Кровь и мёд Махёрин Шелби

Глубоко вздохнув, я продолжила заплетать волосы Габи. Все вопросы могли подождать еще пару часов. Как и Моргана. После вознесения, которое должно было произойти вечером, мы собирались уйти и присоединиться к Риду в пути, независимо от того, согласится Ля-Вуазен на союз или нет. Планы изменились. Если Моргана вовсю ведет охоту на детей короля, Рид и Бо в опасности большей, чем мы предполагали. Я должна была их найти и рассказать о ее замысле, но прежде…

Габи молча смотрела, как Исме окунает в чашу палец и рисует странный символ на побеленном горшке, который она держала на коленях. Я не понимала смысла этого обряда, но знаки, которые она рисовала, казались древними, чистыми и… печальными. Нет, не просто печальными. Это были символы страданий, невыносимых терзаний души. Габи всхлипнула, утирая глаза.

Я не могла ее оставить. Пока не могла, и не только из-за траура.

Если Риду и Бо грозила опасность, то и ей тоже. Моргана только что доказала, что защита Ля-Вуазен ей не преграда.

Ансель прижал колени к подбородку, безмолвно наблюдая, как Исме продолжает покрывать кровью белый горшок. Закончив, она ушла, а Габи обернулась ко мне.

– У вас получилось заключить союз?

– Габи, не волнуйся о…

– Так получилось или нет?

Я доплела ей косу и завязала алой лентой.

– Ля-Вуазен еще не приняла решения.

Взгляд ее карих глаз был очень серьезен.

– Но у вас ведь был с ней уговор.

Мне не хватило духу сказать Габи, что наша сделка с Ля-Вуазен была довольно туманной – например, мы не условились о том, найду ли я брата Габи живым или мертвым. Я перебросила косу ей через плечо.

– Все как-нибудь да разрешится.

Удовлетворенная моим ответом, Габи посмотрела на Анселя.

– Я могу почитать по губам, что они говорят, если хотите.

Замечтавшийся Ансель покраснел и отвел взгляд от Коко.

– Хотя они ничего интересного не обсуждают. – Габи подалась вперед и сосредоточенно поморщилась. – Что-то о том, что шассеры сожгли бордель. Не знаю, правда, что такое бордель. – Снова откинувшись назад, она похлопала Анселя по колену. – Мне нравится наша princesse, хотя некоторым тут – нет. Надеюсь, она тебя поцелует. Ты ведь этого хочешь, да? Я хочу, чтобы так вышло, только если и ты хочешь. И если она тоже этого хочет. Моя maman говорит, это называется «согласие»…

– Почему некоторым не нравится Коко? – спросила я, не обращая внимания на Анселя, который чуть не умер от стыда. Услышанное мне очень не понравилось, и я смерила сердитым взглядом тех ведьм, что сидели вокруг. – Они должны ее почитать, она ведь их принцесса.

Габи повертела в пальцах свою ленту.

– А, это потому что ее мать нас предала, и с тех пор мы блуждаем по лесам. Но это очень давно случилось, еще до моего рождения. Может, даже еще до рождения Козетты.

Горькая волна сожаления нахлынула на меня.

За все годы, что мы с Коко были знакомы, о ее матери мы не говорили никогда. Я всегда полагала, что она была Белой дамой – Алые встречались очень редко и рождались непредсказуемым образом, как альбиносы или люди, не способные различать цвета. Но в Шато я ее никогда не искала. Не хотела видеть мать, которая бросила собственную дочь.

Ирония моей собственной судьбы от меня не ускользнула.

– Ля-Вуазен вечно твердит, что «мы правили этой землей с самого ее сотворения, задолго до того, как боги отравили ее мертвым колдовством», – продолжала Габи. Низкий голос и каменное спокойствие Ля-Вуазен она изобразила на удивление похоже. – Видимо, это значит, что ей много-много лет. Мне кажется, она вместе с Николиной ест сердца, но maman мне запрещает об этом говорить. – Габи оглянулась на мать, и ее подбородок слегка дрогнул.

– А давай еще, – сказала я быстро, надеясь ее отвлечь. – Изобрази опять Ля-Вуазен. У тебя здорово получается.

Габи широко улыбнулась, а потом скорчила преувеличенно-суровую гримаску.

– «Габриэль, я не жду, что ты осознаешь подлинную ценность нашего исконного и бессмертного наследия, однако прошу тебя, более не води предназначенных для гаданий животных на прогулки. Они не домашние питомцы».

Я подавила смешок и легонько дернула Габи за косичку.

– Ступай-ка ты к маме. Ей тоже наверняка сейчас не помешает посмеяться.

Габи убежала, а я положила голову Анселю на плечо. Он снова смотрел на Коко и Бабетту.

– Не грусти, – сказала я мягко. – Игра еще не окончена. Просто на доске появилась новая фигура.

– Сейчас для этого совсем не время.

– Почему? Страдания Исме и Габриэль не обесценивают твоих собственных. Мы должны поговорить об этом.

«Пока еще можем», – мысленно, но не вслух добавила я.

Опустив голову на мою, Ансель вздохнул. Этот вздох задел меня за живое. Сколько же сил требовалось, чтобы не скрывать своей ранимости вот так. Сколько отваги.

– На доске уже и без того слишком много фигур, Лу. А я даже в игре не участвую, – горько сказал он.

– Если не сыграешь, выиграть не получится.

– Зато и проигрывать не придется.

– Брось, что за детские капризы? – Я посмотрела на него. – Ты хоть говорил Коко о своих чувствах к ней?

– Я для нее как младший брат…

– Ты хоть… – когда Ансель отвернулся, я наклонилась, ловя его взгляд, – говорил Коко… – я наклонилась ближе, – о своих чувствах к ней?

Он снова вздохнул, на этот раз с досадой.

– Она и так все знает. Я ведь этого не скрывал.

– Но и не говорил прямо. Если ты хочешь, чтобы она увидела в тебе мужчину, то и веди себя соответственно. Поговори с ней.

Ансель снова посмотрел на Коко и Бабетту. Они обнимались, согревая друг друга.

Я не удивилась. Коко уже не в первый раз возвращалась к Бабетте – своей давнейшей подруге и возлюбленной – за утешением в трудные времена. Это всегда заканчивалось плохо, но кто я такая, чтобы осуждать Коко за ее выбор? Я вообще в шассера влюбилась, в конце-то концов. И все равно меня злило, что Анселю приходится переживать подобное. Искренне злило. А еще я злилась на себя за то, что подводила Анселя к горькому разочарованию, которое неизбежно его ожидало, но смотреть, как он тоскует от безответной любви, я больше не могла. Он должен был спросить. И должен был узнать.

– А если она откажет? – выдохнул Ансель так тихо, что я скорее прочла слова по губам, чем услышала. Он беспомощно всматривался мне в лицо.

– Ты получишь ответ. И сможешь жить дальше.

Если возможно увидеть, как разбивается сердце человека, именно это я увидела в тот миг в глазах Анселя. Однако больше он ничего не сказал, и я тоже. Вместе мы ждали захода солнца.

Ведьмы крови не стали собираться у погребальных костров сразу все вместе – они подходили постепенно и оставались стоять в печальной тишине, принимая новых и новых скорбящих в свой круг. Перед ними, тихо плача, стояли Исме и Габриэль.

Все были одеты в алое, будь то плащ, шляпка или рубашка, как у меня.

– Так нужно, чтобы почтить их кровь, – сказала Коко нам с Анселем, когда мы пришли на службу, и завязала у него на шее красный шарф. – И колдовство, которое в ней сокрыто.

Она и Ля-Вуазен надели плотные шерстяные алые платья и такого же цвета накидки с меховой подкладкой. Наряды были не слишком броскими, но смотрелись очень выразительно. На головах у них были плетеные венцы с рубинами, сверкавшими среди серебристых лоз. Коко называла эти рубины «каплями крови». Глядя, как Коко и Жозефина стоят у костра – высокие, гордые, величественные, – я могла представить те времена, о которых говорила Габи. Времена, когда Алые дамы были всемогущими и вечными. Бессмертными созданиями среди людей.

«Мы правили этой землей с самого ее сотворения, задолго до того, как боги отравили ее мертвым колдовством».

Я сдержала дрожь. Даже если Ля-Вуазен и впрямь ест сердца мертвецов, чтобы жить вечно, – это не мое дело. Я здесь была чужой. Нарушительницей спокойствия. Уже по одной этой службе было ясно, что их обычаев я не понимаю. И потом, возможно, я слишком много домысливаю о Ля-Вуазен. Да, она порой пугает, и книга у нее жуткая, но… все это просто слухи, не более. Наверняка ее соплеменники знали бы, что их предводительница поедает сердца. Наверняка они бы воспротивились этому. Наверняка Коко сказала бы мне…

Не твое дело.

Я уставилась на угли в костре Этьена.

Но что означают слова «мертвое колдовство»?

Когда солнце коснулось сосен, Исме и Габи вместе, как одна, смели пепел в тот самый побеленный горшок. Габриэль прижала его к груди и всхлипнула. Исме крепко ее обняла, но утешать не стала. Более того, когда они двинулись в лес, вообще никто не промолвил ни слова. Образовалась своего рода ритуальная процессия: сначала Исме и Габи, затем Ля-Вуазен с Коко, потом Николина с Бабеттой. Остальные скорбцы двинулись за ними, и вот уже весь лагерь безмолвно шагал по лесной тропе – по тропе, которая определенно была хорошо им знакома.

– Душа, что оказалась взаперти между нынешней жизнью и следующей, растревожена, – объясняла мне Коко. – Растеряна. Такие души видят нас, но не могут коснуться, не могут с нами поговорить. Мы убаюкиваем их своим молчанием и ведем в ближайшую рощу.

Роща. Последнее пристанище ведьм крови.

Мы с Анселем дождались конца процессии и сами присоединились к ней, направившись в чащу леса. Вскоре моих сапог коснулся хвост Абсалона. Хуже того, он был не один – рядом возникла черная лиса. Она скрывалась в тени неподалеку, через каждые несколько шагов вынюхивая меня и сверкая янтарными глазами. Ансель пока ее не заметил, но я знала, что скоро заметит. Скоро ее заметят все.

Я никогда не слышала о том, чтобы человеку доводилось привлечь к себе сразу двух матаготов.

Не зная, куда деваться от тоски, я уставилась на золотисто-каштановую косу Габи, которая виднелась впереди. Они с Исме сбавили шаг, когда мы вошли в серебристую березовую рощу. Снег усеивал тонкие ветви деревьев, освещенный мягким белым светом, – вокруг нас замерцали feu follet[12]. По легенде, они манили человека за собой к самым сокровенным его желаниям.

Мать когда-то рассказывала мне о девочке-ведьме, которая за ними пошла. С тех пор ее никто никогда не видел.

Схватив Анселя крепче, когда он увидел блуждающие огоньки, я пробормотала:

– Не смотри на них.

Он моргнул, остановился и потряс головой.

– Спасибо.

На березовых ветвях висела, мерно покачиваясь на ветру, дюжина глиняных горшков. Красновато-бурые символы, всегда разные, были изображены на каждом из них, и с большинства горшков свисали колокольчики-ветроловки с перьями и бусами. Несколько неукрашенных горшков, похоже, были такими древними, что символы на них уже давно осыпались. Ля-Вуазен и Коко одновременно достали из-под накидок одинаковые кинжалы. Каждая из них опустила воротник, провела лезвием по груди и свежей кровью нарисовала новые символы поверх выцветших. Когда они закончили, Исме подошла к ним, взяла кинжал и точно так же полоснула себя по груди.

Словно зачарованная, я смотрела, как она рисует на горшке своего сына последний символ. Когда Исме повесила его рядом с остальными, Ля-Вуазен обернулась к процессии. Все глаза обратились к ней.

– Да вознесется его прах и его дух. Покойся с миром, Этьен.

Исме сдавленно всхлипнула, и Ля-Вуазен склонила голову, завершая незамысловатую церемонию. Сестры поспешили утешить Исме.

Коко вышла из толпы и нашла нас. В глазах ее до сих пор блестели слезы. Она решительно запрокинула голову и тяжело вздохнула.

– Я не стану плакать. Не стану.

Я предложила ей руку, и она взяла меня под локоть, словно мы с ней и Анселем были звеньями одной цепи. Порез на ее груди все еще кровоточил, пропитывая ворот платья.

– Ты имеешь полное право плакать на похоронах, Коко. Да и вообще когда пожелаешь, раз уж на то пошло.

– Легко тебе говорить. От твоих слез не может вспыхнуть весь мир.

– Как же круто это звучит. – Она слабо хихикнула, и у меня потеплело на сердце. Очень давно мы не говорили с Коко вот так легко. – Здесь очень красиво.

Ансель кивнул на горшок Этьена, на котором все еще блестела кровь Исме.

– А что значат эти символы?

– Это чары.

– Чары?

– Да, Ансель. Чары. Они защищают наши останки от тех, кто мог бы использовать их в порочных целях. Наше колдовство живет и в нашем прахе, – объяснила Коко, когда Ансель нахмурился. – Если мы развеем его по земле, это лишь придаст нашим врагам сил. – На этом она виновато посмотрела на меня, но я только пожала плечами. Наши племена могут враждовать сколько угодно, но мы – не такие.

Слезы снова выступили на глазах Коко, когда она посмотрела на горшки. И на Исме, которая все еще причитала под ними.

– Я его даже почти не знала, – прошептала Коко. – Просто… все это… – Она обвела рукой рощу и понурила голову. Ее рука безвольно обвисла. – Все это из-за меня.

– Что? – Отпустив локоть Анселя, я повернулась к ней и схватила за плечи. – Нет, Коко. Ты ни в чем не виновата. Твой народ никогда не стал бы винить тебя за все, что здесь случилось.

– В том-то и дело, разве нет? – Она яростно утерла глаза. – Им стоило бы меня винить. Я их бросила. Дважды. Они мерзнут, голодают, им так страшно, а их собственной принцессе и дела до этого нет. Я должна была быть здесь, Лу. Должна была… не знаю…

– Что? Изменить погоду? – Я накрыла ее ладони своими и тоже утерла ей слезы. Они обожгли мне кожу, но я не отпрянула. Только быстро-быстро заморгала, чувствуя, что и сама вот-вот расплачусь. – Собственноручно одолеть Моргану? Ты ведь не знала, Коко. Не вини себя.

– Нет, знала. – Она сдернула венец с головы и сердито посмотрела на сверкающие рубины. – Как я могу возглавить этих людей? Как могу смотреть им в глаза? Я знала, что они страдают, и все равно сбежала, а им стало только хуже. – Она бросила венец в снег. – Никакая я не princesse.

К моему удивлению – возможно, потому что я уже позабыла, что он стоит рядом, – Ансель наклонился поднять венец. До невозможности бережно он водрузил его Коко на голову.

– Теперь ты здесь. Вот что важно.

– И ты наша принцесса, mon amour, – сказала Бабетта, возникая рядом. Она улыбнулась Анселю – искренне, не лукаво – и поправила венец. – Даже не будь ты принцессой по крови, сердцем ты осталась бы ею. Никому так не важны чужие судьбы, как тебе. Ты лучше всех нас.

Оба они смотрели на Коко с такой теплотой – с таким обожанием, – что у меня сжалось сердце. Да, выбор ей предстоял непростой. Что до Бо… его даже не было здесь, и он не мог предложить в качестве иного варианта свою симпатичную насмешливую физиономию. Посочувствовав Коко, я развернула подругу к себе.

– Они правы. Теперь ты делаешь все возможное, чтобы помочь своим. И когда Моргана умрет – когда я… В общем, после этого для твоего народа в Шато вновь найдется место. Нам нужно лишь идти к цели и ни на что не отвлекаться.

Коко быстро – безотчетно – кивнула, но оставалась все так же мрачна.

– Я не уверена, что моя тетка согласится к нам примкнуть, Лу. Она…

Ее слова заглушил громкий крик. Исме кинулась в толпу, лицо ее было совершенно безумно.

– Где Габриэль? Где она? – Она резко обернулась и завизжала: – Габриэль!

Сестры потянулись к Исме, даже сама Ля-Вуазен попыталась ее успокоить и утешить, но та не обращала на них внимания. Она подскочила ко мне, впилась в меня лихорадочным взглядом и до боли крепко сжала мои плечи.

– Ты видела мою дочь?

От страха у меня перехватило дыхание.

– Я не…

– Она могла пойти за feu follet? – Коко накрыла ладонь Исме своей и тщетно попыталась меня освободить. – Когда ты видела ее в последний раз?

Слезы покатились по щекам Исме и усеяли снег черными цветами. Это были бегонии. Их значение я знала от наставницы по естествоведению в Шато.

– Я… Я не помню. Во время шествия она была со мной, а потом я отпустила ее руку, чтобы закончить расписывать горшок Этьена.

«Берегись».

Вот что означали бегонии.

– Не волнуйся, – сказала одна из ведьм. – Габриэль ведь уже не в первый раз убегает. И не в последний.

– Уверена, с ней все хорошо, – добавила другая. – Возможно, она просто потрясена. Слишком много горя выпало на долю такой малышки.

– Мы все были рядом, – высказалась третья, озвучив мысли остальных. – Никто не сумел бы выкрасть ее прямо из ковена. Мы бы заметили это.

– Они правы. – Коко наконец удалось разжать пальцы Исме, и к моим плечам вновь прилила кровь. – Мы найдем ее, Исме.

Когда Коко посмотрела на меня, в ее глазах я увидела слова, которые она не решилась произнести вслух: «так или иначе».

Я вполуха слушала, как ведьмы расходятся по роще в поисках Габриэль.

В глубине души я знала, что произошло. Как же велика была радость Морганы, когда она обнаружила в лагере крови не одного, а сразу двух детей короля. Время, как и всегда, она рассчитала точно. Спланировала все до мелочей.

Двадцать семь детей. По словам мадам Лабелль выходило, что всего король зачал двадцать семь детей. Найти их, конечно же, не легче, чем иглы в стоге сена. Но Моргане упорства было не занимать. Я знала, что она их разыщет, истерзает и убьет. И все из-за меня.

– Смотрите! – крикнула незнакомая ведьма спустя несколько долгих минут. Все на поляне обернулись взглянуть, что она держала в руках.

Это была алая лента.

Пропитанная…

Кровью.

Я устало закрыла глаза, но воспоминание о голове Этьена возле моих ног быстро всплыло в памяти, и я распахнула их снова. Следующей будет голова Габриэль. Прямо сейчас, в эту самую секунду Моргана, возможно, истязает ее крохотное тельце. Она отрежет ей золотисто-каштановую косу и вспорет ее бледное горло…

Исме кричала все пронзительней, и остальные стали тревожно вторить ей.

Габриэль! Габриэль! Габриэль!

Ее имя эхом разносилось среди деревьев. Оно звенело и в моих мыслях. Будто в ответ все feu follet один за другим погасли, оставив нас в темноте. Ведьмы отчаянно пытались найти Габриэль с помощью колдовства, пусть даже понимали, что с ней случилось. Понимала и я.

Габриэль не ответила на зов.

И все мы знали, что она не ответит уже никогда.

Наконец Исме упала на колени, колотя снег и горько рыдая.

Я согнулась пополам, чувствуя прилив тошноты, но чья-то рука схватила меня за волосы и выпрямила в полный рост. Темные холодные глаза смотрели на меня.

– Возьми себя в руки. – Ля-Вуазен вцепилась мне в волосы еще крепче. Я пыталась вывернуться, едва сдерживаясь, чтобы не взвыть от боли, а она с мрачной решимостью наблюдала за этим. – Твое желание исполнено, Луиза ле Блан. Алые дамы примкнут к тебе в Цезарине, и я своими руками вырву сердце у твоей матери из груди.

Первое выступление

Рид

На следующий вечер, когда над Домен-ле-Роз сгустились сумерки, Клод вышел на городскую площадь. Сценой ему служил треснувший фонтан с чашей, полной снега и листьев. Обод заледенел, но Клод не поскользнулся ни разу. Он задорно плясал и ловкими пальцами наигрывал на мандолине бодрую мелодию. Зрители одобрительно кричали. Некоторые разошлись по парам и кружились в безумном танце, смеясь, а другие бросали под ноги Серафине лепестки цветов. Ее голос звенел над толпой. Страстный. Неземной. Слишком прекрасный для человека.

Когда я угрюмо натянул кожаные штаны, моя мать протянула мне свою чашку с розовой жидкостью. Жители деревни делали из лепестков роз свое собственное вино.

– Попробуй. Это может помочь.

Я вскинул бровь и снова поправил штаны.

– Очень сомневаюсь.

Мадам Лабелль надела для выступления новое платье. Черно-белое. Броское. Края ее маски были обшиты нелепыми помпонами. Что ж, по крайней мере, никто не покушался на нее с сурьмой. Мои же глаза чесались и горели огнем.

Зенна мне так и не рассказала, как смыть все это и не ослепнуть.

Хуже того, рубашки для выступления Деверо мне все-таки не предоставил. Пришлось нацепить плечевой ремень прямо на голую грудь. Я, конечно, надел пиджак для приличия – и чтобы согреться, – но сомневался, что выступать мне позволят в нем.

Я твердил себе, что все это к лучшему. Если среди зрителей вдруг окажется шассер, он точно меня не узнает. Ему и в голову не придет, что его капитан, некогда великий, станет разгуливать без рубашки. Или метать ножи, или красить глаза. Или носить маску с рогами. Вид у меня был совершенно несуразный. Унизительный. Меня захлестнуло стыдом от пришедшего на ум воспоминания.

«Знаешь, не так уж страшно иногда просто хоть немного пожить».

«Лу, я шассер. Мы не можем вот так… резвиться».

С крыльца пекарни я наблюдал, как Бо пробирается через толпу в плаще с капюшоном и с жестяной банкой в руке. В другой руке он держал деревянную косу. Деверо счел, что это будет уместным дополнением к его зловещему костюму. В переулке позади нас Тулуз и Тьерри обустроили палатку для своих услуг. Заманивали слабых духом обещаниями славы и счастливого будущего. Женщины расхаживали мимо них, хлопая ресницами и посылая им воздушные поцелуи. Я никак не мог взять это в толк.

– Они хороши собой, – объяснила мадам Лабелль, усмехнувшись, когда Тулуз поймал и поцеловал руку одной из девушек. – Нельзя винить их за это.

А вот я мог и очень даже винил. Если по украшенным перьями нарядам местных жителей можно было судить, Домен-ле-Роз был странным местечком.

– Молодость и красота не преступление, Рид. – Она указала на юную девушку, которая стояла ближе всего к нам и последнюю четверть часа наблюдала за мной. Смелая. Светловолосая. С пышными формами. – У тебя и самого немало поклонниц.

– Воздержусь, спасибо.

– Ах да. – Мадам Лабелль подмигнула своим собственным почитателям. – Я и забыла, что беседую с Ридом святым и непреклонным.

– Я не святой. Я женат.

– На ком же? На Луизе Ляру? Боюсь, такой девушки не существует на свете.

Мои пальцы замерли на рукояти ножа.

– А как зовут меня, maman? – Услышав это слово, она изумленно застыла. Я ощутил прилив злорадства. – Диггори, Лион, Лабелль? Может быть, мне выбрать самому? – Когда мадам Лабелль не ответила и залилась краской, беспомощно открывая и закрывая рот, я отвернулся. И продолжил вертеть в руках нож. – Человек и его имя – не одно и то же. И мне плевать, что написано на дурацкой бумажке. Я принес Лу клятву и буду ей верен. К тому же… – пробормотал я, – эти девушки смахивают на птиц.

И они – не Лу.

– Думаешь, Луиза никогда не носила перья в волосах? – Мадам Лабелль хохотнула и вновь стала прежней. – Это лебединые перья, мой милый мальчик, и мы носим их, чтобы почтить Деву. Видишь костер? В следующем месяце на Имболк селяне разожгут его, и могу тебя заверить, ровно тем же занималась Луиза каждый год с самого своего рождения.

Я с любопытством присмотрелся к девушке и к тем, кто стоял рядом с ней. Люди хлопали и топали ногами под музыку Клода, радостно крича. Пальцы их были липкими от медово-миндальных оладий. От печенья с розмарином. От булочек с семечками. Я нахмурился. На площади так и кипела жизнь. Ни следа страха и опаски.

– Они не боятся праздновать Имболк?

– Ты забрел далеко от Цезарина, мой дорогой. – Мадам Лабелль похлопала меня по колену. Я запоздало обернулся и оглядел двери всех магазинов на улице. Ни единого объявления о розыске. Я не знал, снял ли их Клод или сами селяне. – На севере давние обычаи распространены более широко, чем ты думаешь. Но не волнуйся. Твои братья слишком бестолковы, чтобы постичь истинный смысл лебединых перьев и костров.

– Они не бестолковы, – ответил я безотчетно. И тут же втянул голову в плечи, когда мадам Лабелль усмехнулась.

– Но мне ведь пришлось просветить тебя, верно? Как ты можешь осуждать свою собственную культуру, если ничего о ней не знаешь?

– Я и не хочу ничего о ней знать.

Тяжело вздохнув, мадам Лабелль закатила глаза.

– Материны титьки, ты и впрямь ведешь себя как ребенок.

Я изумленно обернулся к ней.

– Что ты сказала?

Она вздернула нос, сложив руки на коленях. Само воплощение изящества и хладнокровия.

– «Материны титьки». Это весьма распространенное ругательство в Шато. Я могла бы рассказать тебе все о том, как там живется, если бы ты соизволил наконец прочистить уши.

– Я… ничего не хочу слышать про титьки своей матери! – Чувствуя, как пылают щеки, я встал, не желая и думать о подобной картине.

– Не про мои, неблагодарный ты болван. Матери. Триединой богини. Когда женщина носит во чреве ребенка, ее грудь набухает, готовясь к кормлению…

– Нет. – Я яростно затряс головой. – Нет, нет, нет, нет, нет. Мы не будем это обсуждать.

– Честное слово, Рид, явления естественнее этого на свете просто нет. – Мадам Лабелль похлопала по сиденью рядом с собой. – Однако тебя взрастили в исключительно мужском окружении, поэтому я прощу твою незрелость в этот… да сядь ты уже, господи боже. – Она поймала меня за запястье, когда я попытался сбежать, и усадила рядом. – Знаю, что обсуждать с тобой подобное довольно опасно, но я все же должна попытаться.

Я заставил себя посмотреть на нее.

– Что обсуждать? Грудь?

Мадам Лабелль снова закатила глаза.

– Нет. Луизу. – Увидев мое изумление, она продолжила: – Ты… уверен на ее счет?

Этот вопрос, такой неожиданный и абсурдный, ошеломил меня.

– Ты шутишь.

– Боюсь, что нет. – Она помедлила, вероятно, тщательно обдумывая, что сказать. Разумно с ее стороны. Обсуждать подобное со мной и впрямь было опасно. – Вы познакомились совсем не так давно. Насколько хорошо ты в самом деле ее знаешь?

– Лучше, чем ты, – прорычал я.

– Сильно в этом сомневаюсь. Моргана была моей дражайшей подругой детства. Я любила ее, а она меня. Мы были ближе сестер.

– И что?

– И то, что я знаю, как пленительны могут быть женщины из рода ле Блан. – Будто почуяв, как во мне поднимается волна гнева, мадам Лабелль отобрала у меня нож и спрятала к себе в сапог. – Быть рядом с ними – значит любить их. Они свободны, необузданны, ни в чем не знают меры. Они вызывают зависимость. Поглощают нас. Благодаря им мы чувствуем себя по-настоящему живыми.

У меня задрожали руки, и я стиснул кулаки.

– Но также они и опасны. С Луизой твоя жизнь всегда будет такой, как сейчас – в бегах, в укрытиях, в борьбе. Ты никогда не познаешь мира. Не узнаешь, что такое семья. Тебе не постареть вместе с Луизой, сынок. Так или иначе Моргана этого не допустит.

От слов мадам Лабелль у меня перехватило дыхание. Отдышаться я смог не сразу.

– Нет. Мы убьем Моргану.

– Луиза любит свою мать, Рид.

Я снова яростно затряс головой.

– Нет….

– Все дети любят своих матерей. Даже если отношения у них непростые. – Она глотнула вина, в упор не глядя на меня и только наблюдая, как танцует Деверо. Его музыка глухо ревела у меня в ушах. – Но сейчас мы говорим не об отношениях матери Лу с ней или со мной. Мы говорим о вас двоих. Нисхождение Лу уже началось. Его признаки мне знакомы. – Мадам Лабелль кивнула в ответ на мой невысказанный вопрос. – Да. То же произошло с Морганой. Остановить это ты не сможешь и замедлить тоже. А если попытаешься, пропадешь и сам.

– Ты ошибаешься, – ответил я злобно, едко, но мадам Лабелль не отпрянула. Ее голос лишь исполнился еще большей силы и решимости.

– Очень на это надеюсь. Я не желаю Лу этой тьмы и уж точно не желаю ее тебе. Поразмысли как следует над своим решением, сын.

– Я уже давно все решил.

– Не так уж много на свете безвозвратных решений.

Деверо и Серафина завершили свою песню под громкие рукоплескания. Я смутно вспомнил, что настала наша очередь выходить на сцену, но не сдвинулся с места. Мне хотелось схватить мадам Лабелль и трясти за плечи, пока она не поймет. «Не так уж много на свете безвозвратных решений», – так она сказала. Вот только я уже убил Архиепископа. И это изменить я никак не мог. А даже если бы мог – не стал бы.

Я солгал, когда сказал, что все решил.

На самом деле решать было нечего. Выбора не было сейчас и не было никогда.

Я любил Лу.

И если мне придется бежать, скрываться и сражаться ради этой любви, я готов на это. До конца моих дней.

– Я молю тебя выбирать разумно, – сказала мадам Лабелль, поднимаясь на ноги. Взгляд ее был очень серьезен. – История Луизы не приведет к счастливому финалу. Только к смерти. Будь то дело рук Морганы или ее самой, той девушкой, которую ты полюбил, она не останется.

– Я все равно буду ее любить.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » ... »»