Желание Спаркс Николас
– Вы созванивались с Брайсом или писали ему?
– Нет. И он не звонил и не писал. А мне очень хотелось, причем каждый день. Но у нас был план, и всякий раз, когда я уже думала связаться с ним, я напоминала себе: ему будет лучше без меня. И что ему нужно сосредоточиться на себе, точно так же, как и мне. Однако тетя писала мне регулярно и время от времени сообщала крупицы сведений о Брайсе. От нее я узнала, что он стал иглскаутом, вовремя уехал на учебу, а через пару месяцев она упомянула в письме, что к ней в магазин заезжала мама Брайса – известить ее, что дела у него идут просто замечательно.
– А как шли дела у вас?
– Несмотря на возобновившееся общение с подругами, я все еще чувствовала странную отчужденность. Помню, после того как я получила водительские права, иногда после церкви брала на время машину и ездила по гаражным распродажам. Вероятно, из подростков Сиэтла только я одна рыскала по газетным объявлениям в поисках подержанных ценностей.
– И нашли что-нибудь?
– Вообще-то да, – кивнула она. – Нашла тридцатипятимиллиметровую «Лейку» – старее той, которой пользовался Брайс, но в идеальном рабочем состоянии. Я бросилась домой и стала умолять папу купить ее мне, обещая постепенно вернуть деньги. К моему удивлению, он согласился. Похоже, он лучше мамы понимал, в каком я отчаянии, какой лишней чувствую себя здесь. После этого я стала фотографировать, и это привело меня в равновесие. Когда начался учебный год, я в качестве фотографа вступила в команду, занятую подготовкой ежегодного школьного альбома, так что смогла снимать и в школе. Мэдисон и Джоди считали, что это глупости, но мне было совершенно все равно. Я часами пропадала в публичной библиотеке, листала журналы и книги по фотографии, как делала в Окракоуке. Почти наверняка папа считал, что это у меня пройдет, но по крайней мере, подбадривал меня, когда я показывала ему, что наснимала. Зато мама так и старалась всеми силами превратить меня в Морган.
– Ну и как, получалось?
– Нет. По сравнению с Окракоуком, мои оценки в последние два школьных года стали ужасными. И хотя Брайс научил меня заниматься, я просто не могла побороть в себе равнодушие, чтобы и дальше прилагать старания. Это, разумеется, и стало одной из причин, по которым я довольствовалась общественным колледжем.
– Были и другие?
– В этом общественном колледже нашлись курсы, которые действительно заинтересовали меня. Мне не хотелось продолжать учебу и первые два года тратить на общеобразовательную подготовку, изучая все то же, что и в старших классах. А общественный колледж предлагал курс по «Фотошопу», а также по фотосъемке в помещении и спортивной фотографии – их вел местный фотограф, – не говоря уже о нескольких курсах по веб-дизайну. Я не забыла слова Брайса о том, что Интернет станет очередным значительным явлением, поэтому считала, что мне следует его изучить. И как только я закончила все эти курсы, то взялась за работу.
– Вы жили дома все время, пока находились в Сиэтле? С родителями?
Мэгги кивнула.
– Платили за работу немного, так что у меня не было выбора. Но все складывалось не так уж скверно, хотя бы потому, что дома я проводила совсем немного времени. Я пропадала или в студии, или в фотолаборатории, или на месте съемок, и чем реже встречалась с мамой, тем лучше мы с ней ладили. Несмотря на то, что даже в этом случае она взяла себе за правило разъяснять мне: по ее мнению, я впустую трачу свою жизнь.
– А что насчет ваших отношений с Морган?
– К моему изумлению, ей действительно было интересно то, что произошло со мной в Окракоуке. Взяв с нее слово ничего не рассказывать родителям, я в конце концов выложила ей почти всю историю, и к концу первого лета мы с ней сблизились, как никогда прежде. Но с началом ее учебы в университете мы снова отдалились, потому что она редко бывала дома. После первого года учебы она пошла на летние курсы, в следующие годы летом работала в музыкальных лагерях. И, конечно, чем старше она становилась и чем лучше осваивалась в студенческой среде, тем яснее мы обе понимали, что на самом деле между нами нет ничего общего. Ее удивляло отсутствие у меня интереса к колледжу и озадачивала моя страсть к фотографии. В ее представлении это было все равно, что бросить учиться музыке в школе, чтобы стать музыкантом.
Марк откинулся на спинку своего стула и поднял бровь.
– А кто-нибудь догадался? Об истинной причине вашего отъезда в Окракоук?
– Вы не поверите, но нет. Мэдисон и Джоди ровным счетом ничего не заподозрили. Конечно, они заводили расспросы, но я отвечала туманно, и вскоре их прекратили. Нас видели вместе, никто не интересовался ситуацией настолько, чтобы подробно выяснять, почему я уезжала. Как и предсказывала тетя Линда, люди вокруг были поглощены своей жизнью, а не моей. Когда осенью начались занятия в школе, в первый день я нервничала, но все прошло совершенно обычно. Ко мне относились так же, как прежде, я ни разу не заметила, чтобы обо мне ходили слухи. Но, разумеется, весь год я бродила по школьным коридорам, чувствуя себя так, будто у меня с одноклассниками нет ничего общего, хоть и снимала их для альбома.
– А что в выпускном классе?
– Он был странным, – задумчиво произнесла Мэгги. – Поскольку никто не вспоминал о моем пребывании в Окракоуке, к тому времени оно и мне начало казаться сном. Тетя Линда и Брайс оставались реальными, как всегда, но были моменты, когда мне удавалось убедить себя, что я никогда не рожала. С годами это становилось все проще. Однажды лет десять назад парень, с которым я договорилась встретиться и выпить кофе, спросил, есть ли у меня дети, и я ответила, что нет. И не потому, что захотела соврать ему, – просто в тот момент я честно не помнила. Конечно же, я вспомнила почти сразу, но исправляться не было причин. Я не желала объяснять эту страницу моей жизни.
– А Брайс? Вы отправили ему открытку на Рождество? Вы о нем не упоминали.
Мэгги ответила не сразу. Перед тем, как встретиться с Марком взглядом, она повращала густое содержимое в своем бокале.
– Да. Я послала ему открытку в первое Рождество после возвращения домой. Вернее, я отправила эту открытку моей тете и попросила отвезти ему домой, потому что никак не могла вспомнить адрес Брайса. Тетя Линда и положила открытку ему в почтовый ящик. Отчасти я гадала, неужели он совсем забыл обо мне, хоть и обещал помнить.
– Эта открытка была… личной? – деликатно сформулировал Марк.
– Я написала сообщение – по сути дела, известила его о том, что происходило со мной с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз. Рассказала о родах, извинилась, что не смогла попрощаться. Объяснила, что вернулась в школу и купила фотоаппарат. Но поскольку не знала наверняка, как он ко мне относится, лишь в самом конце призналась, что все еще думаю о нем и что проведенное вместе с ним время очень много значит для меня. А еще написала, что люблю его. До сих пор помню, как выводила эти слова и с ужасом представляла, что он подумает. А если он не удосужится прислать открытку? Если он забыл обо мне и встречается с другой? И уже жалеет о времени, которое на меня потратил? Или злится на меня? Я же понятия не имела, о чем он думает и как ответит.
– И что же?
– Он тоже прислал открытку. Ее доставили всего через день после того, как я отправила свою, так что я поняла, что мое сообщение он не читал, однако следовал тому же сценарию, что и я. Он сообщал мне, что счастлив в Вест-Пойнте, что хорошо учится и завел множество близких друзей. Упоминал, что виделся с родителями в День благодарения и что его братья уже выбирают учебные заведения, куда хотят поступить. И точно так же, как я, в последнем абзаце признался, что скучает по мне и все еще любит меня. А еще напоминал о нашем плане встретиться в Окракоуке в тот день, когда мне исполнится двадцать четыре года.
Марк улыбнулся.
– Это так на него похоже.
Мэгги отпила еще глоток эгг-нога, наслаждаясь вкусом. Мысленно она взяла себе на заметку купить его про запас и держать в холодильнике – конечно, если удастся найти этот сезонный напиток после праздников.
– Понадобилось еще несколько лет и столько же рождественских открыток, чтобы убедить меня: он в самом деле следует нашему плану. В смысле, ради нас обоих. Каждый год я думала, что уж на этот раз открытка точно не придет или придет, но с известием, что между нами все кончено. Но я всякий раз ошибалась. В каждой рождественской открытке он вел обратный отсчет годам, оставшимся до нашей новой встречи.
– И ни с кем другим не встречался?
– Думаю, это его не интересовало. Да и меня, в сущности, тоже. В старших классах школы и в общественном колледже меня иногда куда-нибудь приглашали, и я изредка соглашалась, но эти встречи для меня были лишены романтической составляющей. Никто из тех, кто меня приглашал, даже в подметки Брайсу не годился.
– Он закончил Вест-Пойнт?
– В 2000 году, – кивнула она. – И как его отец, поступил на службу в военную разведку в Вашингтоне, округ Колумбия. А я закончила школу и курсы в общественном колледже. Порой я думаю, что нам следовало, как он и предлагал, воссоединиться сразу после окончания его учебы, а не ждать, когда мне исполнится двадцать четыре года. Сейчас все это кажется таким необоснованным, – выражение ее лица стало меланхоличным. – Для нас все могло сложиться совсем иначе.
– И что же случилось?
– Мы оба придерживались плана, который предложила я, и стали молодыми взрослыми людьми. Он делал свою работу, я – свою. Фотография с самого начала стала для меня целым миром, и не только потому, что я была страстно увлечена ею, но и потому, что хотела быть достойной Брайса, а не просто человеком, которого он любит. А тем временем Брайс тоже принимал взрослые решения насчет своей жизни. Помните тот давний ролик с рекламой армии? Под песню «Be all that you can be. . in the army»[21]?
– Смутно.
– Брайс так и не отказался от мысли стать «зеленым беретом», поэтому подал заявление в ОПСН. Об этом мне написала тетя Линда. Видимо, услышала от родителей Брайса и поняла, что я должна узнать об этом.
– ОПСН? Что это?
– Центр отбора и подготовки спецназа. Он находится в Форт-Брэгге, Северная Каролина. Короче говоря, Брайс поступил в него с блеском, закончил подготовку и прошел строгий отбор. Все это произошло ближе к весне 2002 года. И, разумеется, к тому времени в армии первостепенное значение стали придавать войскам спецназа, куда отбирали самые квалифицированные кадры, какие только могли найти. Так что я ничуть не удивляюсь тому, что Брайса взяли.
– А почему им стали придавать первостепенное значение?
– Из-за одиннадцатого сентября. Вы, вероятно, были еще слишком малы и не помните, какая это была катастрофа – теракт стал поворотным пунктом в истории Америки. В рождественской открытке, присланной в 2002 году, Брайс объяснял, что не может сказать, где находится, – и даже эти слова я восприняла как намек, что он где-то в опасном месте, – но у него все хорошо. Еще он писал, что может и не суметь приехать в Окракоук в следующем октябре, когда мне должно было исполниться двадцать четыре. И что если его там не будет, чтобы я не делала из этого никаких выводов – он найдет способ сообщить мне, что все еще на месте службы, и назначить для нас другое место и время встречи.
Она умолкла, вспоминая. Потом продолжала:
– Странно, я ничуть не была разочарована. Скорее, изумлялась, что после стольких лет мы оба все еще хотели быть вместе. Даже теперь кажется невероятным, что наш план сработал. Я гордилась Брайсом – и собой тоже. И, конечно, ужасно волновалась, предвкушая встречу, когда бы она ни произошла. Но ей опять было не суждено состояться. Судьба уготовила нам кое-что иное.
Марк молча ждал. Вместо того чтобы продолжить, Мэгги перевела взгляд на елку, стараясь не вдумываться в то, что было дальше, – этот навык за годы она освоила в совершенстве. И теперь смотрела на гирлянды, отмечала, как лежат тени, вслушивалась в шум транспорта за дверью галереи. А когда наконец убедилась, что воспоминания надежно заперты, протянула руку за сумкой и вынула из нее конверт, который захватила с собой сегодня перед выходом из квартиры. И молча протянула его Марку.
Она не стала смотреть, как он изучил обратный адрес и понял, что держит в руках письмо от ее тети Линды, не увидела, как он поднял клапан конверта. Хотя она прочитала это письмо всего один раз, она с абсолютной уверенностью могла сказать, что увидит Марк на странице.
Дорогая Мэгги,
сейчас ночь, время позднее, льет дождь, и хотя мне давным-давно следовало бы лечь спать, я все сижу за столом и гадаю, хватит ли мне сил сообщить тебе то, что я обязана сообщить. В глубине души я убеждена, что мне следовало поговорить с тобой лично, может, прилететь в Сиэтл, побыть с тобой в родительском доме, но боюсь, ты все узнаешь из других источников еще до того, как мне представится случай самой известить тебя. Часть информации уже попала в новости, потому я пишу тебе письмо глубокой ночью. Я хочу, чтобы ты знала: несколько часов подряд я молилась и за тебя, и за меня.
Так или иначе, легкого способа известить тебя не существует. Нет в этом ничего легкого, нет возможности приглушить ошеломляющее горе, которое я ощутила, получив сегодня вести. Прошу, знай, что сейчас у меня болит душа за тебя, и я пишу, почти не видя страницу, потому что в глазах стоят слезы. Знай, что мне бы хотелось быть с тобой рядом, обнять тебя, и что я буду молиться за тебя до конца своих дней.
На прошлой неделе Брайс был убит в Афганистане.
Подробностей я не знаю. Его отцу тоже мало что известно, но он полагает, что Брайс попал в перестрелку, и что-то не сложилось. Неизвестно, когда, где и как это произошло, информация ограничена. Возможно, со временем что-то прояснится, но для меня детали не имеют значения. Сомневаюсь, что они важны для тебя. В такие моменты даже мне трудно понять, каков замысел Божий для всех нас, и не менее трудно сохранить веру. Сейчас мой мир рухнул.
Я так тебе сочувствую, Мэгги. Я же знаю, как ты его любила. Знаю, как упорно ты трудилась и как хотела вновь увидеться с ним. Прими мои глубочайшие и самые искренние соболезнования. Надеюсь, Бог дарует тебе силы, в которых ты нуждаешься, чтобы пережить это испытание. Я буду постоянно молиться, чтобы ты наконец обрела покой, сколько бы времени для этого ни понадобилось. Ты всегда в моем сердце.
Как же я сочувствую твоей утрате.
С любовью,
тетя Линда
* * *
Марк сидел в потрясенном молчании. Мэгги же не сводила невидящих глаз с елки и силилась направить свои воспоминания по другому пути – любому, кроме того, который вел к случившемуся с Брайсом. Однажды она уже столкнулась с этими событиями, испытала всю глубину ужаса и поклялась больше не воскрешать память о нем. Но несмотря на жесткий самоконтроль, она почувствовала, как слеза скатилась по щеке, стерла ее и поняла, что за первой наверняка последуют другие.
– Понимаю, у вас наверняка возникли вопросы, – наконец шепотом произнесла она. – Но ответов у меня нет. Я никогда не пыталась выяснить, что именно произошло с Брайсом. Как и сказала тетя в письме, подробности не имели значения для меня. Я знала только, что Брайса больше нет, и у меня внутри что-то сломалось. Я обезумела. Мне хотелось убежать от всего, что я знала, и я бросила работу, рассталась с родными и переехала в Нью-Йорк. Я перестала ходить в церковь, возвращалась домой поздно каждую ночь, долгое время встречалась то с одним, то с другим никчемным человеком, пока рана наконец не начала затягиваться. Единственным, что не дало мне скатиться окончательно, стала фотография. Даже когда вся моя жизнь пошла вразнос, я старалась учиться и совершенствоваться. Потому что знала: именно этого хотел бы от меня Брайс. И это был способ цепляться за то, что нас объединяло.
– Мне… так жаль, Мэгги, – голос явно не слушался Марка. Он с трудом сглотнул. – Не знаю, что и сказать.
– А что тут скажешь? Кроме того, что это был самый мрачный период в моей жизни, – она сосредоточилась, выравнивая дыхание и вполуха прислушиваясь к шуму толпы гуляющих по улицам в сочельник. Когда Мэгги вновь заговорила, ее голос звучал подавленно: – Пока не открылась галерея, дня не проходило, чтобы я не думала об этом. И не злилась или не печалилась из-за того, как все вышло. Ну почему Брайс? Почему именно он, а не кто-нибудь другой из целого мира?
– Не знаю.
Она едва услышала его.
– Долгие годы я старалась не гадать, что было бы, останься он просто в разведке или если бы я переселилась в Вашингтон сразу после того, как он закончил учебу. Старалась не представлять, какой была бы наша жизнь, где бы мы поселились, сколько бы детей у нас было, как бы мы проводили отпуска. Наверное, еще и по этой причине я рвалась во все поездки, где мне выпадал шанс побывать. Это была попытка отделаться от навязчивых мыслей, но мне следовало сразу понять, что она окажется неудачной. Потому что куда бы мы ни уехали, от самих себя нам не сбежать. Это одна из непреложных жизненных истин.
Марк потупился, устремив взгляд в стол.
– Простите, что попросил рассказать финал этой истории. Мне следовало прислушаться к вам, когда вы сказали, что хотели бы закончить ее поцелуем на берегу.
– Да, – согласилась она. – Мне всегда хотелось, чтобы так она и завершилась.
* * *
Пока часы вели отсчет времени, оставшегося до Рождества, их разговор плавно переходил с одной темы на другую. Мэгги была благодарна Марку за то, что тот больше не расспрашивал о Брайсе: видимо, он осознал, насколько это мучительно для нее. Рассказывая о первых годах после гибели Брайса, она сама удивлялась тому, как много решений принимала, обращаясь к нитям, связывающим ее с прошлым, с Окракоуком.
Мэгги рассказала об отчуждении от родных, возникшем после ее переезда; родители никогда не верили в ее любовь к Брайсу и не поняли, какой утратой стала для нее его смерть. Она призналась, что с самого начала не доверяла человеку, за которого решила выйти Морган, – потому что ни разу не видела, чтобы он смотрел на Морган так, как Брайс смотрел на нее. Говорила о растущем раздражении, которое вызывали у нее мать и ее оценочные высказывания; зачастую она ловила себя на мысли о том, что сравнивает свою мать с тетей Линдой. Рассказала и о том, как страшно ей стало на пароме по пути в Окракоук, когда она наконец набралась смелости вновь навестить тетю. К тому времени дед и бабушка Брайса скончались, его родители переехали с острова куда-то в Пенсильванию. За время своего пребывания в Окракоуке Мэгги навестила все места, которые когда-то так много значили для нее. Съездила на тот самый берег, на кладбище, к маяку, постояла перед домом, где когда-то жил Брайс, гадая, переделали ли фотолабораторию в комнату, более подходящую для новых владельцев. На нее накатывали волны дежавю, словно прошедшие годы вдруг отступили, и бывали мгновения, когда она была почти уверена, что из-за угла вот-вот вывернет Брайс, но тут же понимала, что это иллюзия, и вновь возвращалась к мысли о том, что все сложилось совсем не так, как предполагалось.
Когда ей было уже за тридцать, однажды после лишнего бокала вина она погуглила братьев Брайса – посмотреть, что стало с ними. Оба к семнадцати годам закончили МТИ и работали в сфере технологий – Ричард в Кремниевой долине, Роберт в Бостоне. Оба были женаты и обзавелись детьми; на фотографиях они выглядели взрослыми мужчинами, но Мэгги понимала, что для нее они навсегда останутся двенадцатилетними мальчишками.
Пока стрелки часов шаг за шагом приближались к полуночи, Мэгги чувствовала, как ею овладевает усталость, похожая на быстро приближающийся грозовой фронт. Должно быть, Марк понял это по ее лицу, потому что дотронулся до ее руки со словами:
– Не волнуйтесь, я не стану вас задерживать.
– А вам бы это и не удалось, – слабо отозвалась она. – Приближается время, когда я просто отключаюсь.
– Знаете, о чем я думал? С тех самых пор, как вы начали рассказывать мне свою историю?
– О чем?
Он почесал ухо.
– Когда я вспоминаю свою жизнь – правда, не такую уж долгую, – я не могу отделаться от мысли, что проходил разные жизненные этапы, но всегда становился просто еще одной версией самого себя, только чуть постарше. Начальная школа привела к средним классам, к старшим классам и колледжу, детское увлечение хоккеем – к юниорскому хоккею, затем к хоккею в старших классах. А периодов значительного преображения не было. С вами же происходило прямо противоположное. Вы были обычной девчонкой, затем забеременели, и это событие изменило весь ход вашей жизни. По возвращении в Сиэтл вы опять стали другим человеком, а потом перестали им быть, когда переехали в Нью-Йорк. После чего вновь преобразились, стали профессионалом в мире искусства. И так становились кем-то совершенно новым раз за разом.
– Не забудьте еще мою онковерсию.
– Я серьезно. Надеюсь, вы не поймете меня превратно. Ваш путь завораживает и вдохновляет меня.
– Я не настолько особенная. И вообще в этом нет моей заслуги. Большую часть моей жизни я просто реагировала на то, что происходило со мной.
– Нет, не только. В вас есть храбрость, которой вряд ли обладаю я.
– Не столько храбрость, сколько инстинкт выживания. И, надеюсь, способность по ходу дела усваивать хоть что-нибудь.
Марк подался к ней, наклонившись над столом.
– Хотите узнать кое-что?
Мэгги устало кивнула.
– Это самое памятное Рождество в моей жизни, – объявил он. – Не только сегодняшний вечер, но и вся неделя. Вдобавок мне посчастливилось узнать самую поразительную историю, какую я когда-либо слышал. Для меня все это стало подарком, и я хочу поблагодарить вас за это.
Она улыбнулась.
– К слову о подарках: у меня есть для вас кое-что, – она вынула из сумки коробочку из-под мятных пастилок и придвинула к нему по столу.
Марк внимательно осмотрел ее.
– Неужели от меня так разит чесноком?
– Не говорите глупостей. Мне просто не хватило времени и сил красиво упаковать подарок.
Марк поднял крышку коробочки.
– Флешки?
– На них мои фотографии, – пояснила она. – Все самые любимые.
Он широко раскрыл глаза.
– Даже те, которые есть в галерее?
– Разумеется. Официальных номеров у них нет, но если вам какие-нибудь понравятся, вы можете сделать с них копии.
– А снимки из Монголии там есть?
– Несколько.
– А «Спешка»?
– И она тоже.
– Вот это да… – протянул он, осторожно взяв одну из флешек из коробочки. – Спасибо, – он положил первую флешку обратно, благоговейно взял вторую и тоже вернул на место. И коснулся третьей и четвертой, словно убеждаясь, что глаза не обманывают его. – Не могу высказать, как много это значит для меня, – торжественно произнес он.
– Не спешите придавать этому жесту особое значение: я собираюсь в следующем месяце сделать такой же подарок Луанн. И Тринити.
– Уверен, она будет в таком же восторге, как и я. А я предпочел бы эти снимки какой-нибудь из скульптур Тринити.
– Если Тринити вам что-нибудь предложит, обязательно возьмите. Потом продадите этот подарок и купите себе солидный дом.
– Точно, – согласился Марк, но было ясно, что он думает по-прежнему про ее подарок. Он вгляделся в снимки, развешанные по стенам вокруг, и восхищенно покачал головой. – Не могу придумать, что сказать, – кроме как еще раз поблагодарить вас.
– Счастливого Рождества, Марк. И спасибо за то, что сделали эту неделю особенной и для меня. Не знаю, что бы я делала, если бы вы не соглашались так охотно потакать моим прихотям. И, конечно, я с нетерпением жду знакомства с Абигейл. Вы говорили, кажется, что она приезжает двадцать восьмого?
– В субботу, – ответил он. – Я постараюсь привести ее в галерею в тот день, когда здесь будете вы.
– Не знаю, сумею ли я отпустить вас на все время, пока она будет здесь. Ничего обещать не могу.
– Она понимает, – заверил ее Марк. – У нас все воскресенье распланировано и есть еще первый день Нового года.
– А почему бы нам не закрыть галерею тридцать первого? Уверена, Тринити возражать не станет.
– Это было бы замечательно.
– Значит, так я и сделаю. Как босс, который понимает, как важно проводить время с теми, кого любишь.
– Ладно, – согласился он, закрыл коробочку из-под пастилок и снова поднял взгляд на Мэгги. – А если бы можно было получить на Рождество что угодно, чего бы вам хотелось?
Этот вопрос застал ее врасплох.
– Не знаю, – наконец произнесла она. – Наверное, я сказала бы, что хочу повернуть время вспять и переехать в Вашингтон сразу после того, как Брайс закончил учебу. И умолять его ни в коем случае не переходить в спецназ.
– А если бы повернуть время было нельзя? Если бы речь шла о чем-нибудь, что есть здесь и сейчас? О том, что возможно на самом деле?
Мэгги задумалась.
– Это, в сущности, не рождественское пожелание и даже не новогоднее обещание. Есть нечто… незавершенное, что мне хотелось бы закончить, пока у меня еще осталось время. Я хочу объяснить маме и папе, что понимаю – они всегда желали мне только добра, и я высоко ценю их жертвы. Я знаю, что в глубине души мои родители всегда любили меня и были готовы поддержать, и хочу поблагодарить их за это. Морган тоже.
– Морган?
– Пусть у нас и не так много общего, но она моя единственная сестра. А еще она – прекрасная мать своих дочерей, и я хочу, чтобы она знала, что вдохновляла меня во многих отношениях.
– Больше никого?
– Еще Тринити – за все, что он сделал для меня. И Луанн по той же причине. И вас. В последнее время мне стало совершенно ясно, с кем я хочу провести оставшееся время.
– А как насчет последней поездки куда-нибудь? На Амазонку или что-нибудь в этом роде?
– По-моему, времена моих поездок давно позади. Но это не страшно. Об этом я не жалею. Я наездилась так, что хватило бы на десять жизней.
– А если последний пир в ресторане с мишленовскими звездами?
– Вы забыли, что вся еда на вкус кажется мне отвратительной? Я питаюсь одними смузи и эгг-ногом.
– Попробую придумать еще что-нибудь…
– Все хорошо, Марк. Сейчас квартиры и галереи мне более чем достаточно.
Он уставился в пол, наклонив голову.
– Как бы мне хотелось, чтобы здесь с вами была тетя Линда…
– Не только вам, но и мне, – согласилась она. – И в то же время я бы не желала, чтобы ей пришлось видеть меня такой и поддерживать в предстоящие трудные дни. Однажды она уже сделала подобное для меня, когда я в этом особенно нуждалась.
Он молча и согласно кивнул, потом перевел взгляд на коробку, стоящую на столе.
– Видимо, теперь моя очередь преподнести вам подарок, но с тех пор, как я заворачивал его, я все теряюсь в сомнениях, стоит ли его вам дарить.
– Почему?
– Не знаю, как вы к нему отнесетесь.
Она подняла бровь.
– Вот теперь вы пробудили во мне любопытство.
– И все равно я не решаюсь его подарить.
– Да что же это такое?
– Можно сначала спросить? О вашей истории? Не о Брайсе. Вы кое-что упустили.
– Что именно?
– Вы все-таки решили подержать ребенка на руках?
Мэгги ответила не сразу. Ей вспомнились безумные минуты сразу после родов – облегчение и усталость, которые она вдруг ощутила, плач ребенка, врачи и медсестры, хлопочущие над ними обоими и точно знающие, что надо делать. Смутные образы, и не более.
– Нет, – наконец ответила она. – Врач спросил, хочу ли я, но я не смогла. Я боялась, что если соглашусь, то больше не отпущу никогда.
– И тогда вы поняли, что отдадите ему своего плюшевого мишку?
– Не уверена, – Мэгги попыталась воссоздать путь, по которому двигались ее мысли, но не сумела. – В то время это решение выглядело спонтанным, но теперь мне кажется, что я приняла его с самого начала.
– А новые родители не возражали?
– Не знаю. Помню, как подписала бумаги, попрощалась с тетей Линдой и Гвен, и вдруг осталась с мамой в палате. Потом все как в тумане, – она говорила правду, но разговор о ребенке пробудил мысли, которые она годами держала взаперти, и они потоком вернулись к ней. – Вы спрашивали, что я хотела бы на Рождество, – наконец продолжила она. – Пожалуй, я хотела бы знать, стоило ли так поступить. Правильное ли решение я приняла.
– Вы имеете в виду – насчет ребенка?
Мэгги кивнула.
– Отдавать ребенка на усыновление страшно, даже если это правильный поступок. Никогда не знаешь, как все повернется. Гадаешь, как приемные родители растят его, счастлив ли ребенок. Строишь предположения насчет мелочей – любимой еды или увлечений, не знаешь, унаследовал ли ребенок твои жесты, тики, темперамент. Подобные вопросы возникают во множестве, и сколько ни стараешься подавить их в себе, они порой до сих пор всплывают на поверхность. Например, когда видишь, как какой-нибудь малыш держит родителей за руки или замечаешь в ресторане за соседним столиком обедающую семью. Все, что мне оставалось, – гадать и надеяться.
– И вы никогда не пытались искать ответы?
– Нет. Несколько лет назад я подумывала внести свое имя в реестр усыновлений, но потом у меня обнаружили меланому, и я задумалась, а стоит ли, учитывая мой прогноз. Откровенно говоря, рак меняет всю жизнь. Но было бы отрадно узнать, как все сложилось. И если бы он захотел встретиться со мной, я определенно согласилась бы на эту встречу.
– Он?
– Представляете, у меня родился мальчик, – усмехнулась она. – Сюрприз, сюрприз! На УЗИ ошиблись.
– Не говоря уже о материнском чутье – вы были так уверены, – он придвинул к ней коробку. – Ну, смелее, откройте ее. По-моему, вам это нужнее, чем мне.
Заинтригованная, Мэгги с любопытством посмотрела на Марка, потом наконец потянула за ленту. Она сразу поддалась, незаклеенная бумага так же легко развернулась. Под ней обнаружилась обувная коробка, и когда Мэгги подняла крышку, все, что она смогла, – уставиться на содержимое и замереть. У нее перехватило дыхание, время замедлилось, изменило сам воздух вокруг нее.
Мех кофейного цвета свалялся и облез, на лапе появились еще одни Франкенштейновы стежки, а первые еще держались, как и пришитый глаз-пуговица. Написанное маркером имя в тусклом свете было почти неразличимым, но Мэгги узнала свой детский почерк, и сразу же волна воспоминаний окатила ее: она спит с мишкой в детстве, крепко обнимает ее, лежа в постели в Окракоуке, цепляется за нее и стонет во время схваток по дороге в больницу.
Это была именно Мэгги-мишка – не точная копия, не похожая игрушка, – и Мэгги, бережно вынимая ее из коробки, уловила знакомый запах, который, как ни странно, не изменился со временем. Она не верила своим глазам – Мэгги-мишка просто не могла очутиться здесь, ни в коем случае…
Она перевела взгляд на Марка, и ее лицо обмякло от потрясения. Множество вопросов возникли в один миг, затопили разум, а потом постепенно обретали ответы, пока Мэгги сознавала весь смысл сделанного им подарка. В этом году ему исполнилось двадцать три года, значит, родился он в 1996-м… Монастырь тети Линды находился где-то на Среднем Западе, где как раз и вырос Марк… С самого начала она замечала в нем нечто странно знакомое… И вот теперь держала в руках плюшевого мишку, которого отдала в больнице своему новорожденному ребенку.
Этого не могло быть.
И все-таки было, и когда Марк заулыбался, она ощутила, как ее губы в ответ складываются в дрожащую улыбку. Он протянул руку через стол, взял ее за пальцы, и выражение его лица стало нежным.
– Счастливого Рождества, мама.
Марк
Окракоук
Начало марта 2020 года
На пароме по пути в Окракоук я пытался представить, как страшно было Мэгги, когда она давным-давно в первый раз направлялась на остров. Даже я ощущал беспокойный трепет, пока приближался к неизведанному. Мэгги подробно рассказывала об отрезке пути за рулем от Морхед-Сити до Сидар-Айленда, где находился паромный причал, но ее описание не вполне передавало чувство отстраненности, которое охватило меня, пока я проезжал мимо редких и одиноких фермерских домов или отдельно стоящих трейлеров. Пейзаж ничем не напоминал Индиану. Несмотря на туман, здешний мир был пышным и зеленым, клочья испанского мха свисали с узловатых деревьев, искривленных под действием непрекращающихся ветров с побережья. Было холодно, раннее утро выбелило небо на горизонте, серые воды залива Памлико, казалось, возмущались попытками любого судна переправиться через них. Хотя рядом со мной сидела Абигейл, мне легко было понять, почему Мэгги называла себя «брошенной в глуши». Глядя, как растет на горизонте деревушка Окракоук, я думал, что она похожа на мираж, который вот-вот рассеется. Перед поездкой сюда я прочитал, что ураган «Дориан» в сентябре разрушил деревню и вызвал катастрофическое наводнение, и пока смотрел фотографии в новостях, размышлял, сколько же времени понадобится, чтобы отстроить ее заново и привести в порядок. Конечно, мне сразу вспомнилась буря, которую пережила Мэгги, – впрочем, в последнее время почти все мои мысли были поглощены ею.
В день рождения, когда мне исполнилось восемь лет, родители сообщили, что усыновили меня. Они объяснили, что Бог каким-то образом нашел способ сделать нас одной семьей, и теперь они хотят, чтобы я знал: они любят меня так сильно, что порой кажется, будто сердце не выдержит и разорвется. Я был уже достаточно большим, чтобы понять, что означает «усыновили», но еще слишком маленьким, чтобы выспрашивать подробности. Для меня они не имели значения: мои родители оставались моими родителями, а я – их сыном. В отличие от некоторых детей, у меня биологические родители не вызывали любопытства; за исключением отдельных редких случаев я почти не вспоминал, что меня усыновили.
В возрасте четырнадцати лет со мной произошел несчастный случай. Мы с другом дурачились в амбаре у его родителей, и я напоролся на косу, которую мне вообще не стоило трогать. Меня угораздило повредить крупную артерию, так что крови натекло много, и к тому времени, как меня доставили в больницу, мое лицо стало почти серым. Артерию зашили, мне перелили кровь; выяснилось, что у меня четвертая группа и отрицательный резус, совсем не та, что у моих родителей. К счастью, из больницы меня выписали уже на следующее утро, и я почти сразу вернулся к обычной жизни. Но после этого случая я начал задумываться о моих биологических родителях. Поскольку группа крови у меня оказалась сравнительно редкая, я порой размышлял: а вдруг и мои родители необычные люди. И прикидывал, нет ли у них каких-либо генетических отклонений, о которых мне следует знать.
Прошло еще четыре года, прежде чем я поднял тему усыновления в разговоре с моими родителями. Я боялся ранить их чувства; лишь со временем я понял, что этого разговора они ждали с тех пор, как на давнем дне рождения сообщили, что усыновили меня. Мне объяснили, что усыновление было закрытым, так что открыть материалы этого дела можно лишь по постановлению суда, и неизвестно, пойдет ли он мне навстречу. К примеру, я могу узнать необходимые сведения о состоянии здоровья, но ничего более, если биологическая мать не выразила желания рассекретить эти записи. В некоторых странах ведутся реестры как раз для такой цели – усыновленные и те, кто предлагают детей на усыновление, могут выразить согласие, чтобы записи рассекретили, – но я так и не смог выяснить, есть ли такой реестр в Северной Каролине, и не знал, обращалась ли туда моя биологическая мать. Пришлось признать, что я в тупике, но родители смогли предоставить мне достаточно информации, чтобы помочь в поисках.
Несколько фактов они узнали от агентства: что эта девушка была католичкой, что ее родители слышать не желали об аборте, что она была здорова и находилась под присмотром врача, продолжала дистанционно учиться в школе и что к моменту родов ей исполнилось шестнадцать лет. Еще им было известно, что она из Сиэтла. Поскольку я родился в Морхед-Сити, процедура усыновления оказалась более сложной, чем я ожидал. Для того чтобы усыновить меня, моим родителям пришлось переехать в Северную Каролину за несколько месяцев до моего появления на свет, иначе они не считались бы жителями штата. Для установления личности Мэгги знать это не требовалось, но сам факт их переезда подчеркивал, как они хотели иметь ребенка и на какие жертвы были готовы идти – как и Мэгги, – чтобы у меня появился замечательный дом.
Знать имя Мэгги им не полагалось, но они его знали – отчасти в силу обстоятельств, отчасти благодаря самой Мэгги. В этой больнице требовалось пройти через родильное отделение, чтобы попасть в детскую, а когда я родился, в больнице как раз выдалась тихая ночь. К приезду моих родителей заняты были всего две палаты в родильном отделении, причем одну занимала семья Блэк с четырьмя старшими детьми. А на табличке у двери другой палаты значилось имя «М. Доус». В детской им отдали плюшевого мишку, на подошве лапы которого было нацарапано имя «Мэгги», вот так и сложилось полное имя моей биологической матери. Все это мои родители запомнили навсегда, хотя утверждали, что больше никогда не обсуждали эти подробности до тех пор, пока не рассказали их мне.
Моей первой мыслью стала та же, что, наверное, и у любого моего ровесника: «Гугл». Я вбил в поиск «Мэгги Доус» и «Сиэтл», и сразу же выскочила биография известного фотографа. Естественно, я не мог быть уверен, что это и есть моя мать, и принялся изучать ее сайт, посвященный фотографии, но ничего этим не добился. Не нашлось никаких упоминаний о Северной Каролине, браке и детях, зато стало ясно, что теперь Мэгги живет в Нью-Йорке. На снимке она выглядела слишком молодой, чтобы приходиться мне матерью, но я понятия не имел, когда был сделан этот снимок. И поскольку она была незамужней, следовательно, не взяла фамилию мужа, исключать ее не следовало.
На ее сайте нашлись ссылки на ее каналы в «Ютьюбе», и я мало-помалу начал смотреть ее видео, сохранив эту привычку и во время учебы в колледже. Большинство технической информации в ее видео оставалось для меня невразумительной, но в самой Мэгги я находил некую притягательность. И в конце концов обнаружил еще одну подсказку. На дальней стене рабочего кабинета в ее квартире висел снимок маяка. В одном из видео Мэгги даже упомянула его, отметив, что именно эта фотография пробудила в ней интерес к профессии фотографа еще в подростковом возрасте. Я остановил видео, сделал снимок, потом стал гуглить изображения маяков Северной Каролины. Понадобилось меньше минуты, чтобы выяснить, что маяк, фотография которого висела на стене у Мэгги, находится в Окракоуке. Я узнал также, что ближайшая к нему больница расположена в Морхед-Сити.
Мое сердце на миг замерло, но я понимал, что всех этих сведений еще недостаточно для полной уверенности. Лишь через три с половиной года, когда Мэгги впервые выложила сообщение о том, что у нее рак, все мои сомнения развеялись. В этом видео она упомянула, что ей тридцать шесть лет, а это означало, что в 1996 году ей было шестнадцать.
Имя и возраст совпадали. Она была родом из Сиэтла, побывала в Северной Каролине в подростковом возрасте, и Окракоук тоже вписывался в общую картину. И когда я присматривался, мне казалось, я замечал сходство между нами, хотя, признаюсь, оно могло быть игрой воображения.
Но вот в чем штука: если я и считал, что хочу встретиться с ней, то понятия не имел, хочет ли она встречаться со мной. Не зная, как поступить, я молился о наставлении свыше. И начал как одержимый смотреть ее видео – все до единого, особенно посвященные ее болезни. Как ни странно, обсуждая рак на камеру, она излучала незаурядную харизму, была честной, смелой и напуганной, оптимистичной и не чуждающейся черного юмора, и подобно множеству людей, я не мог оторваться от этих видео. И чем больше смотрел их, тем тверже убеждался, что хочу встретиться с ней. В немалой степени казалось, будто она стала для меня кем-то вроде друга. А еще я знал по ее видео и собственным исследованиям, что ремиссия маловероятна, следовательно, мое время истекает.
К тому моменту я уже закончил колледж и приступил к работе в отцовской церкви; еще я принял решение продолжить образование, значит, предстояло сдавать экзамены в аспирантуру и подавать документы. Мне посчастливилось – меня были готовы принять сразу в три замечательных учебных заведения, но из-за Абигейл я, естественно, остановил выбор на Чикагском университете. Поступить я собирался в сентябре 2019 года, вместе с Абигейл, но поездка к родителям побудила меня изменить решение. Пока я был у них, меня попросили отвезти несколько коробок на хранение, и я, вынося их с чердака, наткнулся на еще одну, с надписью «комната Марка». Из любопытства я открыл ее и нашел несколько спортивных кубков, бейсбольную перчатку, папки со старыми школьными работами, хоккейные перчатки и множество других памятных вещей, которые маме не хватило духу выбросить. В этой коробке лежала и Мэгги-мишка – плюшевый медведь, который спал в моей постели до тех пор, пока мне не исполнилось девять или десять лет.
Увидев этого мишку и имя Мэгги на нем, я понял: пришло время принять решение насчет того, чего я в самом деле хочу.
Само собой, я мог ничего не предпринимать. Или же мог неожиданно разыскать Мэгги в Нью-Йорке, возможно, пообедать вместе с ней и вернуться в Индиану. Полагаю, именно так и поступили бы многие на моем месте, но мне казалось, это несправедливо по отношению к ней, если вспомнить, что она уже пережила, тем более что я по-прежнему понятия не имел, хочется ли ей знакомиться с сыном, которого она давным-давно отдала на усыновление. Со временем появился и третий вариант: возможно, мне стоило слетать в Нью-Йорк и встретиться с Мэгги, не сообщая ей, кто я.
В конце концов я после долгих молитв остановился на последнем. В первый раз я побывал в галерее в начале февраля, увязавшись за какой-то компанией из другого штата. Мэгги в галерее не оказалось, а Луанн, которая пыталась отличить покупателей от туристов, на меня не обратила внимания. Когда я заглянул в галерею на следующий день, посетителей в ней оказалось еще больше; Луанн едва справлялась со своими обязанностями, сбиваясь с ног. Мэгги вновь отсутствовала, но я постепенно начал понимать, что у меня есть не просто шанс встретиться с Мэгги, но и помочь ей в галерее. И чем больше я об этом думал, тем сильнее проникался этой мыслью. Я объяснял себе, что если со временем почувствую, что она хочет узнать, кто я такой, то открою ей правду.
Однако осуществить этот замысел оказалось непросто. Если я получу предложение поработать – а я не знал даже, найдется ли работа в этот момент, – мне придется отложить аспирантуру на год, и хотя я полагал, что Абигейл поддержит мое решение, оно вряд ли ее обрадует. Что еще важнее, мне требовалось понимание родителей. Не хотелось, чтобы они подумали, будто я пытаюсь найти им замену или не ценю все, что они сделали для меня. Мне надо было, чтобы они знали: я всегда буду считать их родителями. Вернувшись домой, я объяснил им, что задумал. Потом показал несколько видео о борьбе Мэгги с раком, и по-моему, именно они решили исход. Как и я, родители поняли, что времени у меня в обрез. Что же касается Абигейл, она проявила больше понимания, чем я рассчитывал, несмотря на то что расстроились все наши давние планы. Я собрал вещи и вернулся в Нью-Йорк, не зная, сколько пробуду там, и даже не представляя, удастся ли мне осуществить задуманное. О работах Тринити и Мэгги я разузнал все, что смог, и наконец представил свое резюме в галерею.
Самым невероятным в моей жизни стал момент, когда я уселся напротив Мэгги, явившись на собеседование.
* * *
Как только меня взяли на работу, я нашел постоянное жилье и отложил поступление в аспирантуру, но признаться, бывали минуты, когда я терзался мыслью, не совершаю ли я ошибку. В первые несколько месяцев моей работы в галерее я почти не виделся с Мэгги, а когда наши пути пересекались, общение получалось ограниченным. Осенью мы начали проводить вместе больше времени, но нам часто составляла компанию Луанн. Странно: несмотря на то что я устроился в галерею по личным причинам, я обнаружил в себе способности к этой работе и постепенно она начала доставлять мне удовольствие. Что же до родителей, отец называл мою работу «благородным служением», а мама просто говорила, что гордится мной. Наверное, они предвидели, что на Рождество я вряд ли приеду домой, поэтому папа организовал поездку в Святую землю с прихожанами своей церкви. Побывать там родители мечтали всегда, но, по-моему, отчасти их решение объяснялось нежеланием оставаться дома в праздники, если их единственного сына не будет рядом. Я старался почаще напоминать о том, как люблю их и как всегда буду дорожить ими – единственными родителями, каких я когда-либо знал и хотел.
* * *
Открыв свой подарок, Мэгги буквально засыпала меня вопросами – как я ее нашел, как жил, кто мои родители. Спросила также, хочу ли я познакомиться с моим биологическим отцом. И предположила, что могла бы предоставить достаточно информации о нем, чтобы было с чего начать поиски, если я пожелаю. Поначалу любопытство во мне пробудила моя сравнительно редкая группа крови, однако со временем я понял, что Дж. меня ничуть не интересует. Встречи и знакомства с Мэгги оказалось более чем достаточно, тем не менее ее предложение растрогало меня.
Тем временем Мэгги так утомилась, что я вызвался проводить ее домой в такси, помог войти в дом и не получал от нее вестей до середины следующего дня. Остаток Рождества мы провели вместе у нее в квартире, и я наконец собственными глазами увидел тот самый снимок маяка.
– Это фото перевернуло жизнь нас обоих, – задумчиво сказала Мэгги. И я не мог не согласиться с ней.
В первые же дни и недели после Рождества я понял, что на самом деле Мэгги понятия не имеет, как быть моей матерью, а я не знаю, как быть ее сыном, поэтому мы в основном оставались просто близкими друзьями. Хоть я и назвал ее мамой, когда вернул плюшевого мишку, после этого я перешел на обращение по имени, что было удобнее нам обоим. Мэгги с восторгом восприняла знакомство с Абигейл, и мы поужинали втроем два раза, пока она была в городе. Они прекрасно поладили, и когда Абигейл обняла Мэгги на прощание, я заметил, что Мэгги с каждым днем будто уменьшается в размерах: рак отнимал у нее сущность и объем.
Прямо перед наступлением Нового года Мэгги выложила видео со своим прогнозом, а затем связалась с родными. Как она и предвидела, мать умоляла ее вернуться в Сиэтл, но она решительно отказалась.
Как только вернулась с Мауи Луанн, Мэгги просветила ее насчет своих прогнозов и меня. Луанн утверждала, что подозревала что-то подобное с самого начала, и заявила, что мы с Мэгги должны провести вместе как можно больше времени, поэтому сразу же дала мне отпуск. В качестве нового управляющего галереей – и Мэгги, и Тринити согласились, что ее выбор на эту должность очевиден, – она могла принимать такие решения, в итоге у нас с Мэгги прибавилось времени, чтобы восполнить часть пробелов, поделиться тем, чего мы еще не знали о жизни друг друга.
На третью неделю января в Нью-Йорк прибыли мои родители. Мэгги еще не была прикована к постели, и она попросила разрешения поговорить с ними в мое отсутствие; разговор состоялся у нее в гостиной, она сидела на диване. Потом я спросил родителей, о чем они говорили.
– Ей хотелось поблагодарить нас за то, что усыновили тебя, – еле сдерживая слезы, ответила мама. – Она сказала, что ей несказанно повезло, – закаленная признаниями, связанными с ее профессией, мама плакала редко, но в тот момент не сдержалась, ее глаза заблестели от влаги. – Она хотела сказать нам, что из нас получились замечательные родители, и что она считает нашего сына прекрасным человеком.
Когда мама протянула руки, чтобы обнять меня, я понял, что ее особенно растрогало: что Мэгги назвала меня их сыном. Мое решение отправиться в Нью-Йорк далось моим родителям тяжелее, чем я думал, и я задался вопросом, сколько тайных мучений им причинил.
– Я рада, что ты смог познакомиться с ней, – прошептала мама, продолжая крепко обнимать меня.
– Я тоже, мама.
* * *
После приезда моих родителей Мэгги больше не бывала в галерее и не покидала квартиру. Дозу обезболивающих ей увеличили, трижды в день приходила медсестра делать инъекции. Мэгги иногда спала по двадцать часов подряд. Почти все это время я сидел рядом с ней, держа ее за руку. Она исхудала еще сильнее, дыхание стало прерывистым и сиплым, так что его было больно слушать. К первой неделе февраля она уже не могла встать с постели, но в минуты бодрствования еще находила в себе силы улыбаться. Обычно говорил в основном я – она для этого была слишком слаба, – но время от времени я слышал от нее то, чего прежде не знал о ней.
– Помнишь, я говорила тебе, что хотела бы, чтобы наша с Брайсом история кончилась иначе?
– Конечно, – кивнул я.
Она подняла на меня взгляд, по ее губам порхнула тень улыбки.
– Благодаря тебе я увидела финал, который хотела.
* * *
Родители Мэгги приехали в феврале и поселились в отеле-бутике неподалеку от ее квартиры. Как и мне, ее отцу и матери хотелось просто быть рядом с ней. Ее отец почти всегда молчал, уступив право говорить жене; практически все время он сидел в гостиной, включив по телевизору спортивный канал. Мама Мэгги занимала стул возле ее постели и нервно ломала руки; всякий раз, когда приходила медсестра, она требовала объяснений по поводу каждой инъекции обезболивающего и прочих медицинских манипуляций. Когда Мэгги бодрствовала, ее мама то и дело повторяла, что это несправедливо, и неустанно убеждала дочь молиться. Она утверждала, что онкологи в Сиэтле могли бы помочь, что Мэгги следовало послушаться ее; у кого-то из знакомых ее знакомых был один знакомый, который знал человека с четвертой стадией меланомы, и он по прошествии шести лет все еще в ремиссии. Иногда она сетовала на то, что Мэгги одна и так и не вышла замуж. Мэгги стоически терпела тревожное материнское нытье: все это она слушала на протяжении целой жизни. А когда Мэгги поблагодарила родителей и сказала, что любит их, ее мать была явно поражена тем, что Мэгги сочла необходимым говорить об этом. Ну разумеется, ты меня любишь, читалось на ее лице. Еще бы, я же столько для тебя сделала, несмотря на весь твой жизненный выбор! Было нетрудно понять, почему Мэгги считала общение с родителями изнурительным.
Читать бесплатно другие книги:
