Желание Спаркс Николас

Только узнав о том, что больна, Мэгги засомневалась в правильности своих исходных предположений. Вскоре после того, как ее диагноз стал известен, в те времена, когда у нее еще оставалась надежда, у Морган начались нелады с мужем, и они стали главной темой каждого разговора сестер. Вместо того чтобы предложить Мэгги возможность излить душу, высказать тревоги, связанные с ее болезнью, сестра почти не слушала ее и быстро меняла тему. Она жаловалась, что Джим, кажется, привык воспринимать ее как прислугу, или что Джим эмоционально замкнут, а о посещении психолога даже думать не желает, заявляя, что психолог нужен не ему, а Морган. Или же Морган признавалась, что у них несколько месяцев не было секса, или что Джим начал задерживаться на работе допоздна три-четыре раза в неделю. Так и продолжалось, одно за другим, а когда Мэгги пыталась уточнить какие-либо слова Морган, та раздражалась и обвиняла Мэгги в том, что она встала на сторону Джима. Даже теперь Мэгги не знала толком, что разладилось в их браке, разве что слышала шаблонные объяснения, что Морган и Джим просто отдалились друг от друга.

Морган казалась такой несчастной, даже слово «развод» уже начало мелькать в ее жалобах, поэтому Мэгги застигла врасплох ее ярость, когда Джим внезапно собрал вещи и покинул дом. И еще сильнее Мэгги оторопела, когда гнев и горечь ее сестры усилились. Мэгги понимала, что опыт развода нередко становится болезненным, но не могла понять, почему Морган так решительно вознамерилась ухудшить положение. Почему они с мужем не смогли уладить дело миром, без соперничающих друг с другом адвокатов, только подливающих масла в огонь, выставляющих все новые счета и замедляющих процесс?

Мэгги была готова согласиться с тем, что, вероятно, рассуждает наивно. Ведь она никогда не проходила процедуру развода, но так или иначе, ощущение Морган, что ее предали, и сознание своей полной правоты отражало ее убежденность в том, что Джим заслуживает наказания. Со своей стороны Джим, вероятно, тоже считал себя жертвой, и все это вылилось в затяжной и неприглядный развод, который занял семнадцать изнурительных месяцев.

Но даже этим дело не кончилось. Прошлым летом всякий раз, общаясь с сестрой, Морган продолжала жаловаться ей на Джима и на его новую молодую подружку или распространяться о том, что отец из Джима никудышный. Она рассказывала Мэгги, как Джим опоздал на встречу с учителями их детей или предпринял попытку увести детей в поход по Каскадным горам, хотя по графику те выходные они должны были проводить с Морган. Или что Джим забыл взять шприц-ручку с антигистаминным препаратом, когда повез девочек на ферму, где выращивают яблоки, хотя и знал, что у Беллы аллергия на пчел.

Ко всему этому Мэгги так и хотелось добавить: «Кстати, химиотерапия – отстой. У меня лезут волосы и постоянно рвет. Спасибо, что спросила».

Справедливости ради, Морган в самом деле спрашивала, как Мэгги себя чувствует, просто у Мэгги создавалось впечатление, что каким бы ужасным ни было ее самочувствие, Морган сочтет, что ее собственное положение еще хуже.

Все это привело к тому, что телефонные разговоры становились все более редкими, особенно в последние полтора месяца. Крайний из таких разговоров состоялся в день рождения Мэгги, еще до Хеллоуина, и если не считать краткого обмена эсэмэсками, в День благодарения они не общались. Объяснять все это Марку Мэгги не стала, когда речь зашла о том, почему она до сих пор не сообщила родителям о своих прогнозах. С другой стороны, она действительно не хотела портить Морган Рождество, особенно из-за Тиа и Беллы. Но для того, чтобы и Рождество Мэгги прошло мирно, с сестрой ей лучше было не пересекаться.

* * *

Мэгги поймала такси и прибыла в галерею через полчаса после закрытия. Несмотря на вялый день и еще одну дозу обезболивающего, она чувствовала себя вымотанной, словно ее случайно забросили в сушилку вместе с бельем. Мышцы и суставы ныли, словно она перетренировалась, желудок бурлил. Но когда она заметила справа от двери елку, у нее слегка поднялось настроение. Дерево было пышное и стройное; поскольку она заказала его не глядя, в глубине души опасалась получить елку вроде той жалкой и кривобокой, что выбрал Чарли Браун в рождественском выпуске давнего мультфильма. Она отперла дверь и вошла в галерею как раз в тот момент, когда навстречу ей из служебных помещений появился Марк.

– Привет, – его лицо оживилось. – Вы приехали! А я уж думал, что не дождусь.

– Не уследила за временем, – ответила Мэгги, подумав, что, скорее, ей с трудом хватило запала, но к чему напоминать о мрачном и гнетущем? – Как прошел день?

– Оживленно, но в меру. Приходило много фанатов, но купили только два снимка. Зато прибавилось заказов по Интернету.

– Есть новости для Тринити?

– Только несколько онлайн-запросов. Я уже отправил информацию, так что посмотрим, что будет дальше. Еще по электронной почте прислали письмо из одной галереи в Ньюпорт-Бич – спрашивают, не согласится ли Тринити устроить там выставку.

– Не согласится, – ответила Мэгги. – Но вы, наверное, уже сообщили об этом его рекламному агенту?

– Сообщил. И отправил все ваши снимки, заказанные по Интернету.

– Вы неплохо поработали. Когда доставили елку?

– Около четырех. А украшения – раньше. Насколько я понимаю, они довольно дорогие.

– А елка очень красивая. Я опасалась, что хороших у них уже не осталось. Думала, к этому моменту все уже раскупили.

– Маленькие чудеса, – согласился Марк. – Я уже подлил воды в подставку и выбежал в «Дуэйн Рид» за удлинителем – на всякий случай, вдруг он нам понадобится.

– Спасибо, – она вздохнула. И поняла, что даже чтобы просто стоять, от нее требуется больше усилий, чем она ожидала. – Вы не могли бы перенести сюда из моего кабинета офисное кресло? Мне бы присесть.

– Конечно, – кивнул Марк и скрылся за дверью, а через минуту прикатил офисное кресло, которое поставил так, чтобы можно было сесть лицом к елке. Садясь, Мэгги поморщилась, и Марк озабоченно нахмурился. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Нет, но уверена, что так и должно быть. Ведь рак сжирает меня изнутри.

Он потупился, заставив ее пожалеть о том, что она не дала более щадящий ответ. Впрочем, ничего щадящего в ее болезни не было.

– Принести вам что-нибудь?

– Пока не надо. Спасибо.

Осмотрев елку, она подумала, что было бы неплохо немного повернуть ее. Марк проследил за ее взглядом.

– Вы недовольны вон тем провалом ближе к самому низу, да?

– Пока я разглядывала елку из-за стекла, я его не замечала.

Он направился к дереву.

– Хм… – он схватился за ствол и повернул дерево на пол-оборота. – Лучше?

– В самый раз.

– А у меня сюрприз, – объявил Марк. – Надеюсь, вы не против.

– Обожаю сюрпризы.

– Только дайте мне минутку, ладно?

Он снова скрылся в служебных помещениях и вернулся с небольшой колонкой и свечами, а еще – с двумя бокалами с густым сливочно-белым содержимым. Мэгги решила, что это смузи, но, присмотревшись, поняла, что ошиблась.

– Эгг-ног?

– Мне показалось, он будет кстати.

Он подал ей бокал, и она отпила глоток, надеясь, что желудок его примет. К счастью, так и получилось, и эгг-ног даже не оставил во рту неприятного послевкусия. Она отпила еще и только теперь заметила, что проголодалась.

– В запасе есть еще, так что можно повторить, – сообщил Марк. Он тоже отпил из своего бокала, потом поставил его на низкую деревянную подставку. Колонку он установил рядом с бокалом, потом вытащил из кармана мобильник. И через несколько секунд Мэрайя Кэри приглушенно запела «All I Want for Christmas Is You[15]». Марк зажег свечи, выключил почти все лампы в галерее, оставив только те, что горели в глубине зала.

Потом он вернулся к Мэгги и присел на подставку.

– Значит, моя история произвела на вас впечатление? – усмехнулась она.

– Вчера вечером, когда мы с Абигейл разговаривали по видеосвязи, я подробно пересказал ее. И она предложила, чтобы я, когда мы будем наряжать елку, попытался воссоздать хотя бы отчасти ваше Рождество в Окракоуке. Абигейл помогла мне составить плейлист, а эгг-ног и свечи я купил, когда бегал за удлинителем.

Улыбаясь, Мэгги сняла перчатки. Однако ей все еще было зябко, и она осталась в куртке и шарфе.

– Вот только я не уверена, что мне хватит сил помочь вам с елкой, – призналась она.

– Ничего страшного. Будете руководить, как мама Брайса. Но если вы хотите отложить до завтра…

– Ни в коем случае. Давайте сейчас, – она сделала еще глоток эгг-нога. – Интересно, когда люди впервые начали ставить и украшать елки на Рождество?

– Если не ошибаюсь, где-то в середине или в конце шестнадцатого века в нынешней Германии. Долгое время этот обычай считался протестантским. В Ватикане первая елка появилась лишь в 1982 году.

– И вы вот так просто взяли и вспомнили это?

– В старших классах я писал реферат на эту тему.

– А я не помню ничего из рефератов, которые писала в школе.

– Даже про Тэргуда Маршалла?

– Даже про него. И к вашему сведению: хоть наша семья и католики, все мы выросли, наряжая на Рождество елки.

– За что купил, за то и продаю, – отшутился Марк. – Так вы готовы взять на себя руководство моей работой?

– Только если вы правда не прочь потрудиться.

– Вы серьезно? Это же здорово. У меня дома елки нет, так что другого шанса в этом году мне не представится.

Он нашел коробку с украшениями, вынул гирлянду из пластиковой упаковки, подключил к удлинителю. И как Брайс давным-давно, выдвинул елку из угла, чтобы повесить на нее гирлянду, а потом стал поправлять отдельные лампочки, по указаниям Мэгги. Затем пришла очередь шелковых лент и наконец – большого банта, который Марк поместил на верхушку вместо звезды. А дальше он уже просто развешивал игрушки по веткам, следуя советам Мэгги. Справившись с работой, он отступил к Мэгги и критически оглядел елку вместе с ней.

– Пойдет?

– В самый раз, – подтвердила она.

Некоторое время Марк смотрел на елку, потом достал телефон, сделал несколько снимков и застучал по экрану.

– Для Абигейл?

Мэгги увидела, что он заметно покраснел.

– Она хотела увидеть елку, как только она будет украшена. Наверное, не надеется, что у меня все получится как надо. А еще я отправил фото моим родителям.

– Сегодня вы с ними созванивались?

– Они прислали несколько фотографий из Назарета и с Тивериадского озера. Вы ведь бывали в Израиле, да?

– Это удивительная страна. Находясь там, я постоянно ловила себя на мысли, что следую по стопам Христа. В буквальном смысле.

– А что вы фотографировали?

– Холм Мегиддо, скалы Кумрана, несколько точек археологических раскопок. Я пробыла там около недели, и мне всегда хотелось приехать еще, но слишком уж много было мест, где я не бывала ни разу.

Марк подался вперед, поставив локти на колени, и посмотрел на нее.

– А если бы я мог посетить только какое-нибудь одно место в мире, как думаете, что это должно быть за место?

Огоньки мерцали в его глазах, придавая его лицу почти детское выражение.

– Многие задавали мне этот вопрос, но единого ответа на него не существует. Зависит от того, на каком жизненном этапе вы находитесь.

– Не уверен, что понимаю вас.

– Если вы в состоянии стресса и каждый месяц видите только многочасовую работу, пожалуй, лучше всего было бы съездить на какой-нибудь тропический пляж. Если вы находитесь в поисках смысла жизни – отправляйтесь в пеший поход по Бутану, побывайте в Мачу-Пикчу или на мессе в соборе Святого Петра. А если вам хочется просто посмотреть на животных, съездите в Ботсвану или на север Канады. Могу сказать, что воспринимала все эти места по-разному – и фотографировала тоже – отчасти благодаря своему жизненному опыту, накопленному к тому моменту.

– Понял, – кивнул он. – По крайней мере, мне так кажется.

– А куда бы хотели поехать вы? Если бы могли выбрать только одно место?

Он дотянулся до своего эгг-нога и отпил глоток.

– Мне нравится ваша идея насчет Ботсваны. С удовольствием побывал бы на сафари, посмотрел на диких животных. Может, даже согласился бы взять с собой фотоаппарат, но ограничился бы автоматическими настройками.

– Могу дать вам несколько советов касательно фотографии. И кто знает, может, когда-нибудь у вас тоже будет своя галерея.

Марк рассмеялся.

– Исключено.

– Поездка на сафари – хороший выбор. Может, прибережете ее для своего свадебного путешествия?

– Я слышал, это недешево. Но я уверен, что когда-нибудь мы все же соберемся. Как говорится, было бы желание, а возможность найдется.

– Как у ваших родителей с их поездкой в Израиль?

– Вот именно.

Она откинулась на спинку кресла, наконец-то начиная возвращаться к почти нормальным ощущениям. Настолько тепло, чтобы снять куртку, ей так и не стало, но исчез пробирающий до костей озноб.

– Я знаю, что ваш отец священник, а про вашу маму я, кажется, еще не спрашивала.

– Она детский психолог. Они с отцом познакомились, когда писали дипломы в Индианском университете.

– Она преподает или ведет прием?

– Раньше занималась понемногу и тем, и другим, а теперь у нее в основном практика. При необходимости она помогает полиции. Ее вызывают, когда с ребенком беда, и поскольку она часто выступает в качестве судебного эксперта, ей приходится давать показания в суде.

– Видимо, она сведущий специалист. И очень занятой.

– Так и есть.

Хоть и с трудом, Мэгги сумела подтянуть к груди согнутую в колене ногу в попытке устроиться поудобнее.

– Наверное, в вашем доме редко слышались крики, даже когда накалялись страсти. Ведь как-никак, отец – священник, а мама – психолог!

– Никогда, – подтвердил Марк. – По-моему, я вообще ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь из них повышал голос. Если они, конечно, не болели за меня на хоккее или бейсболе. Они предпочитают все вопросы решать путем обсуждений, и хотя звучит это здорово, порой не на шутку раздражает. Когда кричишь только ты один, в этом нет ничего хорошего.

– Представить себе не могу вас кричащим.

– Такое случалось редко, но бывало меня просили убавить громкость, чтобы мы могли поговорить рассудительно и взвешенно, или же отправляли в мою комнату, пока я не успокоюсь, чтобы потом мы могли поговорить опять-таки как разумные люди. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять: крики не достигают цели.

– Долго ваши родители состоят в браке?

– Тридцать один год.

Она мысленно произвела подсчеты.

– Значит, они уже в возрасте, правильно? Если познакомились, когда писали дипломы.

– Обоим в следующем году исполняется шестьдесят. Иногда они заводят разговоры о пенсии, но я не уверен, что они когда-нибудь уйдут на нее. Оба слишком увлечены своим делом.

Мэгги вспомнились ее сегодняшние размышления о Морган.

– Вам не случалось жалеть, что у вас нет ни братьев, ни сестер?

– До недавнего времени – нет. Я знал только, каково быть единственным ребенком в семье. Думаю, родители хотели еще детей, но не сложилось. В положении единственного ребенка есть и свои плюсы. Мне не приходилось идти на уступки, когда решался вопрос, какой фильм посмотреть или на каком аттракционе сначала прокатиться в Диснейленде. Но теперь, когда я с Абигейл и вижу, как она близка со своими родными, иногда я задумываюсь, как бы я рос в такой семье.

Марк умолк, некоторое время оба молчали. У Мэгги возникло ощущение, что он хочет послушать продолжение истории о том, как она жила в Окракоуке, но начать она была еще не готова. И поэтому спросила:

– А каково это – расти в Индиане? Это один из штатов, где я никогда не бывала.

– Вы знаете что-нибудь об Элкарте?

– Ничегошеньки.

– Он находится на севере штата, население – около пятидесяти тысяч человек, и подобно множеству мест на Среднем Западе, в нем все еще сохраняется атмосфера маленького городка. Большинство магазинов закрывается в шесть, большинство ресторанов прекращает обслуживание в девять, а сельское хозяйство – в нашем случае молочное животноводство – играет важную роль в экономике. Местных жителей я считаю по-настоящему добрыми людьми. Они помогают заболевшим соседям, церкви объединяют их и возглавляют сообщество. Но в детстве обо всем этом просто не задумываешься. Что имело значение для меня, так это парки и поля, где можно было играть, бейсбольные и баскетбольные площадки, хоккейный каток. Я рос, возвращаясь из школы и сразу же убегая играть с друзьями. Где-нибудь поблизости всегда шла какая-нибудь игра. Вот что мне вспоминается в первую очередь, когда речь заходит о моем детстве. Просто как я каждый день играл в баскетбол, или в бейсбол, или в футбол, или в хоккей.

– А я-то думала, в вашем поколении все приклеены к своим айпадам, – с насмешливым удивлением призналась Мэгги.

– Родители не разрешили бы мне. Даже первый айфон мне позволили купить лишь в семнадцать лет, да и то на свои деньги. Пришлось работать целое лето.

– Они противники технологий?

– Нисколько. У меня был домашний компьютер, у родителей – мобильные телефоны. Думаю, они просто хотели, чтобы я рос так же, как они.

– В духе традиционных ценностей?

– Видимо, да.

– Ваши родители нравятся мне все больше и больше.

– Они хорошие люди. Иногда я понять не могу, как им это удается.

– О чем вы?

Он вгляделся в свой эгг-ног, словно искал подсказку в бокале.

– По работе маме часто приходится слышать ужасные вещи, особенно когда она помогает полиции. О сексуальном, физическом и эмоциональном насилии, о том, как бросают детей… А моему отцу, поскольку он священник, также приходится много заниматься, по сути дела, психологическим консультированием. К нему обращаются за наставлениями, когда возникают проблемы в браке, болезненная зависимость, сложности с работой, когда дети доставляют беспокойство или даже при утрате веры. Много времени он также проводит в больнице – не проходит недели, чтобы кто-нибудь из прихожан не заболел, или попал в аварию, или понес тяжелую утрату и нуждался в утешении. Все это истощает силы моих родителей. Пока я взрослел, бывали случаи, когда кто-нибудь из них за ужином вел себя слишком подавленно и молчаливо, и я научился понимать: это значит, что выдался особенно трудный день.

– Но они все равно любят свою работу?

– Любят. И как мне кажется, оба со всей ответственностью относятся к оказанию помощи другим.

– Эта ответственность передалась и вам. Как видите, опять вы задержались на работе допоздна.

– Мне это в радость, – возразил он. – С моей стороны это ни в коем случае не жертва.

Мэгги понравились его слова.

– Хотела бы я когда-нибудь познакомиться с вашими родителями. В смысле, если бы они приехали в Нью-Йорк.

– И они были бы рады с вами познакомиться – в этом я не сомневаюсь. А ваши родители? Какие они?

– Просто родители.

– Они когда-нибудь приезжали в Нью-Йорк?

– Дважды. Один раз – когда мне еще не исполнилось тридцати, второй – когда мне было уже за тридцать, – и Мэгги, понимая, как странно это прозвучало, попыталась оправдать их: – Перелет долгий, город они не особо любят, так что мне было проще видеться с ними в Сиэтле. В зависимости от места съемок, иногда я составляла обратный маршрут так, чтобы заскочить в Сиэтл и провести там выходные. До недавнего времени такое обычно случалось раз или два в году.

– Ваш отец еще работает?

Она покачала головой.

– Вышел на пенсию несколько лет назад. Теперь играет в игрушечные поезда.

– Серьезно?

– У него они хранились еще с детства, а когда он перестал работать, то снова занялся ими. Построил в гараже огромный макет – старинный городок на западе, каньон, холмы, поросшие деревьями, – и теперь постепенно добавляет новые здания, кусты, дорожные знаки или прокладывает новые ветки. Выглядит в самом деле внушительно. В прошлом году в газете поместили статью про папин макет, с фотографиями. Ему есть чем заняться, и в то же время он не торчит дома. Думаю, в противном случае родители свели бы друг друга с ума.

– А ваша мама чем занимается?

– Несколько дней в неделю по утрам волонтерствует в церкви, но главным образом помогает моей сестре Морган с детьми. Мама забирает их из школы, присматривает за ними летом, водит на какие-нибудь мероприятия, если Морган работает допоздна и так далее.

– Кем работает Морган?

– Она учительница музыки, а еще руководит театральным кружком. У них после уроков постоянно проходят репетиции концертов или спектаклей.

– Готов поручиться, вашей маме нравится, что внуки с ней.

– Да, очень. Если бы не она, не знаю, что делала бы Морган. Она в разводе, он прошел тяжело.

Марк кивнул и опустил взгляд. Оба некоторое время молчали, потом Марк указал на елку.

– Хорошо, что вы решили поставить ее здесь. Посетители наверняка оценят.

– Честно говоря, это елка для меня.

– Можно вопрос?

– Конечно.

Он повернул к ней лицо:

– Чем вам особенно понравилось Рождество в Окракоуке?

В галерее по-прежнему звучала фоном музыка, выбранная Марком.

– Как вы уже знаете, в Окракоуке я очутилась в самый разгар очень трудного для меня периода. И конечно, праздник утратил все то очарование, которым обладал в моем детстве. Но… в тот год Рождество показалось мне таким настоящим: флотилия, украшение елки вместе с Брайсом, волонтерская работа в сочельник, всенощная, и конечно, само Рождество. Уже тогда оно понравилось мне, и со временем воспоминания о нем становились все светлее и дороже. Именно то Рождество я бы хотела пережить снова.

Марк улыбнулся.

– Я рад, что оно оставило у вас такие воспоминания.

– Вот и я тоже. Кстати, я до сих пор храню тот снимок с маяком. Он висит на стене спальни, которой я пользуюсь как кабинетом.

– Так вы вдвоем все-таки научились печь булочки?

– Видимо, таким способом вы хотите выяснить, что было дальше. Или я ошибаюсь?

– Ужасно хочется услышать продолжение.

– Пожалуй, я могла бы рассказать вам еще немного. Но только при одном условии.

– Каком?

– Мне понадобится еще бокал эгг-нога.

– Уже несу, – он схватил оба бокала, ушел и вернулся с эгг-ногом. Удивительно, но густой и сладкий напиток не раздражал желудок Мэгги и вызывал давно забытое ощущение сытости. Она сделала еще глоток.

– Про бурю я вам рассказывала?

– Про ту, которая началась на Рождество? С сильным ливнем?

– Нет, – ответила она. – Про другую. Январскую.

Марк покачал головой.

– Вы говорили только, что через неделю после Рождества наконец преодолели отставание по школьным заданиям, и Брайс начал учить вас азам фотографии.

– А, да, – кивнула она, – правильно, – и подняла глаза к потолку, словно пытаясь отыскать на нем утраченные воспоминания. Переведя взгляд на Марка, она сообщила: – Кстати, к концу того семестра у меня значительно улучшились оценки. Во всяком случае, по сравнению с обычными для меня. Две «отлично», остальные «хорошо». За все старшие классы этот семестр остался для меня лучшим.

– Даже лучше весеннего?

– Да.

– Почему? Фотография отнимала время?

– Нет, – Мэгги помолчала. – Не в этом дело. Мне кажется… – она поправила шарф, чтобы выиграть время и придумать, как лучше подхватить нить рассказа с того места, на котором она остановилась ранее. – Мне кажется, для нас с Брайсом все начало меняться как раз в то время, когда на Окракоук обрушился ураганный норд-ост…

Второй триместр

Окракоук

1996 год

Норд-ост задул во вторую неделю января, после того, как три дня подряд температура поднималась выше обычной, и эти солнечные дни особенно удивляли после серой декабрьской хмари. Но я ни за что бы не подумала, что они предвещают чудовищную бурю.

Не заметила я и перемен, назревающих в моих отношениях с Брайсом. В канун Нового года я все еще считала его просто другом, хоть он и предпочел провести вечер у меня, а его семья уехала из города. Гвен принесла свой телевизор, мы настроили его на шоу Дика Кларка в прямом эфире с Таймс-сквер; с приближением полуночи мы вместе со всей Америкой начали отсчет. Когда шар упал, Брайс выпустил с веранды пару фейерверков, которые взорвались над водой с ужасным грохотом, рассыпая искры. Соседи на своих верандах тоже шумели – колотили ложками по кастрюлям, но не прошло и нескольких минут, как город вернулся в свое обычное дремотное состояние и огни в ближайших домах начали гаснуть. Я позвонила родителям, чтобы пожелать им счастливого Нового года, и они напомнили, что в этом месяце приедут проведать меня.

Несмотря на каникулы, уже через восемь часов Брайс снова был у меня – на этот раз вместе с Дейзи, которую привел к нам в первый раз. Он помог нам с тетей разобрать елку – к тому времени уже явно пожароопасную – и вынести ее к дороге. После того, как я сложила украшения в коробки и подмела иголки, мы заняли свои места за столом, готовясь взяться за уроки. Дейзи обнюхала кухню, по команде подошла к Брайсу и сразу же улеглась рядом с его стулом.

– Вчера я спросил разрешения у Линды привести ее, и она согласилась, – объяснил Брайс. – Мама говорит, что она все еще слишком много болтается без дела.

Я перевела взгляд на Дейзи, и та ответила мне невинным и довольным взглядом, помахивая хвостом.

– А по-моему, у нее все хорошо. Только посмотри на ее милую мордаху.

Дейзи, видимо, поняла, что мы говорим о ней, села и ткнулась носом в ладонь Брайса. Он сделал вид, что не заметил, и она снова принялась ходить по кухне, обнюхивая все подряд.

– Видишь? Вот я о чем, – сказал Брайс. – Дейзи! Ко мне.

Дейзи притворилась, что не слышит. Только после второй команды она наконец вернулась к хозяину и с кряхтеньем легла. Я уже заметила, что Дейзи порой бывает упрямой, и когда она попыталась снова начать бродить, Брайс посадил ее на поводок и привязал к стулу, она недовольно уставилась на нас со своего места.

Эта неделя прошла почти так же, как предыдущая, – за уроками и фотографированием. Брайс не только разрешил мне сделать множество снимков, но и притащил коробку с фотографиями, которые они с мамой наснимали за годы. На обороте каждого снимка были технические пометки – время дня, освещенность, диафрагма, скорость пленки, – и мало-помалу я научилась предвидеть, как смена одной из характеристик способна до неузнаваемости преобразить весь кадр. Кроме того, я провела свой первый день в фотолаборатории, наблюдая, как Брайс и его мама проявляют двенадцать черно-белых пленок, которые я отсняла в центре города. Мне подробно объяснили все этапы процесса – как готовить содержимое кювет: проявитель, стоп-ванну, фиксаж, как чистить негативы. Я узнала, как пользоваться фотоувеличителем и как создавать именно тот баланс света и тени, который мне нужен. Многое из того, что я слышала, влетало в одно ухо и сразу вылетало из другого, но когда я смотрела, как проявляются призрачные изображения, казалось, у меня на глазах творится волшебство.

Интересно вот что: хоть снимала и проявляла пленку я как новичок, у меня обнаружились врожденные способности, когда дело дошло до «Фотошопа». Загрузка изображений требовала самого современного сканера и компьютера «Макинтош», и Портер приобрел их для жены годом ранее. За этот год мама Брайса отредактировала множество любимых фотографий, и для меня пересмотр ее работ стал прекрасным способом познакомиться с программой, потому что я видела, какими были ее снимки до и после обработки… а затем пыталась повторить то же самое со своими. Нет, я не хочу сказать, что оказалась компьютерным гением вроде Ричарда, и опыта работы с программой у меня было гораздо меньше, чем у Брайса и его мамы, но когда я знакомилась с каким-нибудь инструментом, то запоминала усвоенное накрепко. Вдобавок мне, как выяснилось, чутье подсказывает, что на снимке требуется отредактировать в первую очередь, и это интуитивное понимание стало неожиданностью для обоих моих учителей.

Словом, из-за каникул, репетиторства и занятий фотографией мы с Брайсом были вместе с раннего утра до вечера, и так продолжалось каждый день с самого Рождества, пока не грянула буря. С началом января компанию нам стала постоянно составлять Дейзи, которая особенно любила сопровождать нас, когда мы выходили упражняться с фотоаппаратом, и собственная жизнь начала казаться мне до ненормальности нормальной, если так можно выразиться. У меня был Брайс, собака и новообретенное увлечение; мысли о родительском доме отступили на задний план, по утрам я радостно вскакивала с постели. Для меня это чувство было новым – и отчасти пугающим, внушающим мысли «только бы это подольше не кончалось».

Я не думала о том, как скажется на нас двоих все время, проведенное вместе. В сущности, я вообще почти не думала о Брайсе. Большую часть этого периода он просто был, как моя тетя Линда, или родители дома, или даже воздух, которым я дышала. Как только я бралась за фотоаппарат, или разглядывала фотографии, или колдовала с «Фотошопом», я, кажется, совершенно переставала замечать даже ямочки на щеках Брайса. Вряд ли я вообще сознавала, насколько важную роль он стал играть в моей жизни, – вплоть до одного момента незадолго до бури. После очередного долгого дня, проведенного вместе, он постоял рядом со мной на веранде, потом протянул мне свой фотоаппарат, экспонометр и новую катушку черно-белой фотопленки.

– Для чего это? – спросила я, принимая их.

– На случай, если захочешь попрактиковаться завтра.

– Без тебя? Я все еще плохо соображаю, что делаю.

– Ты знаешь больше, чем тебе кажется. Все будет хорошо. А мне следующие несколько дней предстоит много дел.

Как только он это произнес, у меня неожиданно защемило сердце при мысли, что я не буду видеться с ним.

– Ты куда-то уезжаешь?

– Нет, я буду здесь, но мне придется помогать отцу готовиться к ураганному норд-осту.

Я слышала об этом норд-осте от тети, но не думала, что эта буря будет чем-то отличаться от других, время от времени налетавших на Окракоук.

– А что это такое?

– Одна из разновидностей бурь на Восточном побережье. Иногда, как сейчас, они сталкиваются с другими погодными явлениями, и тогда становятся похожими на внесезонные ураганы.

Пока он объяснял, я пыталась осмыслить беспокойство, которое испытала, узнав, что какое-то время не буду видеться с ним. С момента знакомства самое долгое время, которое мы провели порознь, составило два дня, и я только теперь осознала, что и в этом есть странность. Если не считать членов нашей семьи, я не общалась так долго и плотно ни с кем. Если нам с Мэдисон и Джоди случалось провести вместе выходные, к концу мы уже действовали друг другу на нервы. Стремясь задержать Брайса на веранде хоть немножко, я принужденно улыбнулась.

– И что вы с отцом будете делать?

– Закрепим понадежнее дедову лодку, заколотим окна в нашем доме и у деда с бабушкой. Во всем городе будут заниматься тем же самым, и твоя тетя с Гвен тоже. Понадобится целый день, чтобы сначала подготовиться, а потом – устранить последствия, вернуть все в прежнее состояние.

Над его головой небо было ясным и голубым, и я почти не сомневалась, что они с отцом перестраховываются.

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»