Желание Спаркс Николас

Она нахмурилась.

– Это ты к чему?

– Сама не знаю. Наверное, просто в последнее время я была так занята, что нам не представлялось случая поговорить, а мне – объяснить, как я ценю все, что ты сделала для меня.

Ее лицо смягчилось, она отложила книгу.

– Не стоит. Ты ведь мне не чужая, и поэтому я с самого начала была готова тебе помочь. Но когда ты приехала сюда, я начала понимать, как мне нравится видеть тебя рядом. Своих детей у меня никогда не было, и в каком-то смысле ты заменила мне дочь. Понимаю, не мне о таком говорить, но я обнаружила, что и в моем возрасте можно время от времени позволить себе притворяться.

Я положила ладонь на свой выпуклый живот, думая обо всем, что она вытерпела из-за меня.

– Поначалу я была ужасной гостьей.

– Ничего подобного.

– Я была угрюмой неряхой, жить рядом с которой никому не захочется.

– Ты была напугана, – возразила она. – Я понимала это. Откровенно говоря, мне тоже было страшно.

Вот этого я никак не ожидала.

– Почему?

– Я беспокоилась, что не смогу обеспечить то, что тебе надо. И тогда тебе придется вернуться в Сиэтл. Как и твои родители, я желала тебе только добра.

Я затеребила прядь волос.

– До сих пор не представляю, что скажу подругам, когда вернусь. Насколько мне известно, кое-кто уже догадывается, в чем дело, и теперь сплетничает обо мне, или в будущем начнет распускать слухи, что я лежала в клинике на реабилитации или что-нибудь в этом роде.

Ее лицо осталось невозмутимым.

– Множество девушек, с которыми я работала в монастыре, опасались того же самого. Дело в том, что такое и вправду может случиться, и это поистине ужасно. Но ты удивишься, узнав, насколько людям свойственно сосредотачивать внимание на собственной жизни, а не на чьей-либо еще. Как только ты вернешься и будешь общаться с подругами, как прежде, они забудут, что на какое-то время ты уезжала.

– Ты думаешь?

– Каждый год, когда заканчивается учеба, дети разъезжаются кто куда на целое лето, и если с кем-то из друзей они продолжают видеться, то с другими – нет. Но как только они вновь собираются вместе, кажется, будто они и не расставались.

Она была права, однако я знала людей, для которых нет ничего заманчивее пикантной сплетни, – тех, кому в радость принизить другого. Я отвернулась к окну, отметила, как темно за стеклом, и задумалась, почему тетя словно уклоняется от разговоров о моих чувствах к Брайсу и возможных последствиях этих чувств. В конце концов я решила сама сделать первый шаг.

– Я влюблена в Брайса, – объявила я еле слышным шепотом.

– Знаю. Я же вижу, как ты смотришь на него.

– И он тоже влюблен в меня.

– И это знаю. Вижу, как он смотрит на тебя.

– По-твоему, я еще слишком мала, чтобы влюбляться?

– Не мне судить. А по-твоему, слишком?

Надо было мне предвидеть, что она ответит мне моим же вопросом.

– Отчасти я понимаю, что люблю его, но голос у меня в голове нашептывает, что этого я никак не могу знать наверняка, ведь прежде я никогда не влюблялась.

– Первая любовь у каждого своя. Но думаю, люди способны узнать ее, когда почувствуют.

– А ты когда-нибудь влюблялась? – Когда она кивнула, я почти не сомневалась, что она имеет в виду Гвен, но пояснять она не стала, поэтому я задала следующий вопрос: – Как узнать наверняка, что это любовь?

Впервые за все время тетя засмеялась, но не надо мной, а будто для себя.

– Поэты, музыканты, писатели и даже ученые пытались ответить на этот вопрос со времен Адама и Евы. Не забывай, что я долгое время пробыла монахиней. Но если хочешь знать мое мнение – а я предпочитаю более практичную и менее романтичную сторону вопроса, – по-моему, все сводится к прошлому, настоящему и будущему.

– Не совсем понимаю тебя, – я склонила голову набок.

– Что привлекало тебя в другом человеке в прошлом, как этот человек относился к тебе в прошлом, насколько совместимы вы были в прошлом? Вопросы остаются теми же в настоящем, только прибавляется физическое влечение к тому же человеку. Желание прикасаться, обнимать, целоваться. И если ты, отвечая на эти вопросы, поймешь, что ни в коем случае не хочешь быть ни с кем другим, тогда это скорее всего любовь.

– Мои родители взбесятся, когда узнают.

– А ты собираешься сообщить им?

Я чуть не выпалила ответ не задумываясь, но тут заметила, как тетя подняла бровь, и слова застряли у меня в горле. Действительно ли я собиралась сообщить им? До того момента я полагала, что так и сделаю, но даже если так, что это будет означать для нас с Брайсом? В реальной жизни? Сможем ли мы вообще видеться? В вихре этих мыслей я вспомнила, что любовь сводится к прошлому, настоящему и…

– А какое отношение к любви имеет будущее? – спросила я.

Но не успев задать вопрос, я поняла, что ответ мне уже известен. Однако тетя отозвалась почти беспечным тоном:

– Можешь ли ты представить себя с тем же человеком в будущем, по тем же причинам, по которым любишь его сейчас, несмотря на все неизбежные испытания, которые предстоит пройти?

– А-а… – только и сумела выговорить я.

Тетя Линда рассеянно теребила ухо.

– Ты слышала о сестре Терезе из Лизьё?

– Вроде бы нет.

– Она была французской монахиней и жила в XIX веке. Эта на редкость набожная женщина вообще-то один из моих кумиров, и она вряд ли высоко оценила бы то, что я сказала о любви и будущем. Она говорила: «В любви нет места расчету». А она была намного мудрее, чем я надеюсь когда-нибудь стать.

Моя тетя Линда и вправду была лучше всех. Но несмотря на ее утешительные слова тем вечером, я встревожилась и в постели крепко прижимала к себе Мэггимишку. Прошло немало времени, прежде чем я смогла уснуть.

* * *

Как мастер прокрастинации, которой я научилась в школе, где требовалось выполнять много скучной работы, я сумела на время вытеснить из головы разговор с тетей. А когда мысли об отъезде из Окракоука и расставании с Брайсом возвращались, я старалась напоминать себе, что в любви нет места расчету, и обычно это помогало. Справедливости ради, моя способность избегать подобных мыслей имела прямое отношение к неотразимой привлекательности Брайса и к тому, как легко мне было увлечься настоящим.

Всякий раз, когда мы с Брайсом оказывались рядом, мой мозг переключался в режим отупения – вероятно, потому что мы при каждой удобной возможности продолжали украдкой целоваться. Но по вечерам, оставаясь одна у себя в комнате, я почти слышала, как тикают часы, отсчитывающие время до моего отъезда, особенно когда ребенок шевелился. Беременность определенно подходила к концу независимо от моего желания.

Начало апреля застало нас фотографирующими маяк; я наблюдала, как Брайс меняет объективы на фотоаппарате под радужным небом. Дейзи трусцой шныряла туда-сюда, нюхала землю, порой подбегала к хозяину, проверяя, все ли с ним в порядке. Уже потеплело, Брайс стал носить футболку. Я то и дело ловила себя на том, что засматриваюсь на рельефную мускулатуру его рук, как на маятник гипнотизера. К тому времени я была почти на тридцать пятой неделе, и с утренними поездками на велосипеде мне пришлось, образно говоря, притормозить. Кроме того, мне становилось все более неловко появляться на людях. Не хотелось, чтобы жители острова считали, будто в моей беременности виноват Брайс; ведь Окракоук, как-никак, был его домом.

– Слушай, Брайс… – наконец завела разговор я.

– Да?

– Ты ведь понимаешь, что мне придется вернуться в Сиэтл? Как только родится ребенок?

Подняв взгляд от фотоаппарата, он уставился на меня так изумленно, словно я надела вместо шляпы рожок с мороженым.

– Правда? Так ты беременна и уезжаешь?

– Я серьезно, – упрекнула я.

Он опустил фотоаппарат.

– Да, – кивнул он. – Знаю.

– Ты когда-нибудь думал о том, что это значит для нас?

– Думал. Можно задать тебе вопрос? – Дождавшись, когда я кивну, он продолжил: – Ты меня любишь?

– Конечно, люблю.

– Значит, мы найдем способ сделать так, чтобы все получилось.

– Я буду за три тысячи миль отсюда. И не смогу видеться с тобой.

– Мы сможем говорить по телефону…

– Междугородние звонки дорогие. И даже если я придумаю, как мне оплачивать их самой, не уверена, что родители позволят мне часто звонить. А ты будешь занят.

– Тогда станем писать друг другу, хорошо? – Я впервые различила в его голосе тревогу. – Мы не первая пара в истории, которой придется переживать разлуку на большом расстоянии, мои родители были в таком же положении. Пока папа служил в армии, его отправляли за границу на долгие месяцы, а два раза – почти на год. И даже сейчас он постоянно в разъездах.

Но ведь они женаты, и у них есть дети.

– Ты продолжишь учебу в академии, а мне останется еще два года школы.

– И что?

А вдруг ты встретишь кого-нибудь получше. Она будет умнее, симпатичнее, и у тебя с ней окажется гораздо больше общего, чем со мной. Я выслушала внутренний голос, но Брайсу ничего не сказала. Он шагнул ко мне, коснулся моей щеки, нежно провел по ней пальцем и наклонился поцеловать меня – ощущение было легким, как сам воздух. Потом он обнимал меня, и мы оба молчали, пока я не услышала, как он вздохнул.

– Я тебя не потеряю, – прошептал он, и хотя я, стоя с закрытыми глазами, хотела ему верить, я не представляла, как ему удастся сдержать это обещание.

* * *

Следующие несколько дней мы оба, казалось, старались делать вид, будто и не было этого разговора. Впервые за все время каждого из нас порой охватывала неловкость в присутствии другого. Я замечала, как Брайс устремляет взгляд вдаль, а когда спрашивала его, о чем он задумался, он встряхивал головой и улыбался быстро и принужденно, или же я складывала руки на груди, вдруг вздыхала и понимала, что ему точно известно, о чем я думаю.

Мы не обсуждали это, но наша потребность в прикосновениях становилась все острее. Он чаще тянулся к моей руке, я придвигалась к нему, желая объятий всякий раз, когда в мои мысли вторгался страх о будущем. Пока мы целовались, он обнимал меня крепче, чем прежде, будто цепляясь за несбыточную надежду.

Из-за моей беременности, которая уже стала заметна, мы почти все время сидели дома. Поездки на велосипеде кончились, теперь я уже не фотографировала сама, а изучала сделанные снимки. И на всякий случай старалась не появляться в фотолаборатории.

Как и на протяжении всего марта, я с удвоенным старанием изучала учебники и выполняла задания, главным образом, чтобы отвлечься от неизбежного. Я писала разбор «Ромео и Джульетты», с которым не справилась бы без помощи Брайса; это стало моей последней большой работой за все школьные годы. Читая трагедию, я порой сомневалась, что она написана по-английски, и Брайсу приходилось в буквальном смысле слова переводить мне каждый отрывок. Зато когда я возилась с «Фотошопом», я доверяла своему чутью и продолжала удивлять и Брайса, и его маму.

А Дейзи, похоже, чувствовала, что над нами с Брайсом нависла туча: она часто тыкалась носом в мою руку, когда за другую меня держал Брайс. Однажды в четверг после ужина я вышла с Брайсом на веранду, как раз когда тете понадобилось что-то на кухне. Дейзи последовала за нами, села рядом и засмотрелась на Брайса, пока он целовал меня. Его язык касался моего, потом он прижался лбом к моему лбу, и мы замерли, обнявшись.

– Чем занимаешься в субботу? – наконец спросил он.

Я предположила, что он намерен снова пригласить меня на свидание.

– В смысле, в субботу вечером?

– Нет, – он покачал головой. – Днем. Мне надо отвезти Дейзи в Голдсборо. Я помню, что ты стараешься лишний раз не выглядывать из дома, но надеялся, что ты поедешь со мной. Не хочется одному ехать обратно, а маме надо остаться с близнецами. Иначе они могут ненароком разнести дом.

Я знала, что ему предстоит расставание с Дейзи, но у меня в горле все равно возник ком. Машинально я потянулась к ней, схватила за уши.

– А-а… Ладно.

– Тебе надо отпроситься у тети? Это будет накануне Пасхи.

– Наверняка она меня отпустит. Попозже я поговорю с ней, и если что-нибудь изменится, дам тебе знать.

Сжав губы, он кивнул. Я смотрела на Дейзи и чувствовала, как наворачиваются слезы.

– Я буду скучать по ней.

Услышав это, Дейзи тонко заскулила. Я взглянула на Брайса и заметила, что и у него влажно блестят глаза.

* * *

В субботу мы успели на ранний паром из Окракоука и пустились в длинную поездку до Голдсборо, который находился на час езды дальше от побережья, чем Нью-Берн. Дейзи устроилась на сиденье между нами, мы оба поглаживали ее. Довольная общим вниманием, она блаженно замерла, почти не шевелясь.

Наконец мы затормозили на стоянке возле «Уолмарта», Брайс заметил неподалеку людей, с которыми договорился встретиться. Они стояли возле пикапа, в кузове которого виднелась пластиковая переноска. Брайс подвел машину поближе к ним, постепенно сбрасывая скорость. Дейзи привстала посмотреть, что происходит, уставилась в ветровое стекло, предвкушая новые приключения, но совершенно не представляя себе, что ее ждет.

Сегодня, в субботу, на стоянке было полно покупателей, поэтому Брайс пристегнул к ошейнику Дейзи поводок, прежде чем открыть дверцу. Он вышел из машины первым, Дейзи выпрыгнула за ним, опустив нос к земле, чтобы освоиться в новой обстановке. Тем временем я кое-как выбралась со своей стороны, что к тому времени стало серьезным испытанием, и присоединилась к Брайсу. Он протянул мне поводок.

– Подержишь ее минутку? Мне надо взять из машины ее бумаги.

– Конечно.

Я наклонилась, чтобы еще раз погладить Дейзи. К тому времени люди, с которыми должен был встретиться Брайс, уже направились к нам, с виду чувствуя себя гораздо спокойнее, чем я. Одной из них была женщина лет сорока, с длинными рыжими волосами, собранными в хвост; мужчина рядом с ней выглядел десятью годами старше и был одет в тенниску и брюки-чиносы. Судя по непринужденному поведению, оба хорошо знали Брайса.

Он пожал им руки и отдал папку с бумагами. Мне представили этих людей как Джесс и Тоби, я поздоровалась, увидела, как они скользнули взглядами по моему животу, и скрестила руки на груди, смутившись сильнее обычного. Но им хватило деликатности не глазеть, и, поболтав несколько минут о поездке и о том, чем он был занят в последнее время, Брайс начал объяснять, как проходила дрессировка Дейзи. Но мне все равно казалось, что его слушатели гадают, действительно ли Брайс – отец ребенка, и я снова сосредоточила внимание на Дейзи. Разговор я больше не слушала. Дейзи облизнула мне пальцы, я вдруг поняла, что больше никогда ее не увижу, и у меня неудержимо полились слезы.

Джесс и Тоби явно не были новичками в своем деле и знали, что от долгого прощания Брайсу станет лишь тяжелее. Они закруглили разговор, Брайс присел на корточки, взял в обе руки голову Дейзи и заглянул ей в глаза, а она внимательно смотрела на него.

– Ты лучшая собака, какая у меня была, – произнес он чуть дрогнувшим голосом. – Я знаю, что смогу гордиться тобой, а твой новый хозяин будет любить тебя так же, как люблю я.

Дейзи, казалось, впитывала всем существом каждое слово, а когда Брайс поцеловал ее в макушку, закрыла глаза. Он отдал поводок Тоби, отвернулся и с мрачным видом, не добавив ни слова, направился к машине. Я тоже в последний раз поцеловала Дейзи и бросилась за ним. Оглянувшись через плечо, я увидела, что Дейзи терпеливо сидит и ждет Брайса. Голову она склонила набок, словно пытаясь понять, куда он уходит, и от этого сердце у меня обливалось кровью. Брайс открыл дверцу с моей стороны и молча помог мне забраться в машину.

Он сел за руль, а я снова увидела Дейзи в боковое зеркало. Она продолжала смотреть нам вслед, пока Брайс заводил машину. Пикап медленно двинулся вперед, проезжая мимо припаркованных машин. Брайс смотрел перед собой, выруливая к выезду со стоянки.

Перед выездом стоял знак остановки, но улица была свободна. Брайс вывернул на подъездную дорогу, с которой начинался обратный путь в Окракоук. Я в последний раз оглянулась. Дейзи все так же сидела, склонив голову набок, и внимательно смотрела, как удаляется пикап, постепенно уменьшаясь в размерах. Я задумалась, что она при этом чувствует – растерянность, испуг, печаль? Но из-за расстояния определить это по ней было невозможно. Я увидела, как Тоби потянул за поводок, и Дейзи нехотя поплелась к его машине. Тоби откинул борт, Дейзи запрыгнула в кузов, а мы тем временем проехали мимо очередного здания, и оно окончательно скрыло из виду стоянку вместе с Дейзи. Навсегда.

Брайс по-прежнему молчал. Я понимала, что его душа изнывает от боли, и знала, как он будет тосковать по собаке, которую воспитывал со щенячьего возраста. Смахивая слезы, я понятия не имела, что сказать. Любые слова казались лишними теперь, когда раны были еще свежи.

Прямо впереди показался съезд на шоссе, но Брайс вдруг начал сбавлять скорость. На миг мне показалось, что он сейчас вернется на стоянку, чтобы еще раз, по-настоящему, попрощаться с Дейзи. Но нет, он свернул на заправку, остановился у въезда на нее и заглушил двигатель.

Судорожно сглотнув, он закрыл лицо ладонями. Плечи его затряслись, я услышала сдавленные рыдания и тоже не удержалась от слез. Я всхлипывала, он всхлипывал, и хотя мы были вместе, мы оставались одинокими в своей печали, и оба уже тосковали о нашей любимой Дейзи.

* * *

По возвращении в Окракоук Брайс отвез меня к тетиному дому. Я понимала, что ему надо побыть одному, да и сама изнемогала от усталости и хотела поспать. Когда я проснулась, тетя Линда готовила горячие сэндвичи с сыром и томатный суп. Сидя за столом, я невольно протянула под него руку, чтобы по привычке погладить Дейзи.

– Хочешь завтра съездить в церковь? – спросила тетя. – Да, сейчас Пасха, но если ты предпочтешь остаться дома, я пойму.

– Все будет нормально.

– Я знаю, что будет. А спрашиваю по другим причинам.

Потому что ты выглядишь явно беременной, имела она в виду.

– Завтра я съезжу, а потом, наверное, сделаю перерыв.

– Хорошо, дорогая, – кивнула она. – Со следующего воскресенья Гвен будет рядом – на случай, если тебе что-нибудь понадобится.

– Она тоже не будет ездить в церковь?

– Пожалуй, пока не стоит. Ее место здесь, просто на всякий случай.

На случай, если у тебя начнутся роды, не стала добавлять она. Протянув руку за сэндвичем, я вдруг осознала, что перемен становится все больше, и все они указывают на то, что время моего пребывания здесь подходит к концу быстрее, чем мне хотелось бы.

* * *

В понедельник, спустя два дня, первой после пробуждения у меня возникла мысль, что до моего отъезда остался примерно месяц. Расставание с Дейзи помогло острее осознать предстоящую разлуку, сделало ее реальной, и не только для меня, но и для Брайса. Во время наших занятий он выглядел подавленным, а потом, вместо того чтобы фотографировать, предложил приступить к урокам вождения. И добавил, что уже поговорил об этом с моей тетей и своей мамой, и обе они одобрили его предложение.

Я понимала, что он привык к пробежкам вместе с Дейзи и теперь хочет как-нибудь отвлечься от мыслей о ней. Дождавшись моего согласия, он выехал на дорогу, ведущую к дальней оконечности острова, и мы поменялись местами. Только сев за руль, я вдруг заметила, что у пикапа механическая коробка передач, а не автоматическая. Не спрашивайте, почему раньше я этого не видела, – может, потому что Брайс управлял машиной, вроде бы не прикладывая ни малейших усилий.

– Не знаю, справлюсь ли я с такой.

– Учиться водить полезно на механике, на случай, если понадобится управлять такой машиной.

– Нет уж, ни за что.

– Откуда тебе знать?

– Да просто большинству людей хватает ума иметь машины, передачи на которых переключаются автоматически.

– Может, все-таки начнем? Если ты уже закончила жаловаться?

Впервые за день Брайс стал похож на себя прежнего, и я невольно расслабила плечи. До того момента я даже не замечала, как они напряжены. Я стала слушать, как он объясняет принцип переключения передач.

Мне казалось, усвоить его будет легко, но не тут-то было. Отпустить сцепление в тот же момент, когда нажат газ, оказалось труднее, чем следовало из слов Брайса, и первый час моего урока вождения стал серией быстрых и резких рывков пикапа, после которых двигатель глох. После нескольких таких попыток Брайсу пришлось пристегнуться ремнем.

Когда же мне наконец удалось тронуться с места, Брайс велел мне набрать скорость, потом перейти на вторую и третью передачи, а затем начать все сначала.

К середине недели пикап у меня почти перестал глохнуть; к четвергу я настолько освоилась, что попробовала поездить по деревенским улицам – кстати, для всех участников этого события оно оказалось не настолько опасным, как может показаться, поскольку уличное движение в деревне практически отсутствовало. На поворотах я начинала крутить руль то слишком рано, то чересчур поздно, и на то, чтобы научиться улавливать нужный момент, ушла большая часть дня. К счастью, в пятницу я уже не позорилась, сидя за рулем, если только помнила об осторожности на поворотах, и в конце урока Брайс обнял меня и снова сказал, что меня любит.

Пока он держал меня в объятиях, я не могла не думать о том, что через двадцать семь дней должен родиться ребенок.

* * *

В ту субботу я с Брайсом не виделась: после урока вождения накануне он предупредил, что, поскольку его отец все еще в отъезде, ему, Брайсу, придется заменить его и провести день вместе с дедом на лодке. Поэтому я отправилась в тетин магазин и какое-то время провела, расставляя книги на полках по алфавиту, а видеокассеты – по категориям. Потом мы с Гвен снова обсудили мои схватки Брэкстона-Хикса – после относительного затишья они с недавних пор снова возобновились. Гвен напомнила мне, что это нормальное явление, и снова рассказала о том, чего мне ждать, как только начнутся роды.

Тем вечером я села играть в кункен с тетей и Гвен. И думала, что уж им-то я не уступлю, но две бывшие монахини оказались заправскими картежницами, и когда игра наконец кончилась и карты убрали, я задумалась, что же происходило на самом деле в монастыре по вечерам. Мне представилась обстановка, как в казино, где монахини в золотых браслетах и темных очках сидели за крытыми сукном столами.

Воскресенье прошло совсем иначе. Зашла Гвен с тонометром и стетоскопом, задала те же вопросы, которые обычно я слышала от доктора Большерука, но как только она ушла, мне стало не по себе. Я не только не бывала больше в церкви, но и не занималась учебой, если не считать подготовки к контрольным, поскольку уже выполнила все задания на этот семестр. Да еще Брайс не оставил мне фотоаппарат, так что вопрос со съемками отпал сам собой. Батарейки в моем плеере сели – правда, тетя пообещала привезти новые, – так что заняться мне было совершенно нечем. Наверное, можно было сходить на прогулку, но выглядывать из дома не хотелось. Было слишком светло, на улице часто попадались люди, а моя беременность стала настолько заметной, что выйти из дома было все равно что направить две гигантские неоновые стрелки прямо на мой живот, объясняя всем и каждому, с какой стати я вообще приехала в Окракоук.

В конце концов я решила позвонить родителям. Из-за разницы во времени пришлось ждать до середины утра, и хотя я не знала, что надеялась услышать, от разговора с мамой и папой легче мне не стало. Они не спросили ни о Брайсе, ни о моей фотографии, а когда я упомянула, как далеко продвинулась в учебе, мама, едва дождавшись первой же паузы, сообщила, что Морган завоевала еще одну стипендию, на этот раз от католического движения «Рыцари Колумба». Сестру позвали к телефону, ее голос звучал устало, говорила она меньше обычного. Впервые за долгое время у нас получилось нечто похожее на диалог, и я не сдержалась и рассказала ей немного о Брайсе и моей новообретенной любви к фотографии. Услышанное почти ошеломило ее, потом она спросила, когда я вернусь домой, что потрясло меня. Как она могла не знать ничего о Брайсе, или о том, что я фотографирую, или что ребенок должен родиться 9 мая? Повесив трубку, я задалась вопросом, неужели родители вообще не говорили с Морган обо мне.

Не найдя другого занятия, я принялась наводить порядок в доме. Не только в кухне и в своей комнате, не только в своей одежде, но и вообще повсюду. Я отдраила ванную до блеска, вытерла пыль и пропылесосила, даже вымыла духовку, хотя под конец у меня так ныла спина, что я, вероятно, отскребла ее не лучшим образом. И все же, поскольку дом был невелик, у меня осталось еще несколько свободных часов до прихода тети, поэтому я вышла посидеть на веранду.

День выдался роскошный, чувствовался приход весны. Небо было безоблачным, вода искрилась, как поднос голубых бриллиантов, но я, почти не замечая всю эту красоту, думала только об одном – что такой прекрасный день пропадает впустую, а у меня осталось в запасе не так много дней в Окракоуке, чтобы позволить себе потерять еще один.

* * *

Теперь репетиторство Брайса заключалось просто в подготовке к очередным контрольным работам, последним важным перед итоговыми. Поскольку у моей усидчивости имелся предел, наши занятия укоротились, а так как мы уже пересмотрели все снимки, которые были в коробке, то прорабатывали одну книгу по фотографии за другой. Со временем я поняла: если кадрировать и строить композицию способен почти каждый, кто достаточно практикуется, в своем лучшем проявлении фотография – поистине искусство. Превосходный фотограф каким-то образом умудряется вкладывать в снимки душу, передавая особое восприятие и личное отношение посредством изображения. Два фотографа, снимающие один и тот же объект в одно и то же время, могут сделать поразительно разные снимки, и я начала понимать, что первый шаг к отличной фотографии – это простой акт познания самого себя.

Несмотря на рыбалку в выходные, а может, именно из-за нее, время, которое мы проводили вместе, ощущалось не так, как прежде. Нет, мы по-прежнему целовались, Брайс говорил, что любит меня, держал меня за руку, когда мы сидели рядом на диване, но был не таким… открытым, каким казался раньше, если это хоть что-нибудь объясняет. Иногда у меня возникало чувство, будто он думает о чем-то другом, о том, чем не желает делиться; бывали даже моменты, когда он словно напрочь забывал обо мне. Такое случалось нечасто, и когда он спохватывался, то всегда извинялся за то, что отвлекся, но никогда не объяснял, чем поглощен. Однако после ужина, когда мы прощались на крыльце, видно было, что он не хочет уходить, цепляется за меня.

Несмотря на все мое нежелание выходить из дома, в пятницу днем мы сходили погулять на берег. Поблизости не было ни души, мы держались за руки и брели у самой воды. Волны лениво набегали на песок, пеликаны скользили по гребням, но мы, хотя и взяли с собой фотоаппарат, ничего не снимали. Я вдруг поняла, что хочу снимок, на котором мы были бы вдвоем, ведь у нас нет ни одного такого. Но сфотографировать нас было некому, поэтому я промолчала, и мы наконец повернули обратно к пикапу.

– Чем хочешь заняться в эти выходные? – спросила я.

Он сделал несколько шагов и только потом ответил.

– Меня не будет в городе. Мне опять надо выйти на рыбалку с дедом.

Я сникла. Неужели он уже отдаляется от меня, чтобы было легче, когда придет пора прощаться? Но если так, зачем же он продолжает твердить, что любит меня? Почему так медлит, когда держит меня в объятиях? В растерянности я сумела ответить лишь невнятным «а-а».

Уловив мое разочарование, он бережно остановил меня.

– Извини. Просто так надо.

Я уставилась на него.

– Ты чего-то недоговариваешь?

– Нет, – ответил он. – Ничего.

Впервые с тех пор, как мы были вместе, я ему не поверила.

* * *

В субботу, снова заскучав, я попыталась подготовиться к контрольным, думая, что чем лучше я справлюсь, тем больше у меня будет гарантий на случай, если итоговые я все-таки провалю. Но поскольку я уже изучила все материалы и выполнила задания, и упорно занималась всю неделю, мне казалось, продолжать в том же духе – уже перебор. Я и так знала, что с учебой проблем у меня не возникнет, поэтому перебралась на веранду.

Ощущать полную уверенность в том, что я готова к школьным занятиям и контрольным, было непривычно, и вместе с тем я вдруг поняла, почему в учебе Брайс продвинулся намного дальше меня. Причина заключалась не просто в уме: в домашнем обучении отсутствовали все неучебные занятия. В школе между уроками были перемены, минуты в начале каждого урока терялись, пока ученики рассаживались и успокаивались, вдобавок тратилось время на школьные объявления, вступление в клубы, учебные пожарные тревоги и длинный обеденный перерыв, во время которого в основном и происходило общение. На уроках учителям зачастую приходилось сбавлять темп ради тех учеников, которые не успевали за остальными и учились еще хуже, чем я, в итоге из потраченных впустую минут складывались целые часы.

Но, несмотря на все это, я предпочла бы ходить в школу. Мне нравилось видеться с подругами, и откровенно говоря, меня передергивало при мысли, что на домашнем обучении пришлось бы проводить день за днем в компании мамы. И потом, социальные навыки тоже важны, и хотя Брайс вел себя совершенно нормально, некоторым людям – к примеру, таким, как я, – общение с одноклассниками явно шло на пользу. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

Размышляя обо всем этом, я ждала на веранде, когда тетя вернется из магазина. Мои блуждающие мысли обратились к Брайсу, я попыталась представить, чем он занят на лодке. Помогает вытягивать сеть – или для этого есть специальные механизмы? А может, и сети там вообще нет? И он потрошит рыбу – или это делают на пристани, или рыбаки этим не занимаются? Трудно было вообразить, главным образом потому, что я никогда не бывала на рыбалке и на рыболовном судне и понятия не имела, что они там ловят.

В это время послышался хруст гравия на дорожке у дома. Для тети было еще слишком рано, так что я не знала, кто бы это мог быть. К своему удивлению, я увидела фургон Трикеттов и услышала знакомый шум опускающейся платформы. Держась за перила, я медленно спустилась по лестнице и достигла ее подножия, как раз когда мама Брайса направилась в мою сторону.

– Миссис Трикетт?

– Привет, Мэгги. Я не помешала?

– Нисколько, – ответила я. – А Брайс на рыбалке со своим дедушкой.

– Знаю.

– С ним все хорошо? Он не вывалился за борт, с ним ничего такого не случилось? – Я нахмурилась в приливе тревоги.

– За борт – это вряд ли, – успокоила она меня. – Я жду его возвращения к пяти.

– У меня неприятности?

– Не глупи, – она остановилась у лестницы. – Я недавно заезжала в магазин к твоей тете, и она сказала, что мне можно заглянуть к тебе. Я хотела поговорить с тобой.

Возвышаться над ней было нелепо, и я присела на ступеньки. Вблизи она выглядела симпатичной, как всегда, солнце подсвечивало ее глаза, придавая им сходство с изумрудами.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Знаешь… прежде всего я хотела сказать тебе, как я поражена твоей работой с фотоаппаратом. У тебя удивительное чутье. Просто невероятно, как далеко ты сумела продвинуться за такой краткий срок. Мне понадобились годы, чтобы добиться такого же прогресса.

– Спасибо. У меня хорошие учителя.

Она сложила руки на коленях, и я почувствовала, как ей неловко. И поняла, что она приехала сюда не для того, чтобы беседовать со мной о фотографии. Прокашлявшись, я спросила:

– Когда возвращается ваш муж?

– Думаю, скоро. Точной даты я не знаю, но дома его не хватает. Растить троих мальчишек одной не всегда легко.

– В этом я даже не сомневаюсь. И все-таки у вас потрясающие дети. Вы прекрасно воспитываете их.

Она отвела взгляд и тоже прокашлялась.

– Я не рассказывала тебе, что было с Брайсом после того, как я попала в аварию?

– Нет.

– Естественно, это был тяжелый период, но к счастью, Портеру разрешили первые шесть месяцев работать из дома, так что он смог заботиться обо мне и детях, а заодно и переоборудовать дом в расчете на инвалидное кресло. Но потом ему снова пришлось вернуться к работе. А я все еще мучилась от болей и не могла передвигаться так, как сейчас. В то время Ричарду и Роберту исполнилось четыре года, хлопот с ними была уйма. Гиперактивность, привередливость в еде, неряшливость. Брайс, хоть ему и было всего девять лет, стал мужчиной в нашем доме, пока его отец занят на работе. Он не только присматривал за братьями, но и помогал мне. Читал близнецам, развлекал их, готовил им, загонял в ванну, укладывал в постель. Словом, делал все. Однако из-за меня на него легли и те дела, к которым ребенок не должен иметь никакого отношения – так, он помогал мне в ванной и даже одевал меня. И не жаловался, но я все равно чувствовала себя виноватой за это. Потому что ему пришлось взрослеть быстрее, чем его сверстникам, – она вздохнула, и я заметила у нее на лице морщинки сожаления. – После этого он уже больше не был ребенком. И я даже не знаю, хорошо это или плохо.

Я попыталась придумать уместный ответ и не смогла. Наконец я выговорила:

– Брайс – один из самых удивительных людей, каких я когда-либо встречала.

Она повернулась к берегу, но мне показалось, что на самом деле она не видит то, что у нее перед глазами.

– Брайс всегда считал, что оба его брата… лучше, чем он. А они, несмотря на всю их исключительность, не Брайс. Ты же их видела: при всем их уме они еще дети. Тогда как Брайс в их возрасте уже был взрослым. К шести годам он объявил, что намерен поступать в Вест-Пойнт. Хоть мы и семья военного, хоть Вест-Пойнт – альма-матер Портера, на решение Брайса мы никак не повлияли. Будь наша с Портером воля, мы отправили бы его в Гарвард. Его и туда приняли – он тебе не говорил?

Все еще пытаясь осмыслить услышанное от нее о Брайсе, я помотала головой.

– Он сказал, что не хочет, чтобы нам пришлось платить. Для него вопрос гордости получить высшее образование без нашей помощи.

– Это на него похоже, – признала я.

– Разреши задать тебе вопрос, – наконец повернулась она ко мне, – тебе известно, почему последние пару недель Брайс выходит рыбачить вместе со своим дедом?

– Наверное, потому что его дедушке нужна помощь. Ведь мистер Трикетт еще не вернулся.

Губы миссис Трикетт сложились в грустную улыбку.

– Моему отцу помощь Брайса не нужна. Обычно он не нуждается даже в помощи Портера. Тот подключается, только когда нужен ремонт оборудования или двигателя, но в море моему отцу никто не нужен – кроме палубного матроса, который работает с ним уже не первый десяток лет. А отец рыбачит больше шестидесяти. Портер выходит с ними, потому что не любит сидеть без дела и хочет побыть в море, да еще потому, что они с моим отцом прекрасно ладят. Дело вот в чем: не знаю, по какой причине Брайс выходит с ним рыбачить, но мой отец упоминал, что Брайс заводит разговоры, которые его тревожат.

– Это какие же?

Она посмотрела мне в глаза.

– В числе прочего, он задумался о правильности своего решения учиться в Вест-Пойнте.

Я растерянно заморгала.

– Но… как же… это же чушь какая-то! – наконец выговорила я.

– Вот и моему отцу так показалось. И мне тоже. Портеру я об этом еще не говорила, но вряд ли он поймет, в чем тут дело.

– Разумеется, он пойдет в Вест-Пойнт! – затараторила я. – Мы же столько раз об этом говорили! Вспомните, как упорно он тренировался, как готовился…

– Вот еще одна странность, – подхватила она. – Он перестал тренироваться.

Этого я никак не ожидала.

– Из-за Гарварда? Потому что захотел учиться там?

– Не знаю. Но в таком случае ему придется отправить бумаги как можно скорее. Насколько мне известно, последний срок подачи, возможно, уже прошел, – она подняла глаза к небу, потом снова посмотрела на меня. – Но мой отец говорит, что он задает уйму вопросов о рыболовном деле – о том, сколько стоит лодка, каковы счета за ремонт и так далее. И постоянно выпытывает у него подробности.

Все, что я могла сделать в ответ – озадаченно встряхнуть головой.

– Уверена, это он просто так. Мне он ни о чем таком не говорил. Вы же знаете, ему все интересно.

– Как он в последнее время? Как себя ведет?

– Немного не в себе с тех пор, как отдал Дейзи. Я думала, это потому что он скучает по ней.

О моментах, когда он становился прилипчивым, я не стала говорить – они казались слишком личными.

Миссис Трикетт снова засмотрелась на воду, голубизна которой сегодня была такой яркой, что резала глаза.

– По-моему, Дейзи здесь ни при чем, – заключила она, и прежде чем я успела обдумать ее слова, взялась за колеса своего кресла, явно собираясь уезжать. – Я просто хотела узнать, не сообщал ли он что-нибудь об этом тебе, так что спасибо за разговор. Поеду-ка я домой. Ричард и Роберт затеяли какой-то научный эксперимент, и только Богу известно, чем он может кончиться.

– Да уж, – кивнула я.

Она повернула кресло, потом оглянулась.

– Когда должен родиться ребенок?