Желание Спаркс Николас
Вместо ответа Мэгги завела руки назад, расстегнула замочек и сняла цепочку с шеи. И протянула ему, глядя, как бережно он ее принял. Сначала он рассмотрел подвеску с одной стороны, потом перевернул и изучил гравировку на обороте.
– Такая изящная.
– Не могу припомнить дня, когда бы я не носила ее.
– И цепочка ни разу не порвалась?
– Я обращаюсь с ней очень осторожно. Не сплю в ней и не принимаю душ. А в остальном она со мной ежедневно.
– И каждый раз, надевая ее, вы вспоминаете ту ночь?
– Ту ночь я помню постоянно. Брайс не просто моя первая любовь. Он единственный, кого я когда-либо любила.
– Змей был классный, – признал Марк. – Я устраивал для Абигейл костер с «ещёйками», только у озера, а не у океана, но никогда не слышал, чтобы змеев украшали рождественскими гирляндами. Интересно, смог бы я изготовить такого.
– В наши дни, наверное, можно погуглить, как это делается, или даже заказать такого змея.
Марк задумался, глядя в свою чашку с чаем.
– Хорошо, что у вас с Брайсом выдалась такая ночь, – сказал он. – По-моему, каждый человек заслуживает хотя бы один случай, когда все идет идеально.
– И я тоже так думаю.
– А вы понимаете, что были влюблены в него с самого начала? Не с тех пор, как разыгралась буря. Все началось еще на пароме, когда вы впервые увидели его в той оливковой куртке.
– Почему вы так считаете?
– Потому что в тот раз вы не ушли, хотя явно могли бы. И когда тетя предложила вам Брайса в качестве репетитора, вы почти сразу согласились.
– Но мне же нужна была помощь с уроками!
– Как скажете, – отозвался он с усмешкой.
– А теперь ваша очередь, – сменила Мэгги тему. – Вы сводили меня покататься на коньках, а самому вам чем хотелось бы заняться, раз уж мы здесь, в Мидтауне?
Он покачал в ладонях чашку с чаем.
– Вам это наверняка покажется глупостью. Ну, то есть потому, что вы же так долго здесь живете.
– Что «это»?
– Мне хочется посмотреть витрины универмагов на Пятой авеню – те самые, украшенные к Рождеству. Абигейл говорила, что их надо увидеть обязательно. А через полтора часа у собора Святого Патрика будет выступать хор.
Насчет хора она еще могла понять, но праздничные витрины? Но почему это желание совсем не кажется не характерным для Марка?
– Давайте так и сделаем, – согласилась она, удержавшись и не закатив глаза. – Правда, не знаю, сколько еще я смогу пройти. Не очень-то твердо я держусь на ногах.
– Договорились, – он просиял. – И если понадобится, поедем на такси, хорошо?
– Один вопрос: как вы узнали, что сегодня выступает хор?
– Поискал информацию сегодня утром.
– Почему меня не покидает ощущение, что вы пытаетесь сделать это Рождество особенным для меня?
В его глазах промелькнула печаль, и она поняла, что объяснять причины ему незачем.
* * *
Допив чай, они вышли на морозный воздух, и Мэгги вдруг ощутила острую боль глубоко в груди – боль, которая с каждым ударом сердца продолжала нарастать. От нее возникали вспышки перед глазами, она уже не колола иголками, а резала ножами, сильнее, чем когда-либо прежде. Мэгги застыла, закрыла глаза и крепко прижала кулак к телу пониже груди. Свободной рукой она схватилась за руку Марка, и тот широко раскрыл глаза.
– Вы как, ничего?
Она пыталась дышать ровно, боль продолжала вспыхивать и обжигать. Марк обнял ее за плечи.
– Больно, – еле выдохнула Мэгги.
– Может быть, стоит вернуться и сесть? Или отвезти вас домой?
Стиснув зубы, она покачала головой. Даже мысль о том, чтобы сдвинуться с места, казалась невозможной, и она сосредоточила все усилия на дыхании. Правда, она не знала, поможет ли это, но так советовала ей Гвен во время мучительных схваток. По прошествии самой долгой минуты в ее жизни боль наконец начала утихать, вспышки слабели, медленно отступая вдаль, за горизонт.
– Все нормально, – наконец выговорила она, хотя перед глазами все продолжало плыть.
– По вашему виду не скажешь, – возразил Марк. – Вы дрожите.
– Пакман… – пробормотала она, сделала еще несколько вдохов и наконец опустила руку. Медленными движениями она достала из сумочки флакон с обезболивающим, вытряхнула еще одну таблетку и проглотила, не запивая. Потом крепко зажмурилась и так стояла, пока не смогла дышать нормально, а боль не утихла, став терпимой.
– Часто такое случается?
– Чаще, чем раньше. И чем дальше, чем чаще.
– Я думал, вы потеряете сознание.
– Такого не могло быть, – возразила она. – И это было бы слишком легко, ведь тогда я не чувствовала бы боли.
– Напрасно вы шутите, – упрекнул ее Марк. – Я чуть было не вызвал скорую.
Услышав, как он взволнован, она выдавила из себя улыбку.
– Честное слово, теперь все в порядке.
Ложь, мысленно добавила она, но кому какое дело?
– Пожалуй, мне стоит отвезти вас домой.
– Я хочу посмотреть витрины и послушать рождественские гимны.
И это, как ни странно, была правда, хоть и звучала глуповато. Она понимала: если откажется сейчас, другого случая не представится. Марк, похоже, догадывался, о чем она думает.
– Ладно, – наконец сказал он. – Но если такое повторится, я сразу же отвезу вас домой.
Она кивнула, понимая, что ему это необходимо.
* * *
Они доехали до «Блумингдейла», затем до «Барнис», и наконец – до Пятой авеню, где каждый магазин, казалось, старался перещеголять соседние убранством витрин. Мэгги увидела Санту с эльфами, белых медведей и пингвинов в праздничных воротничках, искусственный снег всех цветов радуги, замысловатое освещение, выгодно подчеркивающее наряды и прочий товар, вероятно, оцененный в целое состояние.
К приезду на Пятую авеню ей полегчало, даже появилось ощущение легкости. Неудивительно, что от этих таблеток возникает зависимость: они и вправду действуют. Она крепко цеплялась за руку Марка, мимо них во всех направлениях спешили люди, несли пакеты с логотипами всех существующих на планете брендов. Во многие магазины выстроились длинные очереди покупателей, ожидающих возможности войти – озаботившись поисками подходящего подарка в последнюю минуту, они ничуть не радовались тому, что приходится торчать на холоде.
Туристы, думала Мэгги, качая головой. Люди, которые хотят вернуться домой с рассказами «вы не поверите, сколько там было народу» или «я битый час прождал, только чтобы войти в магазин», словно это знак отличия или подвиг. Наверняка ту же историю они будут повторять еще много лет.
Но как ни странно, прогулка казалась ей на удивление приятной – может, из-за охватившего ее чувства легкости, но главным образом потому, что Марка увиденное прямо-таки потрясло. Он продолжал крепко держать ее руку, но непрестанно вглядывался вперед поверх плеч и голов толпы, и то широко раскрывал глаза при виде Санты, мастерящего часы «Пьяже», то восторженно улыбался огромным северным оленям в сбруе от «Шанель» и в темных очках от «Дольче энд Габбана». Мэгги привыкла морщиться при виде образцов безвкусной коммерциализации праздника, но радостное изумление Марка заставило ее по-новому оценить творческий подход магазинов.
Наконец они добрались до собора Святого Патрика – вместе со множеством других гуляющих, явно прибывших на концерт. Толпа была так огромна, что распространилась на полквартала, и хотя певцов Мэгги не увидела, их было хорошо слышно благодаря расставленным перед собором огромным колонкам. А вот Марк был разочарован, и Мэгги подумала, что ей следовало предупредить его. Сразу же после переезда в Нью-Йорк она усвоила, что посетить какое-либо городское событие и увидеть его своими глазами – далеко не одно и то же. В первый свой год здесь она отправилась смотреть парад, который универмаг «Мейсис» устраивал в День благодарения. В итоге она несколько часов проторчала, притиснутая к какому-то зданию, в окружении сотен зрителей, и видела в основном чужие затылки. Чтобы разглядеть знаменитые воздушные шары, ей пришлось изо всех сил вытягивать шею, на следующее утро она так ныла, что пришлось записаться к мануальному терапевту.
Ох уж эти удовольствия жизни в большом городе.
Хор, оставаясь невидимым, тем не менее ласкал слух, и Мэгги с невольным удивлением принялась перебирать в памяти события последних нескольких дней. Она сходила на «Щелкунчика», украсила елку, отправила подарки родным, покаталась на коньках в Рокфеллеровском центре, увидела витрины на Пятой авеню, а теперь слушает выступление хора. И эти неизгладимые впечатления она приобретала вместе с тем, кто ей небезразличен, и вдобавок делилась с ним рассказами о своем прошлом, что поднимало ей настроение.
Но легкость постепенно улетучивалась, ее вытесняла усталость, и Мэгги поняла, что пора уходить. Она сжала руку Марка, подавая сигнал. К тому времени они уже прослушали четыре гимна, и он, повернувшись, начал осторожно выводить спутницу из толпы. Когда скопление людей наконец осталось позади, Марк остановился.
– Как насчет ужина? – спросил он. – Я охотно послушал бы оставшуюся историю.
– Пожалуй, мне бы надо полежать.
Он понимал, что уговаривать ее не стоит.
– Я поеду с вами.
– Ничего, доберусь сама.
– Как думаете, есть вероятность, что вы завтра зайдете в галерею?
– Скорее, побуду дома. На всякий случай.
– Я увижу вас в сочельник? Хочу отдать вам подарок.
– Вам вовсе незачем что-то мне дарить.
– Как это незачем? Это же Рождество.
Подумав, она наконец решила: почему бы и нет?
– Ну хорошо, – согласилась она.
– Хотите, встретимся на работе? Или поужинаем? Как вам будет удобнее.
– Знаете, что? А если я закажу ужин в галерею? И мы съедим его под нашей елкой.
– А можно мне узнать продолжение вашей истории?
– Не уверена, что вы в самом деле захотите. Праздничным оно не получится. Дальше все было очень печально.
Он повернулся, поднял руку, подзывая приближающееся такси. Когда машина затормозила, Марк без тени жалости на лице взглянул на спутницу.
– Знаю, – просто произнес он.
* * *
Вторую ночь подряд Мэгги спала в той же одежде, в которой выходила днем.
В последний раз за день она взглянула на часы, когда они показывали без нескольких минут шесть. Час ужина на большей части территории Америки, а почти во всем Нью-Йорке – все еще офисный рабочий день. Спустя более чем восемнадцать часов она проснулась слабая, изнывающая от жажды, но, к счастью, не чувствующая боли.
На всякий случай, чтобы приступ не повторился, она приняла единственную таблетку обезболивающего и побрела на кухню, где заставила себя проглотить банан и кусочек тоста, отчего ей немного полегчало.
После ванны она остановилась перед зеркалом, едва узнавая в отражении себя. Руки стали тонкими, как прутики, ключицы выпирали под кожей, как каркас палатки, по всему телу виднелись синяки, в том числе свежие, густо-лиловые. На ее лице, похожем на череп, выделялись глаза, как у инопланетянина, – блестящие и растерянные.
Все, что она читала о меланоме, а ей казалось, что она прочла о своем заболевании все, что только можно, свидетельствовало о том, что способа предсказать, какими будут ее последние месяцы, не существует. Одних пациентов мучили сильные боли, из-за чего они не могли обходиться без морфия и капельниц, у других боли не приводили к инвалидизации. Некоторые страдали от ухудшения неврологических симптомов, другие же сохраняли ясность сознания до самого конца. Очаги боли были настолько же разными, как и сами пациенты, и Мэгги считала, что это логично: как только рак давал метастазы, он мог затронуть любые органы. И все же Мэгги надеялась на более сносный вариант умирания. Она могла примириться с потерей аппетита и избыточным сном, но перспектива мучительных болей пугала ее. Перейдя на внутривенный морфий, она, скорее всего, окажется прикованной к постели.
Но сама мысль о смерти не вызывала у нее страха. В настоящий момент неудобства настолько занимали ее, что смерть оставалась чем-то отдаленным и гипотетическим. И кто знает, что это на самом деле? Увидит ли она яркий свет в конце туннеля, услышит арфы, входя в жемчужные врата, или просто угаснет? Когда ей случалось задуматься об этом, она представляла себе смерть сродни сну без сновидений, вот только пробудиться от него уже не получится никогда. И само собой, ей будет все равно, что она не проснется – просто потому что такие категории, как «все равно» или «не все равно», в смерти невозможны.
Но вчерашние отчаянные попытки отметить праздники в последний раз ясно дали ей понять: она тяжело больна. Ей не хотелось, чтобы боль усиливалась, и не хотелось спать по восемнадцать часов в сутки. И на то, и на другое у нее просто нет времени. Больше всего она желала дожить нормально до самого конца, но у нее уже крепли подозрения, что исполнить это желание не получится.
В ванной она надела цепочку с подвеской, натянула термобелье и свитер поверх него, подумала, не надеть ли джинсы, – но какой в этом смысл? В пижамных штанах удобнее, на них она и остановила выбор. И наконец, сунула ноги в теплые пушистые тапочки, а на голову нацепила вязаную шапочку. Термостат был установлен на двадцать четыре градуса, но поскольку ее все равно слегка знобило, она включила в комнате обогреватель. Нет смысла беспокоиться о счетах за электричество: ей, похоже, ни к чему экономить в расчете на будущую пенсию.
Мэгги подогрела в микроволновке чашку воды и побрела в гостиную. Пила мелкими глотками и думала о том, на чем остановилась, рассказывая о своем прошлом Марку. Потом дотянулась до телефона и написала ему сообщение, зная, что он уже на работе.
Встретимся завтра в шесть в галерее, ок? Я расскажу вам финал истории, а потом сможем поужинать.
И почти сразу она увидела, как замерцали точки, указывая, что Марк отвечает на сообщение. Вскоре выскочил его ответ:
Жду с нетерпением! Берегите себя. Буду очень ждать. На работе все хорошо. Сегодня занят.
Она ждала, думая, что он добавит что-нибудь еще, но больше сообщений не приходило. Допивая горячую воду, она размышляла, как собственное тело решило бросить ей вызов. Порой нетрудно было представить, как меланома обращается к ней зловещим призрачным голосом: «В конце концов я заберу тебя, но прежде… Я буду сжигать твои внутренности и заставлять тебя чахнуть. Отниму у тебя красоту, украду твои волосы, лишу тебя часов бодрствования, и так до тех пор, пока от тебя не останется ничего, кроме пустой оболочки…»
Мэгги мрачно усмехнулась, представив себе этот воображаемый голос. Ну что ж, недолго ему звучать. И значит, возникает вопрос… как ей быть с собственными похоронами?
Этим вопросом она время от времени задавалась с тех пор, как состоялась ее последняя встреча с доктором Бродиган. Нечасто, но бывало, что эта мысль вдруг возникала у нее, как правило, в самые неожиданные моменты. Вот как сейчас. Она изо всех сил старалась не думать об этом – смерть все еще отдаленная и гипотетическая перспектива и так далее, – но после вчерашнего приступа боли это было уже невозможно.
Так как же ей поступить? Она полагала, что от нее, в сущности, ничего и не требуется. Родители или Морган наверняка обо всем позаботятся, другое дело, что ей не хочется взваливать на них такую обузу. И поскольку это ее похороны, она вправе высказать свое мнение. Но чего же она на самом деле хочет?
Только не типичных похорон, это ясно. Не надо открытого гроба, слезливых песен вроде «Wind Beneath My Wings»[19], и уж, конечно, длинных надгробных речей священника, который с ней даже не был знаком. Все перечисленное ей не по душе. И даже будь по душе – где проводить такие похороны? Ее родители захотят похоронить ее в Сиэтле, а не в Нью-Йорке, но ведь Нью-Йорк теперь ее дом. Однако она представить себе не могла, что вынудит маму и отца обращаться в нью-йоркское похоронное бюро и на кладбище или заказывать католическую заупокойную службу в незнакомом городе. Она вообще сомневалась, что ее родители способны справиться с такой задачей, а Морган, на которую в любом случае больше надежды, и без того хватает хлопот с детьми. Так что выход был лишь один.
Мэгги предстояло самой все организовать заранее.
Поднявшись с дивана, Мэгги нашла в ящике кухонного стола блокнот и коротко записала, какую церковную службу хотела бы в память о себе. Это занятие оказалось не таким угнетающим, как ей представлялось, – скорее всего, потому что она решительно отвергла все самые печальные подробности. Она перечитала написанное, и хотя понимала, что оно озадачит родителей, порадовалась, что сумела выразить свою последнюю волю. И написала памятку, чтобы не забыть связаться в новом году со своим поверенным и завершить начатое.
Из намеченных дел осталось выполнить всего одно.
* * *
Ей требовалось подыскать подарок на Рождество для Марка.
В декабре она уже выплатила ему бонус, как и Луанн, но считала, что Марку причитается что-то сверх того, особенно после нескольких последних дней. Но что? Подобно большинству молодых людей, особенно тех, кто собирался продолжать учебу в магистратуре, он, вероятно, был бы особенно рад дополнительно подаренным деньгам. Господь свидетель, когда самой Мэгги было чуть за двадцать, именно денег она бы и хотела. И сделать такой подарок оказалось бы проще всего – достаточно выписать чек, – но почему-то это казалось ей неправильным. Она предвидела, что его подарком, приготовленным для нее, будет что-то личное, значит, и она должна придумать нечто подобное.
Она задалась вопросом, что нравится Марку, но отвечать было почти нечего. Он любит Абигейл и своих родителей, намерен посвятить себя религии, интересуется новейшим современным искусством, вырос в Индиане и играл в хоккей. Что еще ей известно о нем?
Ей вспомнилось их первое собеседование и то, каким подготовленным он явился, и наконец появился ответ. Марк восхищался сделанными ею снимками, мало того, считал их ее творческим наследием и достоянием. Так почему бы не сделать Марку подарок, символизирующий ее увлеченность?
В ящиках письменного стола она нашла несколько флешек, запас которых всегда держала под рукой. Следующие несколько часов она переносила на флешки снимки, выбирая свои самые любимые. Некоторые из них висели на стенах галереи, и хотя они не входили в лимитированные тиражи, следовательно, особой денежной ценностью не обладали, она знала, что для Марка это не имеет значения. Фотографии он захотел бы иметь не по финансовым соображениям, а потому, что их сделала она и потому, что они немало значили для нее.
* * *
Закончив с фотографиями, она из чувства долга постаралась хоть что-нибудь съесть. На вкус еда напоминала соленый картон и была так же отвратительна, как прежде. Плюнув на осторожность, Мэгги налила себе бокал вина. Потом нашла радиостанцию, по которой передавали рождественскую музыку, и сидела, слушая и потягивая вино, пока ее не начало клонить в сон. Тогда она сменила свитер на толстовку, тапочки на теплые носки и забралась под одеяло.
И проснулась в полдень сочельника, отдохнув как следует и – чудо из чудес! – совершенно не чувствуя боли.
Но на всякий случай она все же приняла обезболивающие таблетки, запив их половиной чашки чая.
* * *
Зная, что, скорее всего, ляжет поздно, она набиралась сил и экономила их весь день. Позвонила в свой любимый итальянский ресторан, расположенный по соседству, где до недавнего времени была постоянной посетительницей, и узнала, что доставка ужина на двоих не представит проблемы, несмотря на то что этим вечером ожидался наплыв посетителей. Менеджер, которого она хорошо знала и который, скорее всего, догадывался о ее болезни по внешнему виду, был особенно предупредителен. Он предвидел, чего ей может захотеться, вспомнил блюда, которые она часто заказывала, и предложил несколько фирменных, в том числе тирамису, которым славился этот ресторан. Мэгги тепло поблагодарила его, продиктовала номер кредитки и назначила доставку на восемь вечера. Ну и кто сказал, что ньюйоркцы бездушны, думала она с улыбкой, вешая трубку.
Заказав смузи, она пила его, пока принимала ванну, потом пересмотрела записи на флешках, предназначенных для Марка. Как всегда при пересмотре работ, она воскрешала в памяти подробности создания каждого снимка.
Увлеченная воспоминаниями о множестве захватывающих поездок и впечатлений, она и не заметила, как пролетело несколько часов. В четыре она легла вздремнуть, хотя все еще чувствовала себя неплохо; проснувшись, принялась без спешки собираться. Как и в Окракоуке давным-давно, она выбрала красный свитер, только под него надела белье потеплее. Поверх колготок – черные брюки, на голову – черный берет. Никаких украшений, кроме цепочки с подвеской, а макияжа – ровно столько, чтобы не напугать таксиста. Шею она закутала кашемировым шарфом, чтобы замаскировать ее худобу, в сумочку на всякий случай сунула таблетки. Заворачивать подарок для Марка было уже некогда, поэтому она высыпала мятные пастилки из металлической коробочки и сложила в нее флешки. Жаль, конечно, что у нее нет хотя бы ленточки, чтобы завязать бантом, но Марк вряд ли останется в обиде. И наконец с ощущением страха она вынула одно из писем от тети Линды, которое хранила в шкатулке с украшениями.
Снаружи царили сырость и промозглый холод, небо грозилось снегом. За время краткой поездки в такси до галереи Мэгги увидела на улице Санта-Клауса – тот звонил в колокольчик, обращаясь к прохожим с просьбой о пожертвованиях в пользу Армии спасения. В окне какой-то квартиры стояла менора. Таксист слушал по радио восточную музыку – судя по звучанию, индийскую или пакистанскую. Рождество в Манхэттене.
Двери галереи были заперты, и Мэгги, войдя, снова заперла их за собой. Марка нигде поблизости она не увидела, но на елке светились лампочки, и Мэгги улыбнулась, заметив, что перед елкой уже накрыт красной бумажной скатертью небольшой складной столик, к которому придвинуты два складных стула. На столе красовалась коробка в подарочной упаковке, ваза с красной гвоздикой и два бокала с эгг-ногом.
Должно быть, Марк услышал, как она вошла, потому что появился из служебных помещений, пока она любовалась столом. Обернувшись, она сразу заметила, что и на нем красный свитер и черные брюки.
– Я сказала бы, что вы выглядите потрясающе, но по-моему, это прозвучит как попытка похвалить себя, – заметила она, снимая куртку.
– А я, пожалуй, подумал бы, что вы приезжали тайком, чтобы посмотреть, как я одет, – если бы хуже знал вас.
Она указала на стол.
– Вы время не теряли.
– Подумал, нам же понадобится место, чтобы поужинать.
– Вы ведь наверняка понимаете: если я выпью эгг-ног, остальное в меня просто не поместится.
– В таком случае считайте его украшением стола. Забрать у вас куртку?
Она отдала куртку Марку, он снова ушел из зала, пока Мэгги продолжала разглядывать подготовленную им сцену. В немалой степени она напомнила ей Рождество, проведенное в Окракоуке, вероятно, так и было задумано Марком.
Пока она усаживалась за стол, чувствуя, что всем довольна, Марк принес кофейную чашку и поставил перед ней.
– Это просто горячая вода, – объяснил он, – но здесь еще чайный пакетик – на случай, если вы захотите добавить вкуса.
– Спасибо, – поскольку мысль выпить чаю показалась ей заманчивой, а получить дозу кофеина – тем более, она опустила пакетик в воду и подождала, пока чай заварится. – Где вы все это раздобыли? – Она обвела взмахом руки все вокруг.
– Стулья и стол – из моей квартиры, они служат мне в качестве временного решения для ужинов. Дешевая скатерть – из «Дуэйн Рида». Гораздо важнее другое: как ваши дела? Я беспокоился за вас с тех пор, как мы виделись в прошлый раз.
– Я отоспалась, и теперь мне лучше.
– И выглядите хорошо.
– Как ходячий труп. Но все равно спасибо.
– Можно вопрос?
– А разве мы еще не оставили этот этап позади? Когда вам надо было спрашивать разрешение что-нибудь спросить у меня?
Он уставился в свой бокал с эгг-ногом, слегка сведя брови.
– После катания на коньках, когда… вам стало плохо, вы сказали что-то такое… Пакман? Или Пакмин? Или…
– Пакман, – напомнила она.
– Что это значит?
– Неужели вы никогда не слышали о Пакмане? Из видеоигры?
– Нет.
Господи, какой же он юный. Или это я старая. Она взялась за телефон, вошла в «Ютьюб», выбрала видео с ускоренным просмотром и протянула Марку. Он уставился в телефон.
– Значит, так Пакман и движется по лабиринту, постоянно глотая точки?
– Правильно.
– А при чем тут то, как вы тогда себя чувствовали?
– Просто порой так я воспринимаю рак. Будто он Пакман, который движется по лабиринту моего организма, сжирая все здоровые клетки.
Отвечая, она видела, как раскрываются шире его глаза.
– А-а… вот оно что. Мне так жаль, что я завел этот разговор. Напрасно я спросил…
Она отмахнулась.
– Да ничего страшного. Просто давайте забудем, ладно? Есть хотите? Надеюсь, вы не станете возражать, потому что я заранее заказала еду из моего любимого итальянского ресторана. Ее должны доставить к восьми.
Она рассчитывала хотя бы порадоваться аппетитным запахам, даже если сможет проглотить всего несколько кусочков.
– Замечательно. Спасибо вам за это. Да, пока не забыл: Абигейл просила передать вам от нее пожелания веселого Рождества. Она сказала, что хотела бы очутиться здесь с нами и что не может дождаться, когда познакомится с вами после приезда в Нью-Йорк через несколько дней.
– И я тоже, – кивнула Мэгги и указала на подарок. – Мне открыть его сейчас, раз еду пока не привезли?
– А может, подождем, когда закончится ужин?
– Значит, тем временем… дайте-ка угадаю: вы хотите узнать, чем закончилась моя история.
– Я думал о ней с тех пор, как услышал ваш предыдущий рассказ.
– И все же лучше было бы закончить идеальным поцелуем.
– А я предпочел бы узнать историю полностью, если вы не против.
Мэгги отпила чаю, и пока он согревал горло, мысленно перенеслась в прошлое. Закрыла глаза, желая забыть, но понимая, что не забудет никогда.
– Той ночью, после того, как Брайс отвез меня домой, я почти не спала…
Третий триместр
Окракоук
1996 год
Отчасти причина моей бессонницы имела отношение к тете. Когда я вошла в дом, она все так же сидела на диване, все с той же открытой книгой на коленях, и едва подняла на меня глаза, единственного взгляда ей хватило, чтобы все понять. Видимо, я прямо-таки сияла, потому что ее брови слегка вздрогнули, и я наконец услышала ее вздох. Этот вздох говорил «так я и знала» – если вы понимаете, о чем я.
– Как все прошло? – спросила она, умалчивая об очевидном. Уже не в первый раз я поймала себя на мысли, как может человек, десятилетиями прятавшийся от жизни в монастыре, быть таким по-житейски мудрым.
– Было весело, – я пожала плечами, стараясь держаться как ни в чем не бывало, хоть мы обе знали, что это бессмысленно. – Мы поужинали и съездили на побережье. Он смастерил воздушного змея с елочной гирляндой, но об этом ты, наверное, уже знаешь. Еще раз спасибо за то, что отпустила меня.
– Не уверена, что я могла хоть как-нибудь тебя остановить.
– Могла бы просто запретить.
Ее единственным ответом стало «хм-м…», и я вдруг поняла, что в наших с Брайсом отношениях с самого начала ощущалась неизбежность. Стоя перед тетей, я необъяснимым образом мысленно перенеслась обратно на берег, в объятия Брайса. И ощутила, как густой и жаркий румянец пополз вверх по шее, поэтому спешно начала снимать куртку в надежде, что тетя ничего не заметит.
– Не забудь, что утром нам в церковь.
– Помню, – подтвердила я. И украдкой взглянула на нее, проходя к себе в спальню и заметив, что она вновь принялась читать. – Спокойной ночи, тетя Линда.
– Спокойной ночи, Мэгги.
* * *
Я лежала в постели с Мэгги-мишкой и от перевозбуждения не могла уснуть. В голове крутились подробности прошедшего вечера, я все вспоминала, каким взглядом Брайс смотрел на меня за ужином и как мерцал в его темных глазах отблеск костра. Но больше всего мне вспоминался вкус его губ, и я не сразу осознала, что улыбаюсь в темноте, как сумасшедшая. Время шло, и моя радостная легкость постепенно сменилась замешательством, но и оно не давало мне уснуть. В глубине души я знала, что Брайс любит меня, но выглядело это нелепо. Неужели он не понимает, насколько он удивительный? Или забыл, что я беременна? С ним охотно стала бы встречаться любая девчонка, стоило ему только пожелать, так зачем ему я – самая обычная во всех отношениях, да еще и крупно облажавшаяся? Я размышляла, неужели его чувства вызваны просто тем, что я оказалась рядом, а не тем, что во мне есть что-то особенное и заслуживающее внимания. Меня беспокоило, что я недостаточно умна или симпатична, и даже стало казаться, что я вообще все выдумала. И пока я ворочалась в постели, до меня дошло, что любовь – самое мощное из чувств, потому что из-за нее ты уязвим, беспомощен перед возможностью потерять все, что имеет значение.
Несмотря на эмоциональный всплеск, а может, в результате этого всплеска усталость наконец победила. Проснувшись утром, я не узнала себя в зеркале. Под глазами были мешки, кожа на лице будто обвисла, волосы свалялись сильнее обычного. Душ и макияж придали мне некоторое подобие приличного вида, только тогда я решилась выйти из комнаты. Тетя, которая, похоже, знала меня лучше, чем я сама, пекла блинчики к завтраку, воздерживаясь от двусмысленных высказываний. Вместо этого она, словно невзначай, перевела разговор на вчерашнее свидание, и я рассказала ей почти все, кроме самого важного, хотя, наверное, заметив мою восторженность, она без труда вообразила остальное.
Именно такой непринужденный разговор и нужен был мне сейчас, чтобы почувствовать себя лучше, и беспокойство, мучившее меня ночью, сменилось теплым ощущением удовольствия. На пароме, пока мы вместе с Гвен сидели в каюте, я смотрела в окно на воду, вновь погрузившись в воспоминания о прошлом вечере. О Брайсе я думала все время, пока находилась в церкви, и потом, когда мы занимались покупками; на одной гаражной распродаже я увидела воздушного змея и задумалась, полетит ли он, если украсить его елочной гирляндой. Я не вспоминала о Брайсе только когда пришло время отправиться за лифчиком большего размера: мне было не до того, я стремилась скрыть смущение, особенно когда хозяйка магазина, строгая востроглазая брюнетка, окинула меня взглядом, задержавшись на животе, прежде чем провела в примерочную.
Когда же мы наконец вернулись домой, я валилась с ног от недосыпа. Уже стемнело, но я все равно прилегла вздремнуть и проснулась как раз к ужину. И после еды и уборки в кухне снова завалилась в постель, все еще чувствуя себя как зомби. Я закрыла глаза, задумалась, как провел Брайс этот день и не изменится ли что-нибудь между нами теперь, когда мы влюблены. Но больше всего я думала о новом поцелуе, и прямо перед тем, как уснуть, вдруг осознала, что любое ожидание покажется мне бесконечным.
* * *
Я проснулась, но чувство приятного сновидения сохранилось; мало того, им был пронизан каждый час бодрствования на протяжении следующих полутора недель, даже когда пришло время очередной моей встречи с Гвен по поводу беременности. Брайс любит меня, я люблю его – весь мой мир вращался вокруг этой восхитительной мысли, и все, чем мы были заняты, отступало перед ней на второй план.
Но в целом наша повседневная жизнь почти не изменилась. Брайс не был бы самим собой, если бы вдруг лишился чувства ответственности. Он по-прежнему приходил заниматься со мной, приводил с собой Дейзи и делал все, чтобы помочь мне сохранять сосредоточенность, даже когда я порой хватала его под столом за коленку и хихикала, увидев на его лице внезапное смущение. Несмотря на мои попытки заигрывать с ним, когда мне полагалось заниматься, я продолжала уверенно идти вперед в учебе. На контрольных я по-прежнему показывала очень неплохие результаты, но это не мешало Брайсу расстраиваться из-за своих способностей репетитора. И уроки фотографии тоже не изменились, разве что он начал меня учить, как снимать в помещении со вспышкой и другими источниками света, а также делать фотографии в ночное время. Обычно эти уроки проходили у него дома, где была подходящая аппаратура. А для ночных снимков звездного неба мы пользовались штативом и пультом, поскольку фотоаппарат должен был сохранять полную неподвижность. Для таких снимков требовалась очень долгая выдержка, иногда до тридцати секунд, и в одну особенно ясную ночь, когда на небе не было луны, мы сфотографировали часть Млечного Пути: он был похож на светящееся облако в темном небе со вспышками светлячков.
Три-четыре раза в неделю мы все так же продолжали ужинать вместе. В половине таких случаев мы ужинали у тети, в остальных – с семьей Брайса, иногда с его дедом и бабушкой. В понедельник после нашего свидания отец Брайса уехал из города на очередные консультации, которые должны были продлиться два месяца. Брайс не знал точно, куда отправился отец и чем он занят, знал только, что это для Министерства обороны, а подробностями не особенно интересовался – просто скучал по отцу.
В сущности, единственным, что изменилось для нас были моменты, когда мы устраивали перерыв во время учебы или откладывали в сторону фотоаппарат. Тогда мы обстоятельно говорили о наших родных и друзьях, и даже о недавних событиях в новостях, хотя в последнем случае говорить приходилось в основном Брайсу. Без доступа к телевидению и газетам я пребывала в неведении насчет положения в мире – или в США, или в Сиэтле, или даже в Северной Каролине, – и честно говоря, оно меня мало заботило. Но мне нравилось слушать, как он рассуждает, а Брайс порой затрагивал серьезные вопросы и здраво рассматривал их. А я, притворившись, что обдумываю ответ, говорила что-нибудь вроде: «Трудно сказать. А ты как думаешь?» – и он начинал излагать свои мысли по этому вопросу. Наверное, из них я могла бы что-нибудь усвоить, но я мало что запоминала, увлеченная своими чувствами к нему. Время от времени я вновь недоумевала, что он во мне нашел, на меня вдруг нападала неуверенность, и он, словно прочитав мои мысли, касался моей руки, и внезапный приступ проходил.
А еще мы много целовались. Только не тогда, когда нас могли застукать тетя или его родные, но при каждом удобном случае. Я писала сочинение, останавливалась на секунду, чтобы собраться с мыслями, замечала, как Брайс смотрит на меня, и наклонялась поцеловать его. Или Брайс, изучая какую-нибудь фотографию из коробки, наклонялся и целовал меня. Мы целовались на крыльце вечером после занятий или как только он приходил позаниматься со мной. Целовались на побережье и в городе, возле его дома и возле дома моей тети, и порой нам приходилось поспешно прятаться за дюной или за углом. Иногда он накручивал на палец прядь моих волос, в другие моменты просто обнимал меня. Но каждый раз он вновь признавался мне в любви, и всегда, когда это происходило, у меня в груди начинало странно колотиться сердце, и мне казалось, что лучшей жизни невозможно и представить.
* * *
В начале марта мне снова пришлось побывать у доктора Большерука. Этот визит должен был стать последним перед родами, а потом Гвен предстояло следить за моим состоянием до конца срока. Точно по расписанию у меня начались периодические схватки Брэкстона-Хикса, и когда я призналась врачу, что я от них не в восторге, он напомнил, что таким способом мой организм готовится к родам. Во время очередного УЗИ я старалась даже мельком не смотреть на монитор, но машинально вздохнула с облегчением, услышав от медсестры, что с ребенком (Софией? Хлоей?) все в порядке. Я запрещала себе воспринимать эту малышку как нечто принадлежащее мне, и все же была рада узнать о ее состоянии. Медсестра добавила, что дела обстоят неплохо и у мамы, то есть у меня, и услышать это было странно, а потом, во время заключительной беседы, врач перечислил все, что может со мной произойти на последнем этапе беременности. Я почти перестала слушать, как только он упомянул геморрой, о нем я уже слышала на встрече беременных подростков в Молодежной христианской ассоциации Портленда, но потом забыла, и к тому времени, как он умолк, пришла в уныние. Я не сразу поняла, что он о чем-то спрашивает меня.
– Мэгги, ты меня слышала?
– Извините. Я все еще думаю о геморрое, – объяснила я.
– Я спрашивал, даешь ли ты себе физическую нагрузку.
– Я хожу пешком, когда фотографирую.
– Замечательно, – кивнул он. – Не забывай, что физическая активность полезна и тебе, и ребенку, и она сократит время, которое твоему организму понадобится, чтобы оправиться после родов. Только не слишком усердствуй: легкая йога, ходьба – все в таком роде.
– А ездить на велосипеде можно?
Он приложил гигантский палец к подбородку.
– Если он удобный и езда не причиняет тебе никаких болей, тогда следующие несколько недель можешь ездить. Но потом у тебя начнет смещаться центр тяжести, сохранять равновесие станет труднее, а любое падение может серьезно навредить тебе и малышу.
Другими словами, я растолстею, о чем я уже знала, и эта мысль угнетала не меньше, чем перспектива геморроя. Но слова врача о том, что организм быстрее вернется к нормальному состоянию, вселили в меня оптимизм, поэтому при следующей встрече с Брайсом я спросила, нельзя ли мне сопровождать его на велосипеде во время утренних пробежек.
– Конечно можно, – согласился он. – Будет здорово, если ты составишь мне компанию.
На следующее утро, проснувшись даже слишком рано, я надела куртку и покатила на велосипеде к дому Брайса. Он уже разминался перед домом и вместе с Дейзи побежал навстречу мне. Когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, я вдруг вспомнила, что не почистила зубы, но все равно ответила на поцелуй, и он, кажется, ничего не имел против.
– Ну что, готов?
Я думала, будет легко, ведь он бежит, а я еду, но ошиблась. Первые пару миль я держалась неплохо, а потом у меня заныли мышцы бедер. Хуже того, Брайс пытался поддерживать разговор, что было нелегко, поскольку я только пыхтела и отдувалась. И когда я уже думала, что больше не могу, он остановился у гравийной дорожки, ведущей к каналам, и сообщил, что сейчас у него по плану спринтерские рывки.
Я остановилась отдохнуть, не слезая с седла и поставив одну ногу на землю, и смотрела, как Брайс с ускорением удаляется от меня. Даже Дейзи с трудом поспевала за ним, и я видела, как его фигурка становится все меньше. Брайс остановился и после краткой передышки снова помчался, теперь уже в мою сторону. Как спринтер, он пробежал туда-сюда пять раз, и хотя дышал намного тяжелее меня, а у Дейзи язык свешивался чуть ли не до земли, он моментально возобновил бег трусцой, на этот раз в сторону дома. Я думала, что тренировка на этом закончилась, но опять ошиблась. Возле дома Брайс перешел к отжиманиям и приседаниям, потом запрыгивал на стол для пикника во дворе и спрыгивал с него, и, наконец, приступил к многочисленным подтягиваниям на самодельном турнике у дома, и под его футболкой играли мускулы. Тем временем Дейзи лежала в сторонке, стараясь отдышаться. Взглянув на часы, после того как закончилась тренировка, я увидела, что для Брайса она продолжалась безостановочно почти девяносто минут. Утро было прохладным, но лицо Брайса блестело от пота, на футболке под мышками расплылись влажные круги.
– И так ты занимаешься каждое утро?
– Шесть дней в неделю, – подтвердил он. – Но нагрузка меняется. Иногда сама пробежка бывает короче, а спринт дольше и так далее. Хочу всесторонне подготовиться к Вест-Пойнту.
– Значит, каждый раз ты приходишь заниматься со мной после того, как вот так потренируешься?
– Почти.
– Потрясающе, – не удержалась я, и не только потому, что мне понравилось смотреть на его мускулы. Я и вправду была потрясена, и мне захотелось стать больше похожей на него.
* * *
Несмотря на регулярные утренние нагрузки, мой вес продолжал прибавляться, а живот – расти. Гвен не уставала напоминать мне, что это нормально – с недавних пор она начала периодически заезжать к нам, чтобы измерить мне артериальное давление и с помощью стетоскопа послушать сердцебиение ребенка, – но это меня не особо утешало. К середине марта я набрала десять килограммов. К концу месяца их стало одиннадцать и живот уже не скрывала ни одна толстовка, даже самая мешковатая. Я начинала походить на персонаж из книжки Доктора Сьюза – крошечная головка и округлившаяся тушка на тонких ножках, но выглядела далеко не так симпатично, как Синди-Лу Кто[20].
Впрочем, Брайс, по-видимому, ничего не имел против. Мы по-прежнему целовались, он все так же держал меня за руку и постоянно говорил мне, что я красивая, но ближе к концу месяца я уже почти все время чувствовала себя беременной. Садиться приходилось осторожно, чтобы не плюхнуться, а для того, чтобы встать с дивана, требовались тщательно спланированные и сосредоточенные действия. Я все так же бегала в туалет почти каждый час, а однажды, когда чихнула на пароме, из мочевого пузыря так и брызнуло, и это было страшно унизительно, мокро и противно до тех пор, пока мы не вернулись в Окракоук. Ребенок теперь шевелился постоянно, особенно когда я лежала, и я прямо видела, как он шевелится, и это было странно и жутковато, а спать приходилось на спине, не в самой удобной позе. Схватки Брэкстона-Хикса становились все более регулярными, и как доктор Большерук, Гвен говорила, что это хорошо. Но я была иного мнения, потому что при схватках весь живот у меня сводило словно судорогой, однако Гвен на мои жалобы не обращала внимания. Единственными неприятностями, которые до сих пор не случились, был геморрой и внезапные вспышки прыщей на лице. Правда, пара прыщиков порой все же вскакивала, но моего умения наносить макияж хватало, чтобы маскировать их, и Брайс о них ни словом не упоминал.
С промежуточным тестированием в середине семестра я справилась очень неплохо, но никого из родителей этим, похоже, не впечатлила. Зато тетя была довольна, и примерно в это же время я начала замечать, что она держит свое мнение при себе, когда речь заходит о моих отношениях с Брайсом. Когда я сказала ей, что буду ездить по утрам на велосипеде, чтобы дать себе физическую нагрузку, она сказала только: «Пожалуйста, будь осторожна». В те вечера, когда Брайс ужинал у нас, они с тетей болтали так же дружески, как прежде. Если я предупреждала тетю, что в субботу иду фотографировать, она ограничивалась тем, что спрашивала, когда я вернусь, чтобы знать, к какому часу готовить ужин. По вечерам, оставаясь вдвоем, мы с тетей говорили о моих родителях или о Гвен, о том, как обстоят дела с моей учебой или в магазине, а потом она бралась за роман, а я углублялась в книги по фотографии. И все же я не могла отделаться от ощущения, будто между нами увеличивается некая дистанция.
Поначалу меня это ничуть не беспокоило. То, что мы с тетей редко говорили о Брайсе, придавало нашим отношениям с ним некую секретность, что-то смутно недозволенное и потому еще более возбуждающее. И хотя тетя Линда никак меня не поощряла, по крайней мере, она смирилась с мыслью, что ее племянница влюблена в юношу, которого она одобрила. По вечерам, когда наступало время Брайсу уходить, тетя чаще всего поднималась со своего места на диване и уходила в кухню, обеспечивая нам уединение для быстрого поцелуя на прощание. По-моему, чутье подсказывало ей, что мы с Брайсом не выйдем за рамки. У нас не было даже официального второго свидания; в сущности, смысл в нем отсутствовал, ведь мы виделись большую часть каждого дня. Нам и в голову не приходило улизнуть вечером, чтобы встретиться снова, или куда-нибудь пойти, не предупредив мою тетю заранее. А с тех пор, как очертания моего тела начали меняться, о сексе я вообще не думала.
И все же спустя некоторое время отстраненность тети начала меня беспокоить. Тетя Линда первой из всех, кого я знала, безоговорочно встала на мою сторону. Она приняла меня такой, какая я есть, со всеми моими недостатками, и мне хотелось думать, что с ней я могу поговорить о чем угодно. Все это как-то сложилось у меня в голове однажды в конце марта, когда мы сидели в гостиной. Ужин закончился, Брайс ушел домой, приближалось время, когда тетя обычно ложилась спать. Я неловко прокашлялась, и тетя подняла глаза от книги.
– Как же я рада, что ты разрешила мне пожить здесь, – сказала я. – Даже не знаю, получилось ли у меня высказать, как я тебе признательна.
Читать бесплатно другие книги:
