аавсунк» на поблекших страницах. Вспомнил, как Рафа объяснял мне в Винфэле его значение, но на сей раз в нужном ключе: оно не переводилось как «сущность». Оно означало жизненный сок, кровь. Вот что они собирались пролить во время ритуала на рассвете.
– Вы ее убьете, – прошипел я.
– Такова цена. – Серорук отвернулся, пряча взгляд, и проскрежетал, будто катал во рту мокрый гравий: – Во имя конца бескрайней ночи. Ради спасения империи.
– Хлоя знает? – не веря ушам, спросил я.
– Это она откопала ритуал, Габриэль.
Сердце мне словно раскололи надвое, а в животе все похолодело и обратилось в камень.
– А как насчет Диор? Она знает? Вы ей сказали?
Серорук смотрел на меня озлобленно, однако его молчание говорило красноречивее слов.
– Чтоб меня, – прошипел я. – Чтоб меня, вы этого не сделаете. Ей всего шестнадцать!
– Одна жизнь, – бросил он. – Одна жизнь в обмен на тысячи… да что там, сотни тысяч! Я десять лет посылал людей на смерть, я веду войну с врагом, который не умирает, но оборачивает наших мертвых против нас же. Подумай, скольких страданий можно избежать! Если завтра вправду взойдет солнце, война закончится, Габриэль! Всякий холоднокровка по всей стране – что порченый, что высший – обратится в пепел от одного удара клинка!
– Удар клинка! По горлу невинного ребенка!
Серорук с вызовом вздернул подбородок.
– Господь Всемогущий простит нам это прегрешение.
– Нет, так нельзя. Это зло в чистом виде, Серорук, ты же знаешь! Сам учил меня: лучше умереть человеком, чем жить чудовищем. А это? Это же, сука, чудовищно!
– Я клялся защищать империю, Габриэль. Быть огнем промеж этого мира и концом всего сущего. – Серорук нахмурился, мрачный, как закат. – И свои клятвы я держу, не то что ты.
Мой кулак врезался ему в челюсть, разбил губу. Серорук покачнулся, но санктус в жилах не дал ему упасть. Зато мой меч уже вылетел из ножен: Пьющая Пепел сверкнула в свете химических шаров, и посеребренная дева будто бросила злой взгляд на моего старого наставника.
«Сломан-черен, извращен-правдив, сгнил, сгнил до корней».
– Я вам не позволю, – прорычал я. – Черта с два я дам вам это сделать.
Я попятился по проходу, не спуская глаз с Серорука. Я не курил с утра, а вот старик принял причастие на вечерней службе. Правда у меня было две руки, а у него – одна. Поэтому когда я развернулся и побежал, он просто пошел за мной, рыча: «Габриэль, не глупи!» Я вылетел в рассветные двери, а он метнулся к башне. Зазвенели колокола, по всей обители, переплетаясь с горьким завыванием ветра, разнесся сигнал тревоги. Я бежал прочь от собора, по веревочному мосту к женской обители, крича во все горло:
– Диор! Диор!
Серорук с ревом несся за мной, обгоняя по дуге – санктус придавал ему скорости. Впереди во мраке показался ночной дозорный, раздались крики «предатель!», «измена!», и он, вскинув фонарь, обнажил меч. Вредить ему я не хотел и потому низко поднырнул под удар, сделал подсечку, а после врезал по носу, и он рухнул без чувств. Но за мной уже гнались угодники: Финч, де Северин и юнец из Зюдхейма. Сверху спикировала Зима и распорола мне когтями щеку. Я ахнул и ударил наотмашь, но снежный ястреб отпрянул быстро, как ложь слетает с языка, а когда я сморгнул кровь, то увидел перед собой Финча: тот поднял меч и принял стойку, глядя своими разными глазами на Серорука.
– Настоятель, какого дьявола…
– Держи его! – проорал Серорук, подбегая к нам.
– Прочь с дороги, Финч…
– Во имя крови, я же сказал: схвати этого клятвопреступника!
– Финч, они хотя убить девчонку. Уйди нахер с дороги!
Мы воевали плечом к плечу, я и Финч. При Трюрбале мы вместе освободили пленников кровяных ферм Дивоков. Говорю же, между мужчинами, когда один вверяет жизнь в руки другого и просит об обратном, рождается особая связь. Но есть еще и фанатизм. В умах, которые не задаются вопросами, вера ничем не сдержана: солдат безоговорочно подчиняется приказам командира, верующий – слову пастыря. После того как я нарушил клятвы, Финч доверял мне уже не так крепко.
Правду сказать, винить в этом я его не мог.
Финч поднял меч. Я хоть и был сильнее его в фехтовании, но он-то причастился. Мы скрестили клинки; оба пролили кровь, оба выругались. С криком «Ты, сука, сбрендил?» Финч отвел еще один мой удар, а сзади налетела Зима. Я повторил атаку, на сей раз обезоружив Финча и до кости вспоров ему руку, но к тому времени подоспели юнец и Серорук. Старая сволочь взмахнула кистенем, набросив цепь мне на рабочую руку, и я, снова заорав «Диор!», перекинул Пьющую Пепел в левую ладонь. Пронзил бежавшего на меня новичка и оставил его в луже крови на камнях. Затем развернулся к Сероруку и попытался высвободиться, но тут уже прибежал де Северин. Здоровяк ударил меня со всей силой, дарованной ему кровью Дивок.
– ДИОР, БЕ…
Меня насквозь пробило клинком здоровенного двуручника. Я хотел было достать де Северина ударом наотмашь, но он вскинул меч, и я сполз до самого эфеса. Сделал еще попытку достать де Северина, но тот смахнул меня с клинка – прямо на стену. Кирпич от удара мелко раскрошился. Надо мной встал Финч: он сжимал оружие в окровавленной руке и, дико сверкая разными глазами, оскалил зубы.
– СТОЙТЕ! – прокричал Серорук.
Продырявленный и истекающий кровью, я попытался встать, но сапог Серорука врезался мне в челюсть, и я снова растянулся на земле. Еще раз поднялся, и он опять мне двинул, кроша ребра. Я впился пальцами в снег и камень, хотел позвать Диор, но не сумел втянуть воздух в пробитые легкие. Серорук же ударил меня еще раз, и еще, и еще – охеренно сильно, и я увидел черные звезды, почувствовал, как ломается кость, ощутил привкус крови во рту. Ноги старика так и мелькали у меня перед глазами, а в голове звенело от ярости, которую он вымещал на самом своем пропащем ученике.
Братья стояли надо мной, в крови и задыхаясь. Они могли прикончить меня на месте, прямо там, но старик Серорук, несмотря на все свои промахи и недостатки, был предан законам Сан-Мишона.
– Этот человек носит эгиду, – прорычал он. – Мы не станем осквернять священную землю, убивая его, как собаку, на улице. Габриэль де Леон сильно отдалился от Бога, но прежде он был нам братом. Он не умрет чудовищем. Он умрет человеком.
Де Северин рывком поднял меня, и я встал, роняя нитку кровавой слюны.
– Большего я тебе предложить не могу, Габриэль, – сказал настоятель.
И меня, теряющего сознание, с разбитым и звенящим от пляски Серорука черепом, пускающего кровавые слюни, понесли прочь. Я бы сказал, что принялся лихорадочно соображать, как выбраться из заварухи. Сказал бы, что снова позвал Диор, всеми мыслями пребывая с ней, но это была бы ложь. На деле же старая сволочь знатно отмудохал меня, и я едва мог вспомнить собственное имя, не говоря уж о девице.
К тому времени, как мы остановились, я уже худо-бедно соображал. Сильно зажмурился и открыл глаза, пытаясь понять, отчего у меня не двигаются руки.
– Тебя, Отец Всемогущий, призываем в свидетели, – говорил Серорук. – Как Твой рожденный сын пострадал за грехи наши, так и наш брат пострадает за свои.
– Vris, – раздалось вокруг.
И тут до меня дошло, где я.
Небесный мост.
Меня приковали к колесу, а за спиной у меня, в заливе, где блестела застывшая Мер, стонал ветер. Я вспомнил свою первую ночь в монастыре, когда старик Янник вручил себя в руки Божьи через Красный обряд. Только давай проясним: надо мной не правосудие вершили, то была не церемония, не торжество, не благословенное отбытие к Создателю. А убийство, самое обыкновенное. Во мне восстал мой старый друг гнев, и я взревел, натягивая путы. Каждым клочком своего естества, каждой частицей воздуха в кровоточащих легких, каждой каплей крови в своем исполненном ярости сердце я отказывался принимать такой конец.
Я отказываюсь подыхать здесь, сказал я себе.
Я. Отказываюсь. Подыхать. Здесь.
Серорук коснулся моих плеч кистенем – семь раз в честь семи ночей, в которые Спаситель терпел страсти. К моей коже прижали огниво – символ пламени, опалившего рожденного сына Бога. А потом мой старый наставник поднял посеребренный меч.
– Страдания несут спасение, – напевно произнес он. – Служа Богу, обретаем мы путь к престолу Его. По крови и серебру прожил этот угодник, и так он умирает.
– Иди на хер, – прошипел я. – ДИО…
Сверкнул клинок.
Полыхнула боль.
Мои глаза закрылись.
В глотке распахнулась щель.
XXV. Нежный, как звездный свет
На живот мне пролился поток невероятного тепла.
Путы на руках ослабли.
Кто-то, как отец, баюкающий сына, коснулся моей груди.
И я ощутил, что падаю.
В ушах засвистел ветер, и я, кувыркаясь, начал долгое падение в объятия матери. Закрыл глаза и при мысли, что наконец снова увижу своих, заплакал… а напоследок почувствовал…
…прикосновение, легкое, как звездный свет.
Мягкое, как первый снег.
Крылышки мотыльков.
XXVI. Нарушенные клятвы
– Когда тьма отступила, я почувствовал жжение на языке. В глотку мне, растекаясь по жилам, устремился огонь. Вкус меди и ржавчины, осенних красных костров, гимн одновременно знакомый и непохожий ни на что.
Кровь.
Кровь.
Я распахнул глаза, когда, ошарашенный, понял: я не мертв, мне не дали уйти на заслуженный покой, в теплые объятия семьи. А главное – я нарушил клятву, данную под обломками дома, обещание, которое прошептал своей даме, когда та одарила меня на прощание. Я сказал, что больше ни капли крови не коснется моих губ, но вот ее вливали мне в рассеченную глотку, оттащив от самого порога смерти.
Это была кровь старожила.
Она стояла на коленях, прижимая запястье к моим губам, – чудовище в теле девы, в маске с кровавым отпечатком ладони на месте рта. И оно глядело на меня бледными мертвыми глазами. Я рывком поднялся с окровавленного снега, и она отпрянула; длинные черные плети волос всколыхнулись, точно земляное масло на воде, а в руке появился блестящий меч.
– Л-Лиат, – сдавленно, задыхаясь, произнес я через боль.
Она церемонно поклонилась, и вновь этот мужской жест в исполнении существа, такого женственного, показался мне странным. Но мысли были как шепот, заглушаемый яростью – от того, что клятву, данную жене, нарушила за меня эта бессмертная пиявка.
– Как ты посмела, – прорычал я и, покачиваясь, двинулся к ней. – К-какого хера ты…
– К чему такой гнев, Угодник? Мы же тебе жизнь с-с-спас-с-сли.
– Не тебе ее было спасать! И не так!
Я сплюнул на снег красным. Во рту все еще горел чудесный и отвратный огонь, от которого покалывало в самых кончиках пальцев. Горло мне рассекли сребростальным клинком, но рана затянулась, и это служило пугающим доказательством силы, заключенной в мертвом сердце Лиат. Я и прежде пробовал кровь старожила – курил ее, и трепет, что переполняет тебя от вековой мощи, не был мне в диковинку. Однако ни разу прежде я не чувствовал такой силы. Я утер губы липким рукавом и снова сплюнул. Дрожащим от ненависти голосом сказал:
– Ах ты сука, – сжал кулаки, – пиявка, сраная…
– Тебя подхватили в воздухе тыс-с-сячи наших крыльев, наша вс-с-скрытая жила отвела от порога с-с-смерти, а ты вс-с-се так же ос-с-скорбляешь нас-с-с, как ребенок, которого ос-с-ставили без с-с-сладкого пос-с-сле ужина. – Лиат покачала головой и поцокала языком. – Тебя же не так вос-с-спитали.
– Ты ничего обо мне не знаешь. Ни о матери, что меня вырастила, ни о моем доме. Ни о крови в моих жилах, ни о цене, которую я платил. Еще раз заговоришь так, будто знаешь меня, вампир, и я вырву нахер лживый язык из твоего мертвого черепа.
– Отчас-с-сти я тебя так ненавижу, что хочу с-с-сказать: попробуй. – Она покачала головой и немного грустно сказала: – Но не с-с-сегодня.
– Ненавидишь меня? Ты же меня не знаешь.
– Разве мы так изменилис-с-сь? – спросила она. – И ты больше нас-с-с не узнаешь?
Вампирша сняла маску, и снова, как тогда, при Сан-Гийоме, мой взгляд упал на нижнюю половину ее лица, на жуткую рану: нижней губы и кожи на подбородке просто не было. Края были рваные и не заживали, будто плоть сорвали, как надоевшую перчатку. Я разглядел обнаженные зубы нижней челюсти, хрящи и кости; и когда Лиат снова заговорила, мне открылось ужасное зрелище – как двигаются мышцы горла.
– Когда-тобыло еще хуже. Ты бы точно не признал нас-с-с. Но теперь мы ближе к тому, какими были прежде. Так что прис-с-смотрис-с-сь еще раз, Габриэль. Хорошенько.
Я заглянул в выбеленные смертью глаза и увидел что-то этакое в их разрезе… А когда Лиат изящной ручкой убрала длинные черные волосы, то нечто в овале ее лица и изгибе бровей затронуло во мне некую струну. Во мне будто искорка вспыхнула, когда я понял, кто это.
– Ты правда не узнаешь нас-с-с?
Озарение пришло как удар молотом по лбу. Нахлынули воспоминания о потерянном детстве, о спаленном доме и пепелище на месте города. Я замотал головой, решив: невозможно. Вспомнил день, когда вернулся в Лорсон и увидел, что сотворила с ним в отместку за мои грехи Лаура Восс. Мама, мертвая, на снегу, тянется к часовне, а там на руках у отца Луи еще одно тельце: кости, как обугленные хворостинки, обтянутые почерневшей кожей. Однако видно было: это девочка. Служка.
Моя сестренка.
Моя маленькая чертовка.
– Селин… – прошептал я.
Она попыталась улыбнуться половиной лица, и от этого вида у меня скрутило в животе.
– Вот и свиделись, братец.
Когда я уехал в Сан-Мишон, Селин была еще девчонкой, но ведь девчонки в таком возрасте растут быстро. А тут еще и половины лица нет, и глаза выбелены смертью – немудрено, что я не признал ее. И все же… после стольких-то лет… Я просто не верил глазам.
– Но… я видел твой сгоревший труп, в церкви!
– Не мой, – ответила, качая головой, Селин. – В тот день меня в час-с-совне не было. Я гуляла с с-с-с с-с-сыном каменщика, Филиппом. Ты его помнишь.
Она сощурила бледные глаза, словно воспоминания причиняли боль.
– С-с-сперва она нашла нас-с-с, а потом напала на деревню. Лаура пришла в вос-с-сторг, узнав, что я твоя с-с-сетра, Габриэль. Зас-с-ставила меня с-с-смотреть, как поет в ее руках Филипп. Зас-с-ставила меня плакать. Умолять. Думать, будто отпус-с-стит меня живой. А потом расс-с-крыла, зачем явилась в Лорс-с-сон. Чем ты зас-с-служил ее гнев. И поцеловала меня, с-с-сорвала с-с-с меня лицо когтями и медленно выпила, чтобы я вс-с-се прочувствовала, а пос-с-сле ос-с-ставила мертвой на с-с-снегу.
– Селин, – совершенно ошеломленный, прошептал я. – Сестренка, я…
– Я не умерла, братец. Очнулась вс-с-его через час-с-с или около того. Запертая в ловушке тела, в котором меня убил Призрак. В этом, – она обвела рукой останки лица, – теле.
– Ты же говорила, тебя зовут Лиат.
– Это мой титул, а не имя.
– Но твоя кровь, – выдохнул я, все еще чувствуя жжение на языке. – Даже если ты дитя старожила, сама ты все равно еще птенец, а твои дары… – Я глянул на меч у нее в руке. – Сангвимантия – это вотчина клана Эсани, а не Восс.
– Ты с-с-столького еще не знаешь. Не видишь океана у с-с-себя под ногами. Но ес-с-сли ты, братец, пряталс-с-ся в тени пос-с-сле падения, я ее приняла.
Она вскинула клинок из собственной крови, и он, задрожав, зазмеился в воздухе, словно живой, окружил ее тело широкими текучими дугами, а после вновь застыл в форме меча.
– Эти пос-с-следние пятнадцать лет я провела с-с-с пользой, не то что ты.
Мой разум захлестнуло тысячей вопросов, омыло жутким приливом вины. Мне было радостно оттого, что сестренка не погибла, и страшно – ведь она обратилась нежитью. Но самое главное – кровь, которую она мне дала, ее сила, огонь, страх и ненависть… Во-первых, из-за нее я нарушил клятву Астрид, а во-вторых – и это самое пугающее – был теперь связан с Селин, пусть и частично. Ведь стоило мне еще два раза испить из ее запястья, и я обращусь ее рабом.
– Почему ты ничего не сказала, когда мы встретились первый раз? – зло спросил я. – Когда дрались в Сан-Гийоме? Мы же одной крови, ты и я. Почему ты мне не сказала, Селин?
– Потому, что вс-с-се, что я вытерпела, вс-с-се, кем я с-с-стала, из-за тебя.
И она снова одарила меня своей жуткой улыбкой.
– Я ненавижу тебя, братец.
Я снова утер ладонью окровавленный подбородок и сплюнул красным.
– Тогда зачем спасла?
Она посмотрела на меня как на дурачка.
– Потому что твои бывшие братья удерживают Грааль на с-с-священной земле, а я не могу так запрос-с-сто поднятьс-с-ся и забрать ее. – Она окинула взглядом мое тело и забрызганный кровью снег. – Зачем они тебя казнили?
– На рассвете они убьют Диор, а я хотел им помешать.
– Убить ее? – выпучила глаза Селин. – Зачем?
– Это ритуал. Чтобы окончить мертводень.
– Вот дураки, – выдохнула она. – Никчемные тупицы…
Она с мольбой посмотрела на меня мертвыми бледными глазами.
– Ты должен их ос-с-становить. Должен. Они не ведают, что творят.
– Селин, откуда ты…
– Нет времени! – зарычала она. – С-с-солнце уже вс-с-сходит! Ес-с-сли кровь девочки польетс-с-ся на с-с-священной земле, то вс-с-се пропало! Вс-с-се!
Я стиснул зубы, отчаянно желая знать истину, но при этом понимая: Селин говорит правду – по крайней мере отчасти. Если Хлою и остальных не остановить, они убьют Диор. Неважно, какую игру затеяла сестра, какую роль во всем этом она уготовила Диор и какой план у вампирши, оказавшейся мне кровной родственницей, главное – я не мог позволить девице умереть.
Вот так, все просто.
Я поднял взгляд на монастырь, на пятисотфутовые устремленные в небо столпы, на собор, восседавший там, наверху, подобно пауку в сердце отвратительной паутины. Незамеченным на облачной платформе не подняться, а мне, если я собирался одолеть полную обитель братьев, нужно было проникнуть в монастырь быстро и тихо. Но теперь в моих жилах струилась кровь, силой влитая в меня Селин, она даровала несравненную мощь, и я придумал иной способ подняться на высоту и сделать то, что должно.
Взглянул на Селин, снова скрывшую изуродованное лицо за маской, и пообещал:
– Я вернусь. И мы с тобой поговорим о прошедших пятнадцати годах. О незримых океанах.
Во тьме вокруг падал снег, а в пропасти между нами завывал ветер.
– Рад был снова повидаться, Чертовка. Прости, что не отвечал на письма.
– С-с-ступай, Габриэль.
Я направился к столпу, на котором стояла оружейная.
Вонзил пальцы в камень.
И с силой украденных столетий полез наверх.
XXVII. Теплое прощание
– Если честно, подъем я помню смутно. Я взбирался на шпиль из черного гранита наперегонки с рассветом, страшась того момента, когда на востоке забрезжит бледная заря, и чувствовал только холод. Жутчайший холод. Пальцы онемели, от дыхания ныли зубы, легкие горели, а на краю сознания мелькала надоедливым светлячком мысль: стоит разок поскользнуться – и всему конец. Но сильнее и больше всего угнетало предательство братьев: меч Серорука вскрыл мне горло, Финч, де Северин и остальные побили меня, как собаку, – и горькое понимание того, что Хлоя все это время знала, какая судьба ждет Диор.
Я больше не маленькая девочка, Габи. Знаю, на что иду. И если я не могу открыть тебе всего, то прошу простить меня. Вот только, видит Бог, тебе, если честно, лучше всего не знать.
Малышка Хлоя Саваж.
Верующая до мозга костей.
Когда я взобрался, наконец, на вершину, за спиной еще стояла темнота. Если бы не кровь, которую мне дала сестренка, подъема я бы не одолел. И вот, собираясь с силами во внутреннем дворе оружейной, я оглядел древние постройки Сан-Мишона, Большую библиотеку, женскую обитель. Этому месту я вверил свою жизнь, а теперь собирался разрушить его. Даже когда меня выгнали из Ордена, я не желал ему конца и по-прежнему верил в их дело, но сейчас собирался сжечь его нахер дотла.
Уже выглядывал из-за края мира клочочек рассвета, и в любой миг колокола могли завести свою ужасную песню. Но лишь дурак идет на битву безоружным, а одна рука, сжимающая меч, стоит десяти тысяч, сцепленных в молитве.
Я, как когда-то в юности, влез на крышу оружейной. Покрытие заменили, но черепица все равно отходила легко, и вот я спустился внутрь и прокрался в кузню, где сперва согрел руки у горнила, выгнав холод из костей. Затем ступил в главный зал, заставленный рядами прекрасных мечей, которые выковали угодники, и взял там по одному в каждую руку. Первый был прекрасен: на крестовине ангел Гавриил, на клинке – знаменитый стих из клятвы святой Мишон:
Я есмь пламя, горящее между этим миром и концом всего сущего.
А вот второй был просто чудом: на эфесе – ангел Манэ, обнаживший серпы, оскалившаяся мертвая голова и мрачное пророчество из книги Скорбей на полотне:
Я есмь дверь, которую отворит каждый. Слово, которое никто не нарушит.
Затем я облачился в новую блузу, пальто, перекинул через грудь бандольер и натянул сапоги с посеребренными каблуками. И, словно возмездие из самой глубины преисподней, двинулся к собору.
Он вздымался к темному небу и, казалось, приветствовал меня злобным взглядом. В лицо мне дул северный ветер, и полы пальто хлестали по ногам. Ангелы в фонтане укоризненно следили, как я поднимаюсь по ступеням крыльца – не восточного, ведшего к рассветным дверям, а западного, идущего к закатным. Дверям для мертвых. Дважды меня оставляли те, кого я считал братьями, и теперь я готов был вернуть им услугу. Здесь и сейчас положить конец всему.
Изнутри доносился голос, возносивший молитву. Он принадлежал женщине, которую я учил фехтовать, женщине, которой я доверился, женщине, которую назвал другом:
– Из чаши священной изливается свет, и верные руки избавляют от бед. Перед святыми давший обет, один человек вернет…
От моего удара двери с грохотом распахнулись, и я вошел в собор. Хор смолк, а колокола зазвонили, люди в переднем ряду поднялись на ноги и уставились на меня: Финч, де Северин, новичок, серафим Аргайл и уйма кузнецов, дозорных и братьев очага и, наконец, Серорук – старик пораженно вытаращил свой бледно-зеленый глаз. Хлоя стояла в сердце собора, воздев руки к статуе Спасителя, и читала по старинной книге на пюпитре. Диор лежала на алтаре, связанная ремнями, как молодой угодник, готовящийся принять эгиду. Ее обрядили в белое, а пепельные волосы убрали с ярко-голубых глаз. Она смотрела на Хлою с безграничным доверием, но обернулась, когда я двинулся по проходу, сжимая в руках по мечу.
– Отпустите ее!
– Габриэль, – прошептала Хлоя.
– Габи? – нахмурилась Диор. – Какого…
– Диор, они хотят тебя убить!
– Во имя Вседержителя, прикончите его! – взревел Серорук.
На меня кинулось четверо угодников, и я мысленно поблагодарил ангела Фортуну за то, что почти все остальные сейчас пропадают на охоте – вряд ли бы я справился, окажись противников больше. Во мне горела кровь старожила вместе с яростью и гневом на этих подонков – братьев, с которыми я некогда сражался плечом к плечу и лил кровь и которые ныне вознамерились убить меня. Напали они не по одному, как показывают в пьесах, а всем скопом. Вот только проход был узок и пропускал лишь двоих в ряд. Первым был стремительный новичок, а рядом с ним шел де Северин, в руке которого заключалась сила Дивока. Но величайшим мечником Ордо Аржен я прослыл не только в трактирных россказнях да бардовских песенках – эту славу я честно стяжал. И сколь бы ни были эти два угодника-среброносца свирепы, сильны и быстры, оба остались лежать на черном каменном полу собора в лужах собственной крови и дерьма. Потом напал Финч – мелкий Финч, неотрывно смотревший на меня своими разноцветными глазами. Кровь Восс в нем с годами только сгустилась, и он полез ко мне в голову, пытаясь предугадать мои ходы, чтобы парировать их. Однако старый серафим Талон, при всех своих недостатках и слабостях, обучал меня на совесть: я окружил свои мысли стеной шума, оставив лишь крохотную щелочку, куда позволил Финчу заглянуть. Правда, финтить я не стал и ударил прямо; зря Финч готовил контрудар – мои клинки пробили ему грудь и брюхо.
В отчаянии, плюясь кровь, Финч зарычал и вынул из кармана проклятую серебряную вилку, ткнул было мне ею в горло, но я перехватил его руку и до хруста стиснул запястье. Сам вонзил эту вилку ему под челюсть, до самой ручки. Истекая кровью, Финч повалился на плиты пола.
Заклекотал под сводами из черного гранита снежный ястреб, и когти его прочертили алые полосы на моей голове. С хоров грянули выстрелы колесцовых ружей – это сестры палили, всаживая мне в спину десятки серебряных пуль, – и я выронил приготовленную гранату. Она взорвалась, выдирая из меня куски плоти и ослепляя облаком щелока, сквозь которое на меня уже летел мой старый наставник: в глазу его полыхала ярость, а в руке блестел сребростальной клинок.
Этот человек взял меня к себе щенком. Он изо дня в день пел мне песнь клинка на арене Перчатки до тех пор, пока мои пальцы не начинали кровить, легкие гореть, а руки не затвердели, как железо. И вот мы с ним схлестнулись, точно две волны в бушующем штормовом море. Я вспомнил доброту и жестокость наставника. Он был мне самым настоящим отцом, и отчасти я, несмотря ни на что, по-прежнему любил его.
Мы закружились среди скамей, нападая и уходя в защиту, и от песни наших клинков зазвенели камни. Сестры еще пару раз стрельнули наудачу, но больше рисковать не хотели, опасаясь попасть в аббата. И пусть он был однорук, у меня в спине засело с десяток серебряных пуль, так что старая сволочь дралась со мной на равных. Я же рискнул бросить взгляд на Диор: теперь она пыталась высвободиться из пут, а Хлоя так и стояла, воздев ладони к небу и спеша дочитать последние строчки ритуала на старотальгостском.
– Хлоя, не смей!
– Сестра Хлоя, освободите меня! – кричала Диор.
– Прости, – прошептала Хлоя, доставая из складок рясы сребростальной кинжал. – Так было предрешено, Диор.
– Нет, не надо, отпустите!
– Это на благо всех, милая, – шептала Хлоя. – Такова воля Божья. Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Его.
– ХЛОЯ!
Меня снова атаковал Зима, и я взревел, когда ястреб когтями разодрал мне лоб. Задыхаясь и смаргивая кровь, я ощутил удар под коленку – еще один удачный выстрел. Я покачнулся, а Серорук воспользовался шансом и пронзил мне грудь, толкая на могучий черный столп.
– Я предупреждал тебя насчет геройства, Габриэль, – прорычал он, проворачивая клинок. – Героев ждет дурная смерть вдали от очага и дома.
Я окровавленным кулаком схватил его за руку, не давая выпустить оружие. Роняя красную слюну, подтащил себя ближе к нему, пока не уперся в крестовину меча, а потом свободной пятерней схватил старика за горло.
– Кто наплел тебе, что я герой?
Серорук выпучил глаза и заорал, когда кожа у него на шее начала чернеть. Он лихорадочно попытался выпустить меч, но я с ненавистью, крепко держал его. Он предпочел даровать мне смерть угодника – этот человек, наставник, мой отец, – решив, что нас связывают тепло и кровь и хотя бы этим он мне обязан.
А вот я ему ничем таким обязан не был: не человеком он умрет, а чудовищем. Чудовищем, которое вскрыло мне глотку и отдало воде, чудовищем, что стояло и смотрело, как жена Господа лишает жизни шестнадцатилетнюю девочку. Кровь его закипела в жилах, из глаза багряными клубами повалил пар, а горло под моей рукой обращалось в пепел. Мертвый, исходя дымом, он – настоятель Ордо Аржен, принявший смерть от моей руки, – рухнул на пол.
– Au revoir, отец, – прошептал я.
Я как раз вытаскивал его клинок из живота, когда, клекоча от гнева из-за смерти хозяина, на меня снова спикировал Зима. Взмах меча, глухой звук удара, и я похромал дальше через облако перьев. С хоров раздались выстрелы, но я швырнул туда пригоршню гранат, и сестры бросились врассыпную… Кого-то разбросало по кускам ослепительными взрывами, а я все шел к алтарю, неотрывно глядя налитыми кровью глазами на Хлою: сестра стояла над Диор, занеся сребростальной кинжал. Ее голос дрогнул, когда она уставилась на меня зелеными глазищами и проговорила, шевеля обескровленными губами:
– Габриэль, все это было пр… кхк!
Мечом я пригвоздил ее к пюпитру с книгой. Хлоя схватилась за клинок, до крови распоров себе ладони, и уставилась на меня в крайнем недоумении – так, будто даже здесь и сейчас ожидала, что Бог вмешается.
Она всегда была верующей, эта малышка Хлоя Саваж.
– Н-нет… – ахнула она. – Все д-деяния длани Его п-происходят из за-мыс…
Я подался ближе и сквозь стиснутые зубы процедил:
– В жопу Его замысел.
Хлоя еще попыталась что-то сказать, роняя изо рта кровавую струнку слюны, но завалилась назад, прямо на книгу, и испустила дух. Я же обернулся к Диор, сорвал с нее ремни, и она бросилась в мои объятия. А я бережно и крепко, дрожа и чуть не плача от облегчения, прижал девицу к себе.
– Как ты?
Читать бесплатно другие книги:
