Тени теней Норт Алекс

42

Я присел на корточки между двух деревьев, задыхаясь и пытаясь перебороть овладевшую мной панику. Путаница кустов и травы невидимого подлеска плотно охватывала меня со всех сторон. Я практически ничего не видел.

Вдобавок я заблудился.

Когда я только побежал оттого человека, то был уверен, что направляюсь тем же путем, каким мы пришли. Но, видимо, где-то не там свернул, поскольку совершенно не представлял, где сейчас нахожусь. Потерять ориентацию в этом лесу было легко даже при свете дня, не говоря уже о почти абсолютной темноте, в которой я сейчас оказался. Я даже не знал, продвинулся ли в сторону поселка, или еще больше углубился в лес.

Стараясь соблюдать полную неподвижность, я прислушался.

Ветки трещали где-то справа от меня – не слишком близко, но не так уж и далеко. Бросив взгляд в ту сторону, я увидел мелькающие между деревьями проблески света. Вон он где – осматривает лес в поисках меня… И этот тип походил на человека, который будет искать методично. Если я останусь на том же месте, он обязательно меня найдет.

Но если двинуться дальше, то куда?

Какая-то колючая ветка впилась мне в руку. Я слегка повернулся, пытаясь думать.

«Иди влево – подальше от света для начала».

Начал было медленно подниматься, но тут услышал голос:

– Ты совсем не умеешь прятаться…

…И рывком повернул голову на звук. Донеслись эти слова откуда-то слева. И свет фонарика теперь мигал среди деревьев как раз с той стороны, причем гораздо ближе, чем несколько секунд назад. Но он просто не мог так быстро покрыть такую площадь!

Это я повернулся или мир вокруг меня?

– Я когда-то зарабатывал на жизнь, охотясь на людей…

Отвернувшись от голоса и света, я начал медленно, на ощупь пробираться между деревьев, хватаясь руками за их шершавые стволы, стараясь производить как можно меньше шума и молясь, чтобы меня в итоге не загнали в угол.

Все на какое-то время умолкло, если не считать шуршания листвы у меня под руками и тихого потрескивания спутанной травы, рвущейся под ногами при каждом осторожном шажке.

И тут едва различимая обстановка передо мной вдруг резко проявилась. Дерево, в которое я на ходу уперся согнутой в локте рукой, словно в один миг провернулось под ней. И почему-то яркий глаз фонарика светил теперь прямо на меня, прорезая своим лучом пространство между черными стволами.

– Вот ты где…

Фонарик со щелчком выключился, и лес нырнул во тьму.

И тут, едва только мой преследователь двинулся ко мне, вдруг послышался какой-то жуткий звук – то ли хруст, то ли щелчок. Я развернулся и побежал куда-то вбок, теперь слепо ломясь через лес, то врезаясь плечом в деревья, то уворачиваясь от них, и устремляясь в любую сторону, в которой мне чудился просвет среди кустов и деревьев. Того, кто гнался за мной, я не видел, и все же всякий раз казалось, что на самом деле я двигаюсь к нему – что лес по спирали загоняет нас обоих все ближе друг к другу. Шум, казалось, доносился абсолютно отовсюду.

Куда бы я ни бросил взгляд, повсюду маячили едва различимые серые силуэты, и стоило мне куда-нибудь свернуть, как едва различимая тропа перед глазами оказывалась совершенно идентична предыдущей. И со всех сторон меня окружали треск и хруст валежника под ногами человека, охотящегося за мной.

Самому мне в жизни отсюда не выбраться!

Мне нужно…

– Пол!

Этот голос заставил меня резко остановиться. Он донесся откуда-то позади меня, но настолько издалека, что первым делом промелькнула мысль, что мне это просто почудилось. Однако почему-то он пригвоздил меня к месту, как тяжеленный якорь. Голос был женский. На миг подумалось, что это Дженни, – но, естественно, это было совершенно исключено.

– Пол, вы тут?

Я немного помедлил, а потом двинулся обратно тем же путем, каким только что бежал. Но мой преследователь тоже услышал этот женский голос. Я ощущал его присутствие невдалеке между деревьями, где-то справа от себя. Слышал его хриплое прерывистое дыхание.

И стоило мне двинуться, как показалось, что оно приближается.

– Пол?

Я стал продираться сквозь заросли на голос, следуя за ним, как за ниткой в лабиринте. Ветки под ногами моего преследователя трещали где-то сбоку, но теперь по крайней мере только с одной стороны. Потом деревья впереди стали реже, и я ощутил под ногами натоптанную тропу. Прибавил шагу, постоянно оглядываясь назад и все еще в любой момент ожидая появления преследующего меня мужчины.

И вдруг услышал его голос – не слова на сей раз, а лишь какой-то жуткий первобытный вопль, полный боли и тоски, – и припустил во весь дух.

– Пол!

Вопли позади понемногу стали стихать. По какой-то причине этот тип прекратил гнаться за мной. А женский голос, чей бы он ни был, звучал все громче, выводя меня из чащи. Я бежал все быстрее и быстрее, бежал из последних сил – обратно к поселку, к ее голосу и возникшему в той же стороне завыванию полицейских сирен – прочь из Сумраков.

43

После

Раннее утро.

Было еще довольно прохладно, когда Аманда вышла из дома, села в машину и отправилась в Роузвуд-гарденз. Небо было ясным, на дорогах тихо. Радио она включать не стала и ехала медленно, наслаждаясь тишиной.

Как обычно, в этот час Аманда оказалась на кладбище единственным посетителем. Подъехав, она оставила машину на гравийной площадке, а сама направилась привычной дорогой между могил.

Может, это ей лишь чудилось, но сегодня все здесь ощущалось совсем по-другому. Семейные участки, мимо которых она проходила, были ей вроде бы давно знакомы: и тот, что всегда украшали свежие цветы, и другой, с бутылкой из-под бренди, и могила с плюшевыми игрушками, покоящимися на камне… На первый взгляд точно такие же, как всегда, но этим утром все тут смотрелось по-новому. Пустая посудина валялась здесь уже очень явно, и тот, кто ее оставил – наверное, старый собутыльник, – так с тех пор сюда и не заглядывал. Яркие живые цветы казались скорее символом благодарности и любви, а не безутешного горя. И как бы печально ни выглядели на могиле детские игрушки, их присутствие здесь по крайней мере было неким признанием свершившегося факта. Лучше уж им лежать здесь, конечно, чем пылиться в какой-нибудь маленькой опустевшей спаленке, сохраняемой в полной неприкосновенности и превращенной в музей.

И все это открыло ей простую истину. Раньше Аманда рассматривала свои приезды на кладбище так, как будто и впрямь навещала отца – едва ли не заглядывала к нему в гости, – но теперь поняла, что дело совсем не в этом. Пусть под землей здесь и лежат мертвые, но то, что над ними, предназначено для живых – люди приходят сюда, чтобы навести мосты между той жизнью, которой они некогда жили, и той, которой живут сейчас. Так что, появляясь на кладбище, на самом деле она всякий раз приходила к самой себе и к своим отношениям с прошлым.

А как себя при этом вести – это ее личное дело.

Аманда подошла к могиле отца. К этому незыблемому, надежному гранитному квадрату, абсолютно чуждому любых эмоций.

– Привет, па, – произнесла она. – Я знаю: ты говорил, что не хочешь, чтобы я разговаривала тут с тобой или занималась всякой подобной чепухой, но, боюсь, это трудно. Потому что мне очень не хватает тебя.

Никакого ответа от камня не последовало, конечно же, и кладбище вокруг нее тоже хранило молчание. Но почему-то Аманда испытала от этого такое чувство облегчения, что даже невольно рассмеялась. Вскоре смех превратился в слезы, и она поднесла руку к носу.

– Ох, блин… Но это и вправду так, сам знаешь. Мне действительно тебя очень не хватает. И прости, что я не стала такой, как ты, но, думаю, это тоже трудно. Хотя, по-моему, ты все равно бы мной гордился.

Она примолкла.

– Да, я и вправду думаю, что ты бы мной гордился.

Пока этого было достаточно. Аманда постояла какое-то время, дав волю слезам. Она никогда раньше этого себе не позволяла, следуя еще одному из наставлений отца. Но, как и со всем остальным, он понял бы, решила она. Может, даже одобрительно кивнул бы. Потому что он воспитал свою дочь сильной, так ведь? Научил крепко стоять на ногах и в первую очередь принимать свои собственные решения, а не выполнять чьи-то приказы. Если ей хочется поплакать, то и черт с ней – пусть плачет на здоровье.

Это ее дело.

И точно так же, пытаясь оценить, какой сотрудник полиции из нее вышел, нельзя основываться на том, каким полицейским был ее отец. Она такая, какая есть. И если иногда воспринимает все слишком близко к сердцу, излишне терзается из-за неудач и никак не может держать «коробку ужасов» в голове плотно закрытой, если ей так и не удается воспринимать работу отдельно от собственной повседневной жизни – пусть будет так.

Но казалось, что даже тут что-то изменилось – по крайней мере, хотя бы немного. После событий в Гриттене прошла почти неделя, и тот кошмар приснился ей лишь однажды – через два дня после того, как она помогла Полу выбраться из леса. Сон был на первый взгляд тот же самый, но тоже воспринимался совсем по-другому. Аманда стояла в темноте, зная, что кто-то там попал в беду, но на сей раз поняла, что спит и видит сон, и осознание этого факта потушило пожар в ее сердце.

Как известно, в осознанном сновидении ты можешь делать все, что твоей душе угодно. Но вместо того чтобы создавать что-то замысловатое, Аманда попросту пошла во тьму. Она никогда не делала этого раньше. И хотя понятия не имела, в правильную ли сторону идет, но по крайней мере не стояла на месте.

С тех пор этот кошмар больше не возвращался.

Аманда опустила взгляд на могилу отца.

– Я сделаю это всего один раз, – произнесла она. – Честное слово.

Она пристроила около могильного камня цветы, которые принесла с собой, а потом развернулась и отправилась заниматься своими делами.

* * *

Но не в Фезербэнк.

Уже ближе к полудню, оставив позади идиллические сельские пейзажи, окружающие Гриттен, она въехала в серое, потасканное сердце городского центра. Миновав гостиницу, в которой останавливалась на прошлой неделе, Аманда зарулила на стоянку паба, который Пол показал ей в тот день, когда они только познакомились. Она обнаружила его сидящим за тем же столиком, что и в тот раз. Хотя сам он выглядел по-другому. Волосы аккуратно пострижены, приличный черный костюм. Аманда взяла себе вина и присоединилась к нему, демонстративно поглядывая на часы.

– Не рановато ли с учетом предстоящего? – Она показала на стоящую перед ним почти пустую бутылку пива.

– Нисколько. Я не большой любитель публичных выступлений.

– Господи, но вы же преподаватель, лекции читаете!

– Знаю. Пока что, по крайней мере. – Пол помахал бутылкой. – И вы даже не предлагаете угостить бедного преподавателя выпивкой…

Аманда улыбнулась. Странно, насколько спокойно и непринужденно чувствовала она себя в его компании, хоть и знакомы они всего ничего. Наверное, дело было в связывающих обоих событиях, но он ей и просто нравился. Или по крайней мере достаточно нравился, чтобы не хотелось давить на него насчет всего, что тогда действительно произошло в Гриттене.

С одной стороны, все выглядело достаточно просто – хоть и по-своему запутанно, но в целом сравнительно незамысловато. Криминалистическая экспертиза привязала Дина Прайса к убийствам как Билла Робертса, так и Айлин и Джеймса Доусон. Скорбя после убийства сына, Прайс, похоже, задался целью раскрыть правду об исчезновении Чарли Крабтри. Решить проблему своим собственным способом. Теперь Аманда знала немного больше об истории Прайса в армии: о том, что он там натворил; о позорном увольнении с лишением всех прав и привилегий; о том, как он пытался найти какую-то цель в жизни, вернувшись на гражданку. Его сын Майкл очень помог ему в этом. Когда Прайс потерял его, что-то внутри его надорвалось.

Тело Прайса обнаружили в глубине леса наутро после того, как он захватил Пола. Преследуя того среди деревьев, Прайс подвернул лодыжку. Как выяснилось, после этого он пытался продолжать преследование, а потом и скрыться, прежде чем надежда окончательно оставила его. Аманда уже видела на фотографиях, что именно обнаружили полицейские после восхода солнца. Такой человек, как Прайс, никогда не позволил бы себе быть захваченным в плен. Нашли его сидящим на земле, спиной к стволу дерева. Запястья его были порезаны, а трава вокруг него пропиталась кровью.

Дело закрыто.

Но оставалось и достаточно много вопросов. Аманда до сих пор не знала, почему Карл Доусон вернулся в Гриттен или о чем они с Полом на самом деле разговаривали на бывшей детской площадке в тот день. И методы Дина Прайса определенно не соотносились ни с отметинами, оставленными на двери дома матери Пола, ни с куклой, подброшенной в дом. И хотя аккаунт «ЧК666» проследили до компьютера Джеймса Доусона, она не понимала, зачем он размещал те провокационные посты на форуме или как заполучил фото дневника сновидений Чарли Крабтри.

В итоге Аманда была практически уверена, что в поле ее зрения попали отнюдь не все произошедшие здесь события. Но ни Карл, ни Пол не были готовы разговаривать на эту тему. Продолжали хранить молчание, оставив ее с детальками головоломки, которые ей никак не удавалось пристроить на место.

Но, решила Аманда, теперь это вряд ли имело какое-то значение. В конце концов, у нее имелись ответы на все вопросы, которые ее интересовали. И поскольку она так и не стала такой, каким был ее отец, у нее было чувство, что лучше всего – для всеобщего блага – просто закрыть эту тему, что бы там от нее ни скрывали.

– Почему вам захотелось сегодня со мной встретиться? – спросил Пол.

– Решила морально поддержать вас, – ответила она. – Разве вы не знаете? Стоит спасти кому-то жизнь – и все: отныне вы навек в ответе за спасенного.

Он лишь скептически поднял бровь.

– Ладно, – произнесла Аманда. – Согласна, это уже тот уровень ответственности, который мне наверняка не по зубам. Вообще-то у меня есть и другая причина.

Покопавшись в свой сумке, она достала из нее тоненькую папку.

– История, которую вы рассказали Дину Прайсу той ночью. Про то, что за убийство Чарли Крабтри ответствен брат Хейга.

– Я ее выдумал.

– Да, вы уже говорили. И, честно говоря, не хочу вас обидеть, но мы на всякий случай проверили. Его брата звали Лиам, и на тот момент он все еще сидел в тюрьме.

– Я просто нес все, что пришло мне в голову.

– Верю.

Аманда положила папку на стол и подвинула к нему.

– Что это? – спросил Пол.

– Только вчера получила. Открывайте, не стесняйтесь.

Он секунду смотрел на нее, а потом перевел взгляд на папку и, немного поколебавшись, открыл ее. Там лежала единственная фотография. Аманде она была видна в перевернутом виде, но та уже достаточно насмотрелась на нее, чтобы узнать изображенное на ней с любого ракурса. Истлевшая одежда; россыпь старых костей, наполовину прикрытых травой; голый череп, откатившийся в сторону.

Фотография была сделана в то самое утро, когда нашли тело Дина Прайса, совсем недалеко оттого места, где он покончил с собой. Официальное заключение об идентификации останков было получено еще вчера, и Двайер послал ей это фото в порядке любезности. Аманда, в свою очередь, отправила эсэмэску Полу, чтобы организовать сегодняшнюю встречу – в точности по той же самой причине.

Он все еще смотрел на фото.

– И это…

– Чарли Крабтри, – подтвердила она. – Да.

Пол все не сводил взгляд с фотографии, и Аманда подумала: интересно, чем сейчас заняты его мысли? Каково это – увидеть все это после стольких лет? Понять, что кошмар, который длился четверть века, наконец закончился? Было трудно представить, что в тот момент творилось у него в голове.

– Кстати, мне нельзя это вам показывать, – заметила Аманда. – Но я решила, что вам следует знать. Что вы этого заслуживаете.

Наконец Пол поднял на нее взгляд, и она увидела у него на лице такую гамму чувств, что разобраться в ней было практически невозможно.

Если не считать одного.

Облегчение, которое он явно испытал, напомнило ей, как она сама чувствовала себя утром на кладбище.

– Спасибо, – произнес Пол.

44

В итоге на вокзал меня отвезла мать.

Вообще-то по пути туда за рулем сидел отец, но к тому времени он более чем отдалился от моей жизни, и эта последняя поездка ради меня была предпринята им крайне неохотно. Он предпочел остаться в машине. Якобы для того, чтобы присматривать за служителями, наводящими порядок на привокзальной парковке, но мы оба знали, что настоящая причина не в этом. Нам было просто нечего сказать друг другу и было проще забыть прощание в машине, чем на станционной платформе. Одна только мать проводила меня туда и ждала поезда вместе со мной, так что я всегда считал, что это она привезла меня туда в тот день.

У меня были туго набитый рюкзак и тяжелый чемодан на колесиках, которые громко постукивали на стыках пола, пока мы пробирались сквозь толпу приезжающих и отъезжающих. Помню, как шелестели и моргали механические табло, меняя цифры и буквы у нас над головами, а из громкоговорителей гулко разносились бессвязные объявления. В зале отправления стоял несмолкаемый гомон множества голосов, отражающийся от выложенных плиткой стен. На этом этапе своей жизни я еще никогда не ездил поездом, и чувства захлестывали меня с головой. Помню, как нервничал. Даже боялся.

Но признаваться в этом не стал.

Мы с матерью не заговаривали, пока не оказались на платформе. Поезд ожидался через несколько минут, и мы нашли себе местечко в теньке.

– Билет с собой? – спросила она.

Мне хотелось взглядом показать ей, что мне уже восемнадцать лет и что я не идиот. Но в тот момент я поймал себя на том, что вспоминаю другую поездку, в которой она меня сопровождала – когда мы с Джеймсом ездили посмотреть на мою новую школу и она задала нам примерно такой же вопрос. Адресован он был тогда скорее не нам, и что-то мне подсказывало, что и сейчас тоже – мать спросила про билет, просто чтобы ободрить себя.

– Да, – сказал я.

– Ну конечно же, – произнесла она. – Прости.

Голос ее звучал искренне виновато, но я мог сказать, что она тоже не может собраться с мыслями и полна нервной энергии. Люди ведут себя так, когда переживают из-за чего-то важного, на что они уже не в силах как-то повлиять.

«Тебе не за что просить прощения», – подумал я.

Но промолчал.

Помню, что да, боялся – хотя, если честно, ощущал и некий щекочущий душу подъем. Последние два года оказались для меня очень трудными. Не буду, конечно, перегибать палку: в те нечастые моменты, когда на протяжении всех этих лет я все-таки вспоминал о Гриттене – когда на миг забывал, что все уже забыто, – то всякий раз позволял себе это лишь при одном важном условии: то, что произошло, произошло не со мной. Поскольку я хорошо понимал тогда, и даже еще лучше понимаю сейчас, что другие люди пострадали гораздо сильнее меня – больше всех, конечно же, Дженни Чамберс, – и это в первую очередь их трагедия, а не моя.

Тем не менее, подобно многим из нас, я был неотъемлемой частью всей этой истории, и меня угнетала роль, которую, пусть даже и невольно, я сыграл в произошедших тогда событиях. Знание того, что я сделал и не сделал, с тех давних пор тенью легло на мою жизнь. Стоя на платформе в тот день, я совершенно не представлял, что припасено для меня в будущем – только лишь что я оставляю позади нечто большее, чем собственно Гриттен.

– Не успеешь оглянуться, вот уже и Рождество, – сказала моя мать.

– Знаю.

За эти два года мне удалось скопить кое-какие деньги. Я работал в книжном магазине, брался за любую разовую работенку, которую удавалось совмещать с учебой. Я едва ли признался бы в этом даже самому себе, но цель у меня была только одна, и я сфокусировался на ней, словно лазер. И хотя Рождество и впрямь было уже на носу, возвращаться по этому поводу домой не входило в мои планы.

О чем я тоже тогда не сказал.

Подняв взгляд, я увидел прибывающий поезд: мимо нас медленно прокатили два расшатанных вагона с синими крышами, заляпанные понизу черной грязью, словно всю дорогу сюда проделали не по рельсам, а тащились прямо по раскисшим полям. Люди на платформе уже вскидывали на плечо свои сумки. Я двинулся к ним, чувствуя себя так, словно если немедленно не сяду в вагон, то упущу свой шанс и поезд уедет без меня. Но тут мать тронула меня за руку. Когда я обернулся на нее, то сразу понял по выражению ее лица, что она уже знает то, что я так и не высказал вслух. Что теперь она очень долго меня не увидит. И что она уже с этим смирилась.

– Я люблю тебя, Пол, – тихонько произнесла моя мать. – Следи за собой.

– Обязательно.

– И ради бога, обними свою маму!

Я снял с плеч рюкзак. Не знаю, сколько лет до этого я не обнимал свою мать, но помню, какой удивительно маленькой и хрупкой она мне показалась. Когда мы опять отодвинулись друг от друга, она взяла меня за обе руки и оценивающе оглядела меня.

– Ты так вырос…

Я не знал, что на это сказать, так что опять промолчал. Но тут поезд у меня за спиной вдруг шумно выдохнул, и мать, похлопав меня по рукам, отпустила меня.

– Просто пообещай, что будешь осторожен, – произнесла она.

– Все будет в порядке, ма.

Мать улыбнулась.

– Не сомневаюсь.

Оказавшись в вагоне, я отыскал свободное место, а она ждала на платформе, чтобы помахать мне на прощание. В то время я не понимал, что происходит у нее в голове, и наверняка точно не знаю этого и сейчас, но по крайней мере у меня есть об этом хотя бы смутное представление.

Она думала, что я стану писателем.

Из-за того рассказа, который я никогда ей не показывал, но который мать все равно нашла и прочитала. И хотя ей было грустно, что я уезжаю, по-моему, она еще и радовалась тому, что я наконец направляюсь в большой мир, избавляясь от прошлого и двигаясь вперед в совсем другое настоящее, даже ни разу ни оглянувшись назад. Поскольку, как это ни болезненно, именно так и поступают в итоге все хорошие родители. Просто, по-моему, те памятные события опустили между нами завесу молчания, не давая произнести определенные вещи вслух.

Сейчас мне удобнее думать, что и не было никакой нужды их произносить.

«Я горжусь тобой, – не сказала она. – И я все понимаю».

«Спасибо тебе, – не ответил я. – И я люблю тебя».

* * *

Сделав паузу, я поднял взгляд от своих заметок.

В течение пары дней после смерти матери, с помощью Салли мне удалось пообщаться со многими ее друзьями, и выяснилось, что в последние годы она стала глубоко верующим человеком, хотя на моей памяти к религии относилась не всерьез. Так что решение о месте проведения прощальной церемонии уже приняли за меня. Пространство церкви передо мной было обширным, но люди плечом к плечу стояли даже в проходах, как будто и за пределами Гриттен-Вуда люди сочли своим долгом прийти сюда, чтоб попрощаться с моей матерью.

Когда я сидел здесь несколько минут назад, ожидая начала службы, каждый шорох и кашель за спиной эхом отдавался между высоких стен. Слова, которые я только что произнес, сделали то же самое.

«Спасибо тебе. И я люблю тебя».

Я огляделся по сторонам. В церкви было темновато; на собравшихся передо мной падал лишь тусклый дневной свет, струящийся сквозь высокие витражные окна. Но среди множества совершенно посторонних мне людей я сразу ухватил взглядом два знакомых лица. В одном из передних рядов сидела Салли, вместе с какими-то своими друзьями, с которыми я впоследствии познакомился. Карл тоже был здесь. Он пристроился возле прохода неподалеку от них и, несмотря на недавние события, одет был строго и официально. Боль оттого, что ему недавно довелось пережить, ненадолго отошла на задний план, и теперь он пытался справиться с той бедой, которая навалилась на него прямо сейчас. С необходимостью сказать «вечное прости» той, кого, как я теперь знал, он по-настоящему любил.

Аманда держалась где-то в задних рядах.

Я перевел взгляд с нее обратно на Карла, размышляя о том, что она сказала мне час назад. Чарли наконец-то нашли, так что эта часть истории окончательно закрыта. Оставались ли еще вопросы, требовавшие ответа на этот счет, я пока не знал. С этим можно разобраться потом, если до этого дойдет дело. Но два дня назад я все-таки развел костер на заднем дворе, и знал: теперь не осталось ничего, что привязывало бы мою мать ко всем этим печальным событиям. И видел на лице Карла ту же убежденность, какую и сам чувствовал прямо сейчас в своем сердце. Нет нужды ворошить прошлое. Все мы и так уже достаточно много потеряли.

И наконец я увидел Мари.

Она устроилась где-то в средних рядах, с краю, и улыбнулась, когда увидела, что я заметил ее. Вчера я заходил в ее книжный магазин, прихватив с собой ту старую книгу – «Люди кошмара». Та заняла почетное место на полке прямо напротив прилавка, но без цены, которую обычно пишут карандашом внутри. Я предложил Мари: если эта книга кому-то приглянется, то пусть ее просто забирают за так, и она согласилась со мной.

Потом я помог ей разобрать новые поступления, прямо как встарь, и она сказала мне еще кое-что, довольно многозначительным тоном.

«Знаешь… Силы у меня уже не те, Пол, чтоб и дальше всем этим заниматься».

Я все еще размышлял над этими ее словами. Когда Аманда сегодня напомнила мне, что я преподаватель, я сразу же уточнил: лишь на данный момент. Поскольку, пусть даже неделю назад я и вообразить себе этого не мог, какая-то часть меня уже представляла несколько другую вывеску над магазином. По-прежнему «Джонсон и Росс», конечно же – всегда важно помнить про собственные корни, – но мысль о том, что к этим именам может добавиться и еще одно, не виделась такой уж невероятной. В конце концов, я всегда чувствовал себя там как дома.

Это было то, о чем стоило подумать.

Но в настоящий момент я опять обратился к своим заметкам.

– Рассказ, который я написал, – произнес я. – Тот, который прочла моя мать. Совершенно дурацкий. Он был про одного человека, который в последний раз пытается вернуться домой. Все застопорилось, поскольку я не знал, как его закончить. И до сих пор не знаю. Знаю лишь то, что из этого вышло, когда я и сам так поступил.

А потом я вкратце рассказал о том, что узнал про свою мать после возвращения в Гриттен. Немного, но по крайней мере хоть что-то. Упомянул про друзей, о существовании которых не знал до настоящего момента. Про любовь к чтению, вновь открывшуюся в ее жизни. Про людей, о которых она заботилась и которые в свою очередь заботились о ней.

Закончив, я посмотрел на стоящий рядом гроб, припоминая фотографии, на которых ее видел. Те, на которых она была совсем юной, незащищенной и смеющейся от радости, а жизнь перед ней была полна упоительных возможностей. И пусть даже человек я не особо верующий, но все равно поймал себя на том, что гадаю, может ли ей сейчас что-нибудь сниться.

– Спокойных снов, – произнес я.

Благодарности

Как и при написании любого романа, я глубоко обязан множеству людей – в данном случае в первую очередь моим редакторам Джоэл Ричардсон и Райану Доэрти, без которых это была бы совершенно другая книга. Их знание дела и терпение заслуживают самой глубокой признательности. Не могу не поблагодарить также Сесили ван Бурен-Фридман, Эмму Хендерсон, Грейс Лонг, Элли Хьюз, группу авторских прав инпринта «Майкл Джозеф» и буквально всех сотрудников издательства, с которыми мне довелось познакомиться и работать над этой и предыдущей книгами. Немногим писателям так везет – я чувствую себя редкостным счастливчиком.

Огромное спасибо моему агенту Сандре Савика, а также Лие Миддлтон, Гаю Херберту и всем остальным сотрудникам литературного агентства «Марджак».

Спасибо всем рецензентам, блогерам и читателям, которые выбрали мою работу и потратили время, чтобы высказать в ее адрес теплые слова, – я это очень ценю. Чудесному персоналу пабов «Паркхорз», «Бриггейт» и «Боуэрс тап» в Лидсе, безропотно терпевшим мое присутствие, когда я стучал по клавиатуре в углу. Моим друзьям и родственникам. И всему сообществу писателей-детективщиков, особенно Колину Скотту – за то, что поддерживал меня в здравом уме и был обалденным другом.

И наконец огромное спасибо Линн и Заку. Без вас у меня ничего бы не вышло, так что эта книга опять посвящается вам, с большой любовью.