Желание Спаркс Николас

Атмосфера праздника и сочельник

Манхэттен

Декабрь 2019 года

Светились огни на рождественской елке в зале галереи, и воспоминания о давнем поцелуе ожили в памяти Мэгги. В горле было сухо, и она задумалась, сколько же времени говорила не умолкая. Как обычно, Марк слушал молча, пока она рассказывала ему о событиях тех давних дней своей жизни. Он сидел, подавшись вперед и положив на колени крепко сцепленные руки.

– Вот это да… – наконец протянул он. – Идеальный поцелуй?

– Ага, – подтвердила она. – Понимаю, звучит неубедительно. Но… именно таким он был. С тех пор с этим поцелуем сравнивались все остальные.

Он улыбнулся.

– Я так рад, что вам представился случай испытать его, но, честно говоря, мне немного страшновато.

– Почему?

– Потому что когда об этом услышит Абигейл, она может задаться вопросом, не упустила ли что-нибудь в жизни – и отправиться на поиски своего идеального поцелуя.

Засмеявшись, Мэгги попыталась припомнить, сколько времени прошло с тех пор, когда она в прошлый раз вот так сидела часами с другом и просто… разговаривала. Не смущаясь и не беспокоясь, понимая, что может просто быть самой собой. Слишком давно это было…

– А я уверена, что Абигейл буквально тает каждый раз, когда вы ее целуете, – шутливо заявила она.

Марк залился краской до корней волос. И вдруг став серьезным сказал:

– Вы были искренни. Когда сказали, что любите его.

– Сомневаюсь, что я переставала его любить.

– И?..

– И теперь вам придется подождать, чтобы услышать остальное. Продолжать сегодня мне не хватит сил.

– Понятно, – кивнул он. – Можно и повременить. Но я надеюсь, вы не заставите меня ждать слишком долго.

Она засмотрелась на елку, изучая ее форму, сверкающие искусно уложенные ленты.

– Трудно поверить, что это мое последнее Рождество, – задумчиво произнесла она. – Спасибо, что помогаете мне сделать его особенным.

– Вам незачем меня благодарить. Это честь для меня – быть избранным, чтобы провести часть праздников с вами.

– А знаете, чего я никогда не делала? Несмотря на то, что долгие годы прожила в Нью-Йорке?

– Не смотрели «Щелкунчика»?

Она покачала головой.

– Никогда не каталась на коньках в Рокфеллеровском центре, под гигантской елкой. В сущности, с первых лет жизни здесь я этой елки даже не видела, кроме как по телевизору.

– Так давайте сходим! Завтра галерея закрыта, почему бы и нет?

– Я не умею кататься на коньках, – погрустнела Мэгги. И не уверена, что мне хватило бы сил, даже если бы я умела.

– Зато я умею, – отозвался он. – Я же играл в хоккей, помните? Я вам помогу.

Она нерешительно окинула его взглядом.

– Неужели у вас нет дел получше в свой выходной? Вам вовсе незачем считать своей обязанностью исполнять безумные прихоти вашего начальства.

– Поверьте, это намного веселее того, как я обычно провожу воскресенья.

– И чем же вы обычно заняты?

– Стираю. Хожу за продуктами. Играю в видеоигры. Ну что, идем?

– Мне понадобится отоспаться. Так что я буду готова лишь к концу дня.

– Может, встретимся у галереи около двух? Поймаем такси и поедем на каток вместе.

Несмотря на все сомнения, она согласилась.

– Ладно.

– А потом, смотря по вашему самочувствию, может, расскажете, что случилось дальше между вами и Брайсом.

– Может быть, – ответила она. – Посмотрим, буду ли я в настроении.

* * *

Вернувшись к себе домой, Мэгги почувствовала, как тяжкая усталость завладевает ею, тянет ее вниз, как глубинное течение. Она сняла куртку и прилегла на минутку, чтобы отдохнуть, а уж потом переодеться в пижаму.

И проснулась на следующий день уже после полудня. все еще в той же одежде, в которой выходила из дома вчера.

Наступило воскресенье, 22 декабря. До Рождества осталось три дня.

* * *

Мэгги доверяла Марку, но упасть на лед все же боялась. Всю ночь она проспала как убитая, кажется, даже ни разу не перевернулась, и все же слабость ощущала острее, чем в предыдущие дни. Вернулась и боль в спине, будто кипение на медленном огне, которому немного недостает, чтобы стать бурным, в итоге о еде даже думать не хотелось.

Утром звонила ее мама, оставила краткое сообщение о том, что просто хотела проведать ее, и выражала надежду, что у нее все хорошо, как обычно. Но даже в этих немногочисленных словах Мэгги уловила ее беспокойство. Она уже давно догадалась, что мама, беспокоясь за нее, тем самым дает ей понять, как сильно любит ее.

Это беспокойство утомляло, поскольку коренилось в осуждении, – как будто жизнь Мэгги изменилась бы к лучшему, если бы она с самого начала прислушивалась к мнению матери. Со временем эта позиция стала для ее матери постоянной.

Как бы Мэгги ни хотелось дождаться Рождества, она понимала, что обязана перезвонить. Иначе она получит еще одно, гораздо более встревоженное сообщение. Усевшись на край кровати и взглянув на часы, она поняла, что родители сейчас могут находиться в церкви, значит, время подходит идеально. Можно оставить им сообщение, предупредить, что ей предстоит хлопотливый день, и избежать лишнего стресса. Но сегодня ей не повезло. Мама взяла трубку после второго гудка.

Они проговорили двадцать минут. Мэгги расспрашивала про отца, про Морган и своих племянниц, и мама обстоятельно отвечала на ее вопросы. Потом спросила, как Мэгги чувствует себя, и она ответила, что как и следовало ожидать. К счастью, этим мама и удовлетворилась, и Мэгги вздохнула с облегчением, понимая, что ей удастся скрывать правду все праздники и некоторое время после них. Ближе к концу разговора трубку взял ее отец, как обычно, немногословный. Поговорили о погоде в Сиэтле и Нью-Йорке, он известил ее, как идут дела в очередном сезоне у команды «Сихокс» – футбол он обожал, – упомянул, что купил на Рождество бинокль. А на вопрос Мэгги, зачем, объяснил, что ее мама вступила в клуб орнитологов-любителей. Мэгги вслух задумалась, надолго ли сохранится ее очередное увлечение, и вспомнила, как обстояло дело со множеством клубов, в которые ее мама вступала за годы. Поначалу она демонстрировала бурный энтузиазм, Мэгги приходилось выслушивать восторженные рассказы о членах клуба и о том, какие они замечательные, но уже через несколько месяцев мама замечала, что из всего клуба ладит лишь с несколькими членами, а потом объявляла Мэгги, что уходит из него, потому что большинство людей там невыносимы. В мамином мире источником всех проблем неизменно оказывался кто-то другой.

Отец ничего не ответил на это, и Мэгги, повесив трубку, опять пожалела о том, что ее отношения с родителями не сложились по-другому, особенно с мамой. Чтобы в них смеха было больше, чем вздохов. Большинство ее друзей прекрасно ладили со своими матерями. Тринити и тот дружил со своей, а он выделялся бурным темпераментом даже среди художников. Почему же Мэгги все дается с таким трудом?

Потому, мысленно ответила себе Мэгги, что мама осложняла положение, причем с тех пор, как Мэгги помнила себя. Для нее Мэгги оставалась не более чем тенью, существом с непостижимыми и чуждыми надеждами и мечтами. Даже когда им случалось сойтись во мнении по конкретному предмету, мама не стремилась найти в этом утешение. Наоборот, сразу обращалась к той сфере, где их разногласия были особенно очевидными, и превращала в свое основное оружие беспокойство и осуждение.

Мэгги понимала, что мама ничего не может поделать, и, вероятно, в детстве она была такой же. И вправду, если вдуматься, чувствовалось в этом поведении что-то детское: делай, как я хочу, или пожалеешь. Со временем истерики мамы сменились другими, менее очевидными средствами контроля.

Самым тяжким испытанием для Мэгги стали годы после возвращения из Окракоука, пока она не перебралась в Нью-Йорк. Ее мама считала, что строить карьеру фотографа глупо и рискованно, что Мэгги должна по примеру Морган поступить в Университет Гонзага, познакомиться с подходящим мужчиной и остепениться. И когда Мэгги наконец переехала, некоторое время ей было страшно говорить с матерью.

Самое печальное заключалось в том, что ее мама была, в сущности, неплохим человеком. И даже в целом хорошей матерью. Вспоминая прошлое, Мэгги понимала, что мама правильно поступила, отослав ее в Окракоук, к тому же была не единственной из матерей, обеспокоенных оценками или тем, что ее дочь встречается с неподходящими парнями, или уверенной, что семья и дети гораздо важнее карьеры. И, конечно, некоторые ее ценности Мэгги все-таки переняла. Подобно родителям, она пила редко, избегала даже легких наркотиков, исправно оплачивала счета, высоко ставила честность и порядочность, была законопослушной. Однако в церковь она больше не ходила – ее посещения закончились в возрасте чуть за двадцать, вместе с утратой веры. Вернее, немало было утрачено и помимо веры, что привело к ее спонтанному переезду в Нью-Йорк и целой веренице отвратительных отношений, если вообще можно назвать отношениями кратковременные связи.

А что касается ее отца…

Мэгги порой терялась в догадках, известно ли ей, что он за человек. При необходимости она сказала бы, что он продукт другой эпохи, когда мужчины работали, кормили свои семьи, ходили в церковь и понимали, что сетовать бессмысленно. Но его сдержанность и немногословность с тех пор, как он ушел на пенсию, сменились почти полным нежеланием вести какие бы то ни было разговоры. Он часами пропадал один в гараже, даже когда Мэгги приезжала в гости, и довольствовался тем, что за ужином жена говорила за него.

Так или иначе, разговор состоялся, до Рождества о нем можно было не думать, и Мэгги вдруг поняла, как она боится следующего звонка. Мама наверняка потребует, чтобы Мэгги вернулась в Сиэтл и, добиваясь своего, прибегнет ко всем видам оружия, построенного на чувстве вины, какие только есть в ее распоряжении. Разговор получится не из легких.

Отгоняя эти мысли, Мэгги попыталась сосредоточиться на настоящем. Она заметила, что боль усиливается, и задумалась, не отправить ли Марку сообщение и не отменить ли встречу. Морщась, она добрела до ванной и достала флакон с обезболивающим, вспоминая слова доктора Бродиган о том, что при чрезмерном употреблении оно вызывает зависимость. Надо же было сболтнуть такую глупость. Какая ей теперь разница, даже если она подсядет на обезболивающее, как на наркотик? И потом, чрезмерное употребление – это сколько? Собственные внутренности казались ей утыканными острыми иголками, даже легчайшего прикосновения к спине хватало, чтобы от боли из глаз сыпались искры.

Она проглотила две таблетки, подумала и добавила третью на всякий случай. И решила посмотреть, как будет чувствовать себя через полчаса, а уж потом примет окончательное решение насчет сегодняшней прогулки, села на диван и стала ждать, когда подействуют таблетки. Ей уже казалось, что они не подействуют вообще, как вдруг, словно по волшебству, боль начала слабеть. А когда подошло время выходить из дома, Мэгги словно плыла по волнам хорошего самочувствия и оптимизма. Если уж на то пошло, она сможет посмотреть, как катается на коньках Марк, а подышать свежим воздухом в любом случае неплохо, ведь так?

Она поймала такси, чтобы добраться до галереи, и еще издалека увидела стоящего у дверей Марка. В руках он держал купленный навынос стакан, наверняка с ее любимым смузи, и завидев ее, замахал и расплылся в широкой улыбке. И несмотря на свое состояние, Мэгги заключила, что приняла верное решение.

* * *

– Как думаете, удастся нам покататься? – спросила Мэгги, когда они прибыли в Рокфеллеровский центр и увидели целую толпу, заполнившую каток. – Мне даже в голову не приходило, что билеты надо бронировать заранее.

– Я звонил сюда сегодня утром, – успокоил ее Марк. – Все улажено.

Марк нашел ей место, чтобы она могла присесть на время ожидания в очереди, и Мэгги сидела, потягивая смузи и думая, что третья таблетка достигла цели. Правда, чувствовала она себя теперь не бурлящей энтузиазмом, а будто немного оглушенной, но боль утихла до почти терпимого уровня. Более того, впервые за время, казавшееся немыслимо долгим, она перестала мерзнуть. И хотя видела пар своего дыхания, наконец-то ее не трясло и пальцы не ныли от холода.

И смузи глотать было легко, что тоже радовало. Она понимала, что у нее каждая калория на счету, каждая из них ей жизненно необходима – ирония судьбы, да и только. Ей всю жизнь приходилось следить за питанием и каждый раз стонать в отчаянии, глядя, как стрелка весов показывает прибавление. Однако теперь, когда калории ей действительно требовались, переваривать и усваивать их оказалось почти невозможно. В последнее время вставать на весы она боялась, не желая видеть, как сильно исхудала. Порой ей мерещилось, что под ее одеждой остались лишь кости.

Но довольно хандры и уныния: загипнотизированная движением толпы на льду, она не сразу услышала, как звякнул телефон в кармане. Спохватившись, она достала его и увидела сообщение от Марка: он уже возвращался, чтобы довести ее до катка и помочь с коньками.

В прошлом услышав такое предложение помощи, она сгорела бы от унижения. Но теперь сомневалась, что сумеет сама хотя бы надеть коньки. Подойдя к ней, Марк предложил ей руку, и вдвоем они медленно спустились по ступенькам туда, где посетители переобувались, прежде чем выйти на лед.

Несмотря на его поддержку, Мэгги казалось, что достаточно ветру дунуть посильнее, и он собьет ее с ног.

* * *

– Хотите, теперь я буду держать вас за руку? – спросил Марк. – Или попробуете проехаться самостоятельно?

– Не вздумайте меня отпустить, – сквозь стиснутые зубы отозвалась Мэгги.

От адреналина, усиленного страхом, у нее в голове прояснилось, и она решила, что катание на коньках лучше выглядит в виде идеи, чем на практике. Попытки удержаться в вертикальном положении на двух узких лезвиях, стоя на сплошном скользком льду, да еще в ее состоянии, – не лучшая затея. И даже, скорее всего, просто-напросто дурацкая.

Но все же…

Марк позаботился, чтобы происходящее было максимально легким и безопасным. Он катился спиной вперед, крепко держа ее за бедра. Оба держались возле самого борта катка и двигались медленно, а мимо проносились остальные посетители, от миниатюрных старушек до двухгодовалых малышей, и все до единого выглядели веселыми и беззаботными. Но благодаря помощи Марка Мэгги, по крайней мере, передвигалась плавно. Неподалеку оказалось несколько человек, которые, подобно ей, никогда прежде не вставали на коньки: они судорожно хватались за бортик и еле переставляли ноги, то и дело разъезжающиеся в непредсказуемых направлениях.

Прямо впереди Мэгги увидела такой случай.

– Падать мне совсем не хочется.

– Вы не упадете, – заверил Марк, не сводя глаз с ее коньков. – Я вас держу.

– Вы же не видите, куда едете сами, – возразила она.

– А я пользуюсь периферическим зрением, – объяснил он. – Только дайте мне знать, если кто-нибудь упадет прямо перед нами.

– Сколько у нас есть времени?

– Тридцать минут.

– Вряд ли я столько продержусь.

– Мы остановимся, стоит вам только захотеть.

– Я совсем забыла дать вам свою кредитку. Вы ведь заплатили за билеты?

– Это мой подарок. А теперь – хватит разговоров, попробуйте получить удовольствие.

– Ничего себе удовольствие! Если каждую секунду боишься упасть.

– Вы не упадете, – повторил он. – Я вас держу.

* * *

– Было весело! – воскликнула Мэгги. Они сидели в зоне для переобувания, Марк только что помог ей снять коньки. Хоть она и не просила, но он сам надел на нее обувь. Всего они объехали каток четыре раза, и это заняло тринадцать минут.

– Я рад, что вам понравилось.

– Теперь можно говорить, что я побывала на самом известном туристическом аттракционе Нью-Йорка.

– Да, можно.

– А вы успели рассмотреть елку? Или были слишком заняты, не давая мне свернуть шею?

– Я ее видел, – ответил Марк, – но мельком.

– Вам следовало бы прокатиться самому. Время же еще осталось.

К ее удивлению, он всерьез задумался.

– А вы не против?

– Нисколько.

Он помог ей встать, предложил руку, довел до бортика катка и убедился, что она стоит на ногах уверенно, прежде чем отступил.

– Вы в порядке?

– Поезжайте спокойно. Посмотрим, на что вы способны, когда не обременены больной старушкой.

– Вы вовсе не старушка, – он подмигнул, вперевалку на коньках дошел до льда, сделал несколько быстрых шагов и ускорился на повороте. Потом подпрыгнул, крутанулся в воздухе и покатился спиной вперед, наращивая скорость и пролетая за елкой по дальней стороне катка. На следующем повороте он снова выполнил вращение в воздухе, опустился, чуть не коснувшись рукой льда, и проехал мимо Мэгги. Почти машинально она вынула из кармана айфон, дождалась, когда он окажется на фоне елки, быстро сделала пару снимков, а на следующем круге записала видео.

Несколько минут спустя, когда оплаченное время закончилось и Марк вернулся в зону для переобувания, Мэгги украдкой просмотрела снимки и поймала себя на воспоминаниях о том, как когда-то сфотографировала Брайса на стремянке. Как и в те времена, ей, кажется, на этот раз удалось передать характер молодого человека, с которым она в последнее время сблизилась. Подобно Брайсу, Марк неожиданно приобрел значимость для нее за сравнительно короткий период. И точно так же, как в случае с Брайсом, она понимала, что в конце концов ей придется попрощаться и с Марком, и внезапно эта мысль наполнила ее болью, затмившей физическую, которая притаилась в костях.

* * *

Когда оба оказались на твердой земле, Мэгги переслала фото и видео Марку, а потом они попросили какого-то незнакомого человека сфотографировать их вдвоем на фоне елки. Марк немедленно принялся возиться с телефоном, явно пересылая изображения.

– Отправляете их Абигейл? – спросила Мэгги.

– И моим родителям.

– Наверняка они скучают по вам в это Рождество.

– А по-моему, они прекрасно проводят время.

Она указала на ресторан по соседству с катком.

– Вы не против, если мы заскочим в «Морской гриль»? Кажется, у них в баре был горячий чай.

– Куда пожелаете.

Она взяла Марка под руку и медленно направилась к стеклянному фасаду ресторана, где сделала заказ бармену, и Марк попросил то же самое. Из поставленного перед ней чайника она налила немного в свою чашку.

– Вы превосходно катаетесь на коньках.

– Спасибо. Иногда мы ходим кататься вместе с Абигейл.

– Ей понравились присланные снимки?

– Она ответила тремя сердечками, что я воспринял как «да». Но я все думаю…

Он умолк, и она договорила за него:

– О продолжении истории?

– Подвеска на цепочке, которую подарил Брайс, все еще у вас?