Желание Спаркс Николас

Нет, нет, нет, нет…

– Мы можем остаться здесь, – объяснял он. – Ты и я. Мне незачем уезжать в Вест-Пойнт, тебе незачем возвращаться в Сиэтл. Ты можешь учиться дома, как я, и я уверен, мы справимся, так что в следующем году ты сможешь закончить школу, даже если решишь оставить ребенка. А потом, может быть, я продолжу учебу – или продолжим мы оба. Мы со всем разберемся, как сумели мои родители.

– Оставить ребенка? Но мне же всего шестнадцать… – наконец выговорила я.

– В Северной Каролине в случае рождения ребенка мы можем подать прошение в суд, и тебе разрешат остаться здесь. Если мы будем жить здесь вместе, тебя могут объявить совершеннолетней. Процесс сложноват, но я точно знаю, что мы найдем способ добиться своего.

– Прошу, перестань… – прошептала я, понимая, что откуда-то знала, что услышу, с того самого момента, как он поцеловал мне руку.

Внезапно он, кажется, заметил, насколько я ошеломлена.

– Понимаю, все это невозможно осмыслить сразу, но я не хочу тебя терять, – он тяжело вздохнул. – Суть вот в чем: я нашел для нас способ быть вместе. Моих сбережений в банке хватит, чтобы почти год снимать этот дом, и я знаю, что смогу заработать достаточно, помогая моему деду, чтобы оплачивать остальные счета и чтобы тебе вообще не пришлось работать. Я готов быть твоим репетитором и ничего не хочу так, как быть отцом твоего ребенка. Обещаю любить и беречь ее, и относиться к ней как к родной дочери, даже удочерить ее, если ты согласишься, – он взял меня за руку и опустился на одно колено. – Я люблю тебя, Мэгги. А ты меня любишь?

Я знала, к чему все идет, но солгать ему не смогла.

– Да, я люблю тебя.

Он поднял на меня умоляющий взгляд.

– Ты выйдешь за меня замуж?

* * *

Несколько часов спустя я сидела на диване и ждала возвращения тети в состоянии, которое можно сравнить разве что с оглушением после взрыва. От неожиданности даже мой мочевой пузырь притих. Едва переступив порог дома, тетя Линда, должно быть, заметила выражение моего лица, потому что сразу же присела рядом. Она спросила, что случилось, и я выложила ей все, но она задала очевидный вопрос лишь после того, как я умолкла:

– А что сказала ты?

– Я ничего не смогла сказать. Весь мир кружился перед глазами, будто я попала в водоворот, и Брайс, не дождавшись моего ответа, наконец сказал, что мне не обязательно отвечать сразу. Но он просил меня как следует подумать.

– Этого я и боялась.

– Так ты знала?

– Я же знаю Брайса. Естественно, не так хорошо, как знаешь ты, но достаточно, чтобы кое-что предвидеть. Думаю, и его мама беспокоилась о чем-то в этом роде.

Вне всяких сомнений. И я задумалась, почему я одна не понимала, к чему идет дело.

– Как бы я ни любила его, я не могу выйти за него замуж. Я не готова быть матерью, или женой, или хотя бы взрослым человеком. Сюда я приехала просто потому, что хотела, чтобы все поскорее кончилось, и я смогла вернуться к привычной жизни, пусть даже она и скучновата. Он прав, мои отношения с родителями и сестрой могли быть и получше, но они все равно мои родные.

Выпалив все это, я расплакалась. Просто не смогла сдержаться. И я ненавидела себя за это, хоть и понимала, что говорю правду.

Тетя Линда взяла меня за руку и пожала ее.

– Ты гораздо умнее и взрослее, чем тебе кажется.

– И что же мне делать?

– Тебе понадобится поговорить с ним.

– Что я ему скажу?

– Надо сказать ему правду. Он этого заслуживает.

– Он меня возненавидит.

– Сомневаюсь, – тихо возразила она. – А как же сам Брайс? Ты считаешь, он действительно все как следует продумал? В самом деле готов быть мужем и отцом? Вести в Окракоуке жизнь рыбака или перебиваться случайными заработками? И отказаться от Вест-Пойнта?

– Он же сказал, что хочет этого.

– А ты хочешь такой жизни для него?

– Я хочу…

А чего я в самом деле хотела? Чтобы он был счастлив? Чтобы добился успеха? Исполнил свою мечту? Остался тем юношей, которого я научилась любить, только повзрослевшим? Был всегда со мной?

– Я не хочу мешать ему, – наконец ответила я.

Улыбка тети не смогла скрыть печаль на ее лице.

– Думаешь, тебе удалось бы?

* * *

Из-за стресса выспаться мне не удалось, и возможно, от недавнего потрясения схватки Брэкстона-Хикса возобновились, да еще с удвоенной силой, и напоминали о себе всю ночь. Чуть ли не каждый раз, стоило мне только задремать, накатывала очередная, и мне приходилось крепко обнимать Мэгги-мишку, чтобы выдержать спазмы. В понедельник утром я проснулась обессиленная, а схватки все продолжались.

В обычное время Брайс не приехал, и я была не в настроении заниматься. Почти все утро я провела на веранде, думая о нем. В голове крутились десятки воображаемых диалогов, и ни одного удачного, хоть я и напоминала себе, что с самого начала знала – влюбляться мучительно, тягостное расставание неизбежно. Но я просто не ожидала, что все закончится так ужасно.

Правда, я знала, что он приедет. Пока утреннее солнце согревало воздух, я почти чувствовала, как меняется настроение Брайса. Мне представлялось, как он лежит в постели, подложив сцепленные пальцы под голову и внимательно изучая потолок. Изредка он бросает взгляд на часы, гадая, нужно ли мне больше времени, чтобы подготовиться и дать ему ответ. Я понимала: он хочет, чтобы я ответила согласием, но что, по его мнению, должно произойти дальше, если я соглашусь? Неужели он рассчитывал, что мы вдвоем заявимся к нему домой, объявим о нашем решении его маме, и она будет вне себя от радости? Надеялся услышать, как я звоню родителям по телефону и сообщаю им неожиданное известие? И не понимал, что идею моего признания совершеннолетней они примут в штыки? А если его родители даже слушать его не захотят? Не говоря уже о том, что мне всего шестнадцать и я никоим образом не готова к жизни, которую он предложил.

Как и предполагала тетя Линда, он, по-видимому, не подумал обо всех последствиях этого шага. Похоже, он рассматривал ответ сквозь призму, сфокусированную на нас двоих, обращенных друг к другу, будто больше никого эта ситуация не касалась. Как бы романтично это ни звучало, это не реальность, вдобавок мои чувства вообще не принимались во внимание.

Я задумалась о том, что в происходящем беспокоит меня больше всего. Брайса я знала достаточно хорошо, чтобы полагать, что причины его поступка имели смысл для него, однако объяснить этот поступок могла лишь тем, что он, подобно мне, подозревал, что испытания большим расстоянием наши отношения не выдержат. Даже если мы будем писать и звонить друг другу – впрочем, междугородние звонки дорогое удовольствие, – неизвестно, когда мы сумеем снова увидеться. И если я сомневалась, что родители когда-нибудь отпустят меня на свидание, то и думать о том, что они разрешат мне ездить к нему на Восточное побережье, не стоило. По крайней мере, до окончания школы, и даже потом, если я буду жить в родительском доме, они вполне могли не согласиться. Значит, мы не увидимся целых два года, а может, и больше. А он? Сможет ли он прилетать летом в Сиэтл? Или на каникулах в Вест-Пойнте действуют обязательные программы для лидеров? Почему-то мне казалось, что наверняка действуют, и даже если нет, Брайс из тех студентов, которых наверняка отправят на стажировку в Пентагон или еще куда-нибудь. И поскольку семья у него дружная, ему захочется провести время и в кругу родных.

Можно ли продолжать любить того, с кем вообще не видишься, не говоря уже о том, чтобы проводить с ним время?

Для Брайса, как я начинала понимать, ответ на этот вопрос был отрицательным. В нем жила настоятельная потребность видеть меня, обнимать, прикасаться ко мне. Целовать меня. Он знал: если я вернусь в Сиэтл, а он уедет в Вест-Пойнт, невозможным окажется не только все перечисленное – мы лишимся даже простых радостей, благодаря которым полюбили друг друга. Не будет общих занятий уроками за столом и прогулок по берегу, не будет целых дней, посвященных съемке или проявлению снимков в фотолаборатории. Ни обедов, ни ужинов, ни просмотров фильмов на диване. У Брайса будет своя жизнь, у меня – своя, мы повзрослеем и изменимся, и расстояние не пройдет для нас даром, подточит наши отношения, как капли воды постепенно разрушают камень. Брайс встретит кого-нибудь другого, или же встречу я, и в конце концов наши отношения завершатся, от них не останется ничего, кроме воспоминаний, связанных с Окракоуком.

С точки зрения Брайса, мы либо могли быть вместе, либо не могли – никаких оттенков и полутонов, потому что все они означали один и тот же неизбежный финал. И я признала, что он скорее всего прав. Но поскольку я любила его, я, хоть сердце при этой мысли и обливалось кровью, вдруг поняла, как именно должна поступить.

* * *

Я почти не сомневалась, что не чем иным, как этим пониманием, вызваны очередные схватки Брэкстона-Хикса, на этот раз особенно сильные. Они продолжались, казалось, бесконечно, и завершились всего за несколько минут до прихода Брайса. В отличие от предыдущего дня, сегодня он был в джинсах и в футболке, однако в его улыбке сквозила нерешительность. День выдался славным, и я жестом предложила Брайсу спуститься и посидеть на ступеньках. Мы устроились почти на том же месте, где сидела я, когда ко мне приехала поговорить его мама.

– Я не могу выйти за тебя, – напрямик начала я и увидела, как быстро он потупился. И стиснул руки жестом, от которого у меня защемило сердце. – Но не потому, что не люблю тебя, а потому что люблю. Все дело во мне и в том, кто я такая. И в том, кто ты.

Впервые за все время он взглянул на меня.

– Я слишком молода, чтобы быть матерью и женой. И ты слишком молод, чтобы быть мужем и отцом, тем более что это даже не твой ребенок. Но ты ведь уже знаешь все это. Значит, ты хочешь, чтобы я согласилась по неверным причинам.

– О чем ты вообще говоришь?

– Ты не хочешь потерять меня, – объяснила я. – А это не одно и то же, что хотеть быть со мной.

– Вот именно что это значит одно и то же, – возразил он.

– Нет, не значит. У желания быть с кем-то есть положительный оттенок. В этом случае речь идет о любви, уважении и влечении. А в нежелании потерять кого-то всего перечисленного нет. Зато есть страх.

– Но я же правда люблю тебя. И уважаю…

Я коснулась руки Брайса, чтобы не дать ему продолжить.

– Знаю. И считаю тебя самым удивительным, умным, добрым и симпатичным парнем из всех, кого я когда-либо встречала. Мне страшно думать, что любовь всей своей жизни я узнала в шестнадцать лет, но возможно, так и есть. И я, может быть, совершаю величайшую ошибку своей жизни, говоря то, что ты слышишь сейчас. Но я не подхожу тебе, Брайс. Ты даже не знаешь меня.

– Знаю, конечно.

– Ты влюбился в отрезанную от привычного мира девчонку, шестнадцатилетнюю, беременную и одинокую, вместе с тем оказавшуюся в Окракоуке единственной близкой тебе по возрасту. Я почти не понимаю, кто я сейчас, мне трудно вспомнить, кем я была до приезда сюда. А это значит, я понятия не имею, кем буду в отсутствие беременности, когда повзрослею на год. И ты этого тоже не знаешь.

– Глупости.

Я старалась говорить ровным голосом:

– Знаешь, о чем я думала с тех пор, как мы впервые встретились? Пыталась представить, каким ты будешь, когда вырастешь. Потому что смотрела на тебя и видела человека, способного стать даже президентом, стоит ему только захотеть. Или управлять вертолетами, или зарабатывать миллионы долларов, или стать следующим Рэмбо, астронавтом, или кем угодно, потому что в будущем для тебя нет ничего невозможного. Другие могут лишь мечтать о потенциале, который есть у тебя, просто потому, что ты – это ты. И я никогда не смогу попросить тебя отказаться от таких возможностей.

– Я же говорил, что смогу пойти учиться на следующий год…

– Я знаю, что сможешь, – перебила я. – А еще знаю, что ты в своем решении всегда принимаешь во внимание меня. Но даже это тебя ограничивает, а я не смогу себя уважать, зная, что лишаю тебя чего-либо одним своим присутствием в твоей жизни.

– А если мы подождем несколько лет? Пока я не закончу учебу?

Я подняла бровь.

– Долгая помолвка?

– Необязательно помолвка. Мы можем встречаться.

– Как? Мы даже видеться не сможем.

Брайс прикрыл глаза, и я поняла, что мои недавние догадки верны. Его действительно не просто влекло ко мне – он во мне нуждался.

– Я мог бы учиться где-нибудь в Вашингтоне, – сбивчиво произнес он.

Я видела, что он улавливает суть, продолжать стало труднее. Но выбора у меня не осталось.

– И отказаться от своей мечты? Я же знаю, как ты всегда хотел поступить в Вест-Пойнт, и тоже хочу, чтобы ты поступил. Мне будет больно думать, что ради меня ты пожертвовал хотя бы одной своей мечтой. Больше всего я хочу, чтобы ты понял: я так люблю тебя, что ни в коем случае не желаю отнимать у тебя хоть что-нибудь.

– Тогда что же нам делать? Просто разойтись, будто мы и не встречались?

Грусть разрасталась во мне, как надувающийся воздушный шарик.

– Можем сделать вид, что это был прекрасный сон, который мы запомним навсегда. Потому что мы оба любили достаточно сильно, чтобы позволить любимому человеку расти и развиваться.

– Нет в этом ничего хорошего. Не могу представить себе, каково мне будет знать, что я больше никогда тебя не увижу.

– Так давай не будем об этом говорить. Дадим себе несколько лет. Тем временем ты примешь решения, наилучшие для твоего будущего, и я сделаю то же самое. Будем учиться, найдем работу, выясним, кто мы такие. А потом, если мы оба решим, что хотим предпринять еще одну попытку, найдем друг друга и посмотрим, что будет дальше.

– Как думаешь, когда это будет?

Я сглотнула, чувствуя, как слезы просятся наружу.

– Моя мама встретила папу, когда ей было двадцать четыре.

– Через семь с лишним лет? С ума сойти, – я увидела, как в его глазах промелькнуло что-то похожее на страх.

– Может быть. Но если тогда все получится, мы поймем, что поступили правильно.

– А до тех пор мы будем разговаривать? Или переписываться?

Я знала, что так мне будет труднее. Регулярно получая от него письма, я никогда не перестану думать о нем, а он – обо мне.

– Может, лучше каждый год посылать по одной открытке на Рождество?

– Ты собираешься встречаться с другими?

– На примете у меня нет никого, если ты об этом спрашиваешь.

– Но это не значит, что не собираешься.

Слезы наконец пролились.

– Я не хочу ссориться с тобой. С самого начала я знала, что прощаться будет тяжело, но ничего другого я не могу придумать. Если нам суждено быть вместе, мы не можем просто любить друг друга как подростки. Мы должны любить друг друга, как взрослые люди. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я не пытаюсь поссориться. Но такой долгий срок… – у него сорвался голос.

– И для меня тоже. Мне больно говорить тебе об этом. Но я в самом деле недостаточно хороша для тебя, Брайс. Во всяком случае, пока. Прошу, дай мне шанс состояться, ладно?

Он ничего не ответил. Только протянул руку и нежно стер влагу с моих щек.

– Окракоук, – наконец шепнул он.

– Что?

– В день твоего рождения, когда тебе исполнится двадцать четыре года, давай запланируем встречу на берегу. Там, где прошло наше свидание, хорошо?

Я кивнула, гадая, возможно ли такое, и когда он поцеловал меня, почти ощутила вкус его печали. Он не остался со мной, только помог мне встать и обнял. Я вдохнула его запах, чистый и свежий, как остров, где мы встретились.

– Не могу не думать, что у меня истекают дни, когда еще можно обнимать тебя. Я увижу тебя завтра?

– Буду рада, – шепнула я, чувствуя, как он приникает ко мне, уже зная, что следующее прощание окажется еще тяжелее, и гадая, переживу ли я его.

Я не знала другого – что случай выяснить это мне не представится никогда.

Счастливого Рождества!

Манхэттен

Декабрь 2019 года

Сидя за столом перед остатками ужина, Мэгги отметила, с каким напряженным вниманием слушает ее Марк. Еду привезли на полчаса позже, чем ожидалось, но они доели уже к тому моменту, когда Мэгги рассказала, как вместе с Брайсом ездила отдавать Дейзи. Вернее, доел Марк: Мэгги в своей еде только поковырялась. А теперь время близилось к одиннадцати, до наступления Рождества остался всего час. Как ни странно, Мэгги не ощущала ни усталости, ни дискомфорта, особенно по сравнению с тем, как чувствовала себя недавно. Воспоминания о прошлом взбодрили ее, чего она не ожидала.

– «Случай не представится никогда»? О чем вы?

– Те схватки Брэкстона-Хикса, которые у меня начались в понедельник, были не ложными, а самыми настоящими родовыми схватками.

– И вы об этом не знали?

– Поначалу нет. Только после ухода Брайса, когда началась очередная схватка, у меня мелькнула такая мысль. Потому что сила спазма меня ошеломила. Но я все еще переживала из-за Брайса, к тому же помнила, что до предполагаемой даты родов осталась еще неделя, поэтому отгоняла подобные мысли, пока не вернулась тетя. А к тому времени, разумеется, схватки участились.

– И что же было дальше?

– Едва услышав от меня, что схватки стали более частыми и сильными, тетя позвонила Гвен. На часах была уже четверть четвертого, может, половина. Когда прибежала Гвен, ей понадобилось меньше минуты, чтобы принять решение ехать в больницу – она считала, что до утреннего парома я не продержусь. Тетя побросала вещи в мою спортивную сумку – для меня имела ценность только Мэгги-мишка, – потом позвонила моим родителям и врачу, и мы выскочили из дома. Слава богу, на пароме нашлись места, мы смогли погрузиться. К тому времени схватки повторялись каждые десять – пятнадцать минут, как мне помнится. Обычно советуют ждать, пока схватки не будут возобновляться с регулярностью пять минут, и лишь потом ехать в больницу, но поездка на пароме, а потом на машине занимала три с половиной часа. Долгие три с половиной часа, надо отметить. К тому времени, как паром причалил, промежутки между схватками сократились до четырех-пяти минут. Удивительно, что я не выдавила из Мэгги-мишки всю набивку.

– И все-таки вы продержались.

– Да, продержалась. Но что мне особенно запомнилось, так это неизменное спокойствие тети и Гвен. Какие бы дикие звуки я ни издавала во время схваток, они просто продолжали беседовать как ни в чем не бывало. Видимо, им довелось отвозить в больницу немало беременных.

– А схватки были болезненными?

– Будто детеныш динозавра вгрызался мне в матку.

Он засмеялся.

– И что же дальше?

– Мы прибыли в больницу, меня осмотрели в родильном отделении. Пришел врач, тетя и Гвен оставались со мной следующие шесть часов, пока раскрывалась шейка матки. Гвен следила, чтобы я не забывала дышать, тетя приносила мне ледяную стружку – наверное, обе действовали как обычно в таких случаях. Примерно к часу ночи я была готова к родам. И опомниться не успела, как медсестры приступили к приготовлениям и ко мне пришел врач. Потом понадобилось потужиться три или четыре раза, и все закончилось.

– Звучит не так уж плохо.

– Не забывайте про прожорливого динозаврика. Каждая схватка была пыткой.

И вправду была, хоть она давным-давно забыла эти ощущения. В приглушенном свете Марк казался зачарованным.

– И Гвен оказалась права. Хорошо, что вы успели на дневной паром.

– Я почти уверена, что Гвен смогла бы принять роды сама, ведь они прошли без осложнений. Но мне было спокойнее рожать в больнице, а не у себя в комнате, на привычной постели.

Он перевел взгляд на елку, потом снова посмотрел на Мэгги. Порой в нем чувствовалось что-то настолько знакомое, что Мэгги становилось страшновато.

– Что же было дальше?

– Ну, конечно, началась суета. Врач убедился, что со мной все хорошо, дождался выхода плаценты, а тем временем педиатр осматривал ребенка. Вес, показатели по шкале Апгар, рост, а потом медсестра сразу же забрала младенца в детскую палату. И для меня все вдруг осталось позади. Даже сейчас это не укладывается в голове, кажется скорее сном, чем реальностью. Но когда врачи и медсестры ушли, я схватила в охапку Мэггимишку, расплакалась и еще долго не могла успокоиться. Помню, как тетя сидела с одной стороны от меня, Гвен – с другой, и обе меня утешали.

– Должно быть, эмоции разыгрались вовсю.

– А как же, – подтвердила она. – Но я же с самого начала знала, что так все и будет. И конечно, к тому времени, как у меня иссякли слезы, ночь была в разгаре. Тетя и Гвен провели на ногах почти сутки, а я устала еще сильнее, чем они. В конце концов всех нас свалил сон. Для моей тети принесли еще один стул – тот, что был в палате, заняла Гвен, – так что не могу сказать, насколько хорошо им удалось отдохнуть. А я отключилась, как лампочка. Мне известно, что в какой-то момент утром заходил врач, убедиться, что со мной все в порядке, но я едва помню, как это было. Потом я снова уснула и не просыпалась чуть ли не до одиннадцати. Помнится, я еще подумала, как странно просыпаться в одиночестве на больничной койке, ведь ни тети, ни Гвен рядом не оказалось. А еще хотелось есть, и я увидела, что мой завтрак так и ждет на подносе. Пришлось съесть его холодным, но мне было все равно.

– Где же были в это время ваша тетя и Гвен?

– В кафетерии, – он склонил голову набок, и Мэгги сменила тему: – Здесь еще остался эгг-ног?

– Остался. Принести вам?

– Если можно.

Мэгги смотрела, как Марк поднялся из-за стола и направился в служебное помещение. Он скрылся из вида, а ее мысли вновь уплыли к тому моменту, когда тетя Линда вошла в палату, и прошлое опять стало явью.

* * *

Общая больница округа Картерет,

Морхед-Сити

1996 год

Тетя Линда подошла к кровати, придвинула стул. Протянула руку, отвела мои волосы со лба.

– Как себя чувствуешь? Ты долго спала.

– Мне надо было отоспаться, – ответила я. – Врач приходил?

– Приходил, – подтвердила она. – Сказал, что у тебя все отлично. Завтра утром тебя выпишут.

– Мне придется остаться здесь еще на одну ночь?

– За тобой хотят понаблюдать еще как минимум сутки.

В окно за ее спиной вливался солнечный свет, обрисовывал ее фигуру, окружал голову, как золотистый нимб.

– Как ребенок?

– Замечательно, – ответила она. – Персонал здесь превосходный, ночь была тихой. Кажется, твой ребенок в детской палате сейчас единственный.

Я вдумалась в смысл ее слов, представила себе эту сцену, и у меня само собой вырвалось:

– Можно попросить тебя кое о чем?

– Конечно.

– Ты не могла бы отнести Мэгги-мишку в детскую? И сказать сестрам, что я хотела бы отдать ее ребенку? И пусть скажут новым родителям, хорошо?

Тетя знала, как много Мэгги-мишка значит для меня.

– Ты уверена?

– По-моему, ребенку она сейчас нужнее, чем мне.

Тетя ласково улыбнулась.

– Мне кажется, это замечательный и щедрый подарок.

Я протянула ей плюшевого медведя, она обняла его и потянулась к моей руке.

– Теперь ты совсем проснулась – может, поговорим об усыновлении? – Я кивнула, и она продолжала: – Ты ведь знаешь, что тебе предстоит официально отказаться от ребенка, и это означает оформление множества бумаг, разумеется. Я все проверила, как и Гвен, и как я уже говорила твоим родителям, мы много лет проработали с женщиной, которая организовала усыновление. Ты можешь либо поверить мне на слово, что все в порядке, либо, если хочешь, я могу подыскать тебе адвоката.

– Я верю тебе, – кивнула я. И я действительно ей верила. Кажется, тете Линде я доверяла, как никому другому.

– Важно, чтобы ты понимала: это закрытое усыновление. Ты ведь помнишь, что это значит, да?

– Что я не знаю, кто родители, правильно? И они не знают меня?

– Все верно. Я хочу убедиться, что ты по-прежнему согласна.

– Да, – подтвердила я. Если бы я узнала хоть что-нибудь, мысли об этом свели бы меня с ума. – А новые родители уже здесь?

– Я слышала, что они приехали сегодня утром, так что некоторое время нам придется уделить документам. И ты должна узнать еще кое-что.

– Что?

Она глубоко вздохнула.

– Твоя мама сейчас здесь, и она готовится завтра же увезти тебя домой. Врач от этого не в восторге, так как велика вероятность образования тромбов, но твоя мама упорствовала, пока не настояла на своем.

Я заморгала.

– Как она очутилась здесь так быстро?

– Нашла подходящий рейс вчера, прямо после моего звонка. Вообще-то в Нью-Берне она была еще вчера поздно ночью, до того, как ты родила. И утром заходила проведать тебя, но ты еще спала. Она ничего не ела, так что мы с Гвен сводили ее в кафетерий.

Поглощенная мыслями о маме, я не сразу осознала смысл всего, что услышала от тети.

– Постой… ты сказала, завтра я уезжаю?

– Да.

– То есть в Окракоук не вернусь?

– Увы, нет.

– А как же остальные мои вещи? И снимок, который Брайс подарил мне на Рождество?

– Я перешлю их тебе. Об этом можешь не беспокоиться.

Но…

– А Брайс? Я же не успела даже попрощаться. Ни с ним, ни с его мамой, ни с остальной семьей.

– Да, – пробормотала она. – Но мне кажется, тут уж ничего не поделаешь. Твоя мама все уже организовала, поэтому я и решила сообщить тебе сразу. Чтобы избавить тебя от неожиданности.

К глазам вновь подступили слезы – не такие, как предыдущей ночью, полные совсем других страха и боли.

– Я хочу снова увидеть его! – плакала я. – Не могу же я просто вот так взять и уехать!

– Понимаю, – в это слово тетя вложила весь груз своего сочувствия.

– Мы поссорились, – объяснила я, чувствуя, что у меня начинают дрожать губы. – То есть вроде как поссорились. Я объяснила ему, что не могу выйти за него замуж.

– Понимаю, – шепотом повторила она.

– Нет, ты не понимаешь. Я должна с ним увидеться! Ты не могла бы попробовать уговорить маму?

– Уже пробовала. Твои родители хотят, чтобы ты вернулась домой.

– Но я не хочу уезжать, – запротестовала я. О том, чтобы снова жить с родителями, а не с тетей, мне сейчас даже думать не хотелось.

– Родители любят тебя, – заверила она, пожав мне руку. – Точно так же, как люблю тебя я.

Вот только твою любовь я чувствую лучше, чем родительскую, хотелось мне ответить ей, но горло перехватило, и на этот раз я просто подавилась слезами. И моя милая, чудесная тетя Линда продолжала крепко обнимать меня, и я знала, что она не сразу разожмет объятия, даже после того как в палату войдет моя мама.

* * *

Манхэттен

2019 год

– С вами все хорошо? У вас встревоженный вид.

Мэгги посмотрела, как Марк ставит перед ней бокал с эгг-ногом.

– Я вспоминала следующее утро в больнице, – объяснила она и потянулась за бокалом, а Марк вернулся к своему месту. Когда он уселся, она рассказала ему, что случилось утром, отметив, как он встревожился.

– Так и получилось? Вы не вернулись в Окракоук?

– Не смогла.

– И Брайс не приехал в больницу? Неужели не успел на паром?

– Он наверняка думал, что я вернусь в Окракоук. Но даже если бы он догадался приехать в больницу, не представляю, каково было бы встретиться с ним в мамином присутствии. После отъезда тети и Гвен я была безутешна. Мама никак не могла понять, почему я все время плачу. Думала, что я уже раскаиваюсь в своем решении отдать ребенка на усыновление, и боялась, что я передумаю, хоть все бумаги уже подписаны. Поэтому твердила мне, что я поступаю правильно.

– А ваша тетя и Гвен уехали?

– Им надо было успеть на дневной паром, идущий обратно в Окракоук. После прощания с ними я совсем раскисла. Наконец маме это надоело. Она то и дело уходила вниз за кофе, а когда я поужинала, она вернулась в отель.

– И оставила вас одну? В таком состоянии?

– Это было лучше, чем видеть ее в палате, и, похоже, мы обе это понимали. Так или иначе, я наконец заснула, а следующее, что помню, как какая-то медсестра вывозит меня из больницы в инвалидном кресле, а мама подъезжает на взятой на прокат машине. В машине и в аэропорту мы с мамой почти не разговаривали, а в самолете, помню, я уставилась в окно, ощущая тот же ужас, как когда улетала из Сиэтла в Северную Каролину. Я не хотела уезжать. Мысленно я раз за разом перебирала все произошедшее. Даже дома я не могла не думать о Брайсе и Окракоуке. Некоторое время хоть какую-то радость доставляла мне Сэнди. Она понимала, что мне тяжело, и не отходила от меня. Приходила ко мне в комнату, следовала за мной по дому, но каждый раз при виде ее я, конечно, вспоминала Дейзи.

– И в школу вы не вернулись?

– Да. Это решение моих родителей и директора оказалось удачным. Оглядываясь назад, я понимаю, что была в депрессии. Я все время спала, почти ничего не ела, бродила по родному дому, словно чужая. Учиться в школе я бы просто не смогла. Я вообще была не в состоянии сосредоточиться, поэтому провалила все годовые контрольные. Но поскольку до тех пор я училась хорошо, мои средние оценки получились неплохими. У моей депрессии обнаружился единственный плюс – благодаря ей я уже к началу лета сбросила вес, набранный за время беременности. Спустя некоторое время я наконец нашла в себе силы встретиться с Мэдисон и Джоди, и мало-помалу начала возвращаться к прежней жизни.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»