Искушение Вульф Трейси

Глава 70. Когда дьявол подходит к денали

В своей предыдущей жизни мне случалось бывать в актовых залах – ведь я как-никак ученица американской старшей школы. Но я была не готова увидеть такое.

Актовый зал Кэтмира огромен, до потолка тут будет, наверное, футов тридцать – сорок, везде виднеются жутковатые декоративные каменные шипы – в общем и целом это место куда больше похоже на готическую церковь, чем на зал, в котором должны собираться ученики.

Витражные окна, изображающие сцены из жизни сверхъестественных существ, – раз.

Многочисленные богато украшенные стрельчатые арки – два.

Затейливая и немного давящая на психику резьба на всех поверхностях – три.

Единственное, чего не хватает для полноты картины, – это алтарь.

Вместо него в центре зала возвышается круглая сцена, окруженная сотнями кресел, обитых материей такого же темно-фиолетового цвета, как и наши мантии. Так что, когда ученики входят и рассаживаются по местам, зал становится похож на взорвавшийся баклажан – а точнее, на тысячу баклажанов.

Дом Ашеров отдыхает. Эдгар Аллан По нервно курит в сторонке[20].

Я поворачиваюсь влево, чтобы поделиться этой шуткой с Хадсоном, но обнаруживаю, что его тут нет.

Дядя Финн уже находится на сцене, он один, хотя там стоят восемь украшенных прихотливой резьбой кресел, поставленных в ряд позади микрофона и звуковой аппаратуры, с которыми он возится.

Я невольно смеюсь, потому что здесь, в этом актовом зале, словно сошедшем со страниц рассказа ужасов, мой дядя занимается тем, чем всегда занимаются директоры и замдиректора старшей школы перед общими собраниями учеников и учителей. Обычность всего этого забавляет меня, но также пробуждает во мне легкую ностальгию.

Нет, это тоска не столько по моей прежней жизни, сколько по той девушке, которой я была прежде. Обыкновенной. Нормальной. Средней.

В глубине души я остаюсь все той же скучной Грейс, которой я была всегда, но в Кэтмире я являю собой аномалию. Ту, на кого глазеют, ту, о ком шепчутся. Чаще всего я не обращаю на это внимания и не удивляюсь – ведь я как-никак сопряжена с Джексоном Вегой, а Хадсон Вега обитает в моей голове. И да, у меня есть докучная привычка превращаться в камень, когда я того хочу.

Так что еще бы им не глазеть.

– Давай сядем вон там, – говорит Мэйси, показав на два кресла в переднем ряду. – Я хочу как следует рассмотреть всю эту хрень.

Я не очень-то люблю сидеть в передних рядах, но сейчас мне совсем не до споров. К тому же так я смогу хорошенько рассмотреть родителей Джексона и Хадсона.

– Нет! – Крик Хадсона гремит в моей голове, такой оглушительный, такой ярый, что я останавливаюсь как вкопанная, гадая, какого рода нападения мне надо сейчас ожидать.

Но все, похоже, идет нормально – то есть нормально, по меркам Кэтмира, где стайка ведьм здесь же играет в мяч, перекидывая его друг другу с помощью легких движений пальцев.

– В чем дело? – спрашиваю я, чувствуя, как неистово колотится мое сердце.

– Не садись впереди. Не приближайся к ним.

– Не приближаться к кому? – недоумеваю я, оглядываясь по сторонам в поисках угрозы, которой я пока не вижу.

– К моим родителям. Они были бы очень довольны, если бы ты села так близко, чтобы они могли тебя рассмотреть.

– По-моему, в сложившихся обстоятельствах это нормально, – пожав плечами, говорю я. – Мне тоже хочется их рассмотреть.

Мэйси ушла немного вперед после того, как крик Хадсона заставил меня замереть, и я обхожу несколько групп учеников, пытаясь догнать ее.

– Черт возьми, Грейс! Я сказал – нет!

– Что-что? – спрашиваю я, пораженная и немало раздраженная. – Ты что, пытался мне сейчас что-то приказать?

– Им нельзя доверять, – говорит он. – Тебе нельзя просто сесть под носом у короля и королевы, воображая, что при этом с тобой ничего не произойдет.

– Мы же будем находиться на собрании, окруженные множеством народа. – Я изумленно качаю головой. – Что они могут мне сделать?

Я машу рукой Гвен, которая бочком подходит к Мэйси, уже сидящей в переднем ряду. Я все еще нахожусь позади них, нас разделяют семь или восемь рядов, и я обхожу нескольких учеников, идя к ним.

– Все, чего захотят! Это я и пытаюсь тебе сказать. Мой отец возглавляет Круг именно потому, что он убил всех, кто мог хоть как-то ему угрожать. И он делает это постоянно на протяжении двух тысяч лет. Неужели ты думаешь, что он не решится так же убить и тебя?

– Во время собрания всей школы? В присутствии моего дяди и всех учителей Кэтмира и на глазах всех учеников? Что-то не верится. Так что успокойся и дай мне сесть.

Я спускаюсь еще на пару ступенек, но затем вдруг застываю на месте не потому, что я этого хочу, а потому, что мои ноги не желают двигаться. Совсем.

Я начинаю паниковать, не понимая, в чем дело, но затем меня осеняет.

– Не смей! Хадсон! Сейчас же пусти меня!

– Грейс, подожди! – Голос Хадсона звучит успокаивающе, что только бесит меня еще больше. – Послушай меня!

– Нет! Нет, нет, нет! Я не стану ничего слушать, пока ты контролируешь мое тело. Да что на тебя нашло?

– Я просто хочу, чтобы ты на минутку задумалась.

– А я просто хочу, чтобы ты меня отпустил. Если ты не отпустишь меня сию же секунду, то, когда я наконец выдворю тебя из моей головы, я убью тебя. Я сделаю тебя обыкновенным человеком, воткну клинок в твое черное сердце и подожду, пока ты не умрешь! А затем воткну его еще раз.

Хадсон ведет меня в сторону, обходя учеников, торопящихся занять места, затем заводит в скрытую нишу между двумя панелями. Чувствовать, что мое тело контролирует кто-то другой, а я нахожусь на пассажирском сиденье, – это, наверное, одно из самых неприятных ощущений за всю мою жизнь. Возмущение надругательством, страх, гнев нарастают во мне и сливаются в грандиозную бурю.

Когда мы оказываемся в нише, я чувствую, как Хадсон напрягается, стараясь отпустить мое сознание. Это похоже на хождение по мокрой грязи, но, в конце концов, сопротивление уходит, и я оказываюсь на свободе. Я чувствую, как пустоту заполняю я сама, и меня захлестывает паника.

А когда я вижу его и он поворачивается ко мне лицом, панику сменяет жгучий гнев. Он вскидывает руки.

– Ладно, ладно. Извини.

Я делаю глубокий вдох и силюсь успокоиться. А затем говорю себе: к черту, – и ухватываюсь за ту часть себя, которую так долго подавляла.

– Иди ты в жопу.

– Ну, как, лучше? – спрашивает Хадсон. – Теперь ты уделишь мне минутку, послушаешь меня?

Я взбешена.

– Я больше никогда не буду тебя слушать. Никогда.

Мое сердце колотится так, будто я бегом спустилась с десятого этажа, голова идет кругом, потому что я понимаю, что Хадсон, видимо, уже пробил ту стену, которую Кровопускательница помогла мне возвести. Как такое возможно? Как он мог набрать такую силу, что уже разрушил ее, хотя с той поры не прошло и недели?

Неужели я так слаба? Или это он так силен?

Он стоит совершенно неподвижно, и на его лице написана мольба.

– Я всего лишь пытаюсь помочь тебе, Грейс. Я всего лишь хочу…

– Помочь мне? – Я бросаюсь на него, как викинг-берсерк, охваченная таким бешенством, что мне хочется вцепиться ногтями в его самодовольную рожу. От этого меня удерживает только одно – осознание, что на самом деле его тут нет. – Злоупотребив моим доверием и наплевав на свободу моей воли? Это у тебя называется помочь?

– Это вовсе не так…

– Кажется, именно так! – Я вне себя и знаю, что это заметно, потому что глаза Хадсона широко раскрываются, и в них отражается неподдельное отчаяние. Так что я почти что чувствую себя виноватой. Почти. Но Хадсон ясно продемонстрировал, что он не желает уважать мое право распоряжаться моим собственным телом и даже мое право хотя бы пять минут не слышать его болтовни.

А потому вместо того, чтобы направиться туда, где меня ожидает Мэйси, я беру свой телефон и пишу ей, что я сейчас приду. Затем упираю руки в бедра, чтобы объясниться с Хадсоном раз и навсегда.

Глава 71. Месть похищенного тела

– Грейс, прости, мне очень жаль. – Видимо, до Хадсона наконец дошло, как я взбешена, поскольку он пытается успокоить меня. – Я вовсе не собирался лишать тебя права выбора…

– Но сделал ты именно это, и я не стану с этим мириться.

Ярость, порожденная всем тем, что случилось в последние пять месяцев, поднимается во мне, как волна, и я обрушиваю на Хадсона ее всю – и потому, что он это заслужил, и потому, что я больше не могу сдерживать ее.

– Я была лишена права самой выбирать, что мне делать со своей жизнью с тех самых пор, как я попала в эту дурацкую школу.

– Грейс, пожалуйста…

– Нет! Я не дам тебе говорить. – Я тыкаю в него пальцем. – После того, что ты сейчас сделал, я не дам тебе вернуться к тем отношениям, которые существовали между нами до сих пор. Ты уже почти неделю без умолку болтаешь в моей голове, но сейчас ты будешь слушать меня. Я беру свои слова обратно. Я утратила контроль над своей жизнью не тогда, когда приехала сюда, а до того как я попала в эту школу – и это случилось из-за тебя. Из-за твоей психованной извращенки-подружки. Она была так влюблена в тебя, что убила моих родителей. Убила только для того, чтобы я оказалась в этой школе. Чтобы Джексон смог найти девушку, которая с ним сопряжена. Чтобы она смогла использовать его силу для твоего воскрешения из мертвых. Я знаю, все смеются над этой классной шуткой – как же, меня чуть не принесли в жертву во время гребаного ритуала, – но подумай вот над чем. Обыкновенный человек, девушка из Сан-Диего, оказывается посреди гребаной Аляски, где она привязана к алтарю, чтобы какая-то гнусная мерзавка смогла воскресить своего склонного к геноциду урода-дружка.

С каждым моим словом глаза Хадсона раскрываются все шире, на его лице отражаются подавленность и шок. Но мне все равно. Я была раздавлена несколько месяцев, так что пусть он поживет с этим хотя бы пять гребаных минут.

– И даже до этого дело обстояло отнюдь не идеально – меня раз за разом пытались убить, и все из-за того, что все боялись тебя! И вот я оказываюсь сопряжена с вампиром – с вампиром, – хотя за две недели до этого я даже не подозревала, что они есть. Правда, это классно. Он замечательный и добрый, и я люблю его, и это круто, что мы вместе.

Но я даже не могу этим насладиться, потому что едва мы с ним приходим в себя после нападения Лии, как, откуда ни возьмись, появляешься ты и пытаешься убить моего суженого. Я спасаю его и оказываюсь заперта с тобой неизвестно где три месяца и двадцать дней. Три месяца и двадцать дней, которых я даже не помню.

Волосы падают мне на лицо, и я прерываю свою филиппику, чтобы убрать свои дурацкие непокорные кудряшки, пытаясь не обращать внимания на еще одну вещь, которую я не могу контролировать и держать под контролем.

– И тут ты завладеваешь моим телом и моими руками едва не убиваешь Коула и крадешь атаме. И заставляешь меня проснуться в чужой крови. – Произнося эти слова, я для наглядности тычу его пальцем в грудь, ибо я никогда не смогу это забыть, и он должен это знать. – Ты много дней живешь в моей голове без разрешения, а затем вдруг решаешь, что это я – я – зашла слишком далеко просто-напросто потому, что тебе не нравится то место, на которое я хочу сесть? Да кто ты такой? Может, тебе и кажется, что ты пытаешься защитить меня, но должна сказать, что все то плохое, что случилось со мной за последние пять месяцев, было самым непосредственным образом связано с тобой.

Так что послушать минутку надо не мне, а тебе. Послушать и наконец понять, по какой причине ничего из того, что ты хочешь сказать, не должно иметь для меня ровно никакого значения.

К тому времени, когда я заканчиваю высказывать ему всю свою горечь, всю свою ярость и всю свою боль, его лицо становится мертвенно-бледным. Как наверняка и мое. Я не люблю выходить из себя, не люблю орать на других, потому что от этого никогда не бывает толку. И я никогда еще не выходила из себя так, как сейчас. Так стоит ли удивляться тому, что голова болит так сильно, будто я проплакала целую неделю?

Но поведи я себя с ним вежливо и мягко, это бы ничего мне не дало. Он бы просто продолжал отметать все мои возражения и переть на меня, словно танк. Нет, я этого не допущу, я больше не позволю ему завладеть моим телом, и ему придется это понять.

– Я не… – Он замолкает. – Я не хотел… – Он опять обрывает речь. – Прости, мне очень жаль. Я знаю, тебе это неважно, что, наверное, и немудрено, но мне правда очень жаль, Грейс.

– Проехали, – со вздохом отвечаю я. – Но никогда больше не делай такого. Никогда.

Он начинает говорить что-то еще, но мне уже надоел этот разговор. Собрание вот-вот начнется, и у меня нет никакого желания слушать, как он извиняется или говорит банальности, пытаясь найти себе оправдание… или как он опять заводит свою шарманку о том, где мне нужно сесть и кого опасаться.

Но я не наивная дура, что бы он там ни думал, и, отвернувшись от него, я возвращаюсь из ниши в зал, но, оказавшись в центральном проходе, поворачиваю не налево, а направо… и, подойдя к третьему ряду с конца, сажусь за спинами двух здоровенных парней-драконов. Отсюда я с грехом пополам могу видеть сцену и слышать все, что будут говорить, однако разглядеть меня саму здесь наверняка будет нелегко.

Думая об этом, я достаю телефон и пишу Джексону, сообщая, что я сижу в одиночестве сзади, потому что у меня болит голова и мне, возможно, придется уйти пораньше.

Это вполне соответствует истине, поскольку у меня и впрямь раскалывается голова, но я не хочу писать ему всего. Как не хочу, чтобы он отправился искать меня. Раз я не хочу привлекать к себе их внимания, мне не стоит сидеть рядом с их сыном.

– Спасибо, – говорит Хадсон, садясь на соседнее кресло, но я не отвечаю ему. Не потому, что я все еще зла, а потому, что мне нечего ему сказать. И сейчас, и, быть может, вообще, если он не одумается и не начнет вести себя адекватно.

Я ожидаю, что он скажет что-нибудь такое, отчего я взовьюсь, попытается спорить со мной, но он не произносит ни слова. Может, он усвоил урок – думаю, время покажет.

Джексон присылает мне сообщение, спрашивая, не нужно ли мне чего, и, когда я пишу, что нет, объясняет, что, по приказу короля и королевы, он не присутствует в зале.

Возможно, мне следовало бы огорчиться, но я нисколько не огорчена. Его отсутствие поможет мне сохранить анонимность.

Когда король, королева и остальные члены Круга занимают места на сцене, я чувствую, как на моих ладонях выступает пот. Я еще не готова простить Хадсона, но не могу отрицать, что какая-то часть меня очень рада тому, что я сейчас нахожусь так далеко от его родителей, которые внимательно оглядывают зал, усаживаясь на свои места.

Очевидно, что они кого-то ищут… и это не их сын, поскольку в зале его нет. И чем дольше они шарят глазами по залу, тем сильнее я убеждаюсь, что они ищут меня. И теперь, после того как я увидела воспоминание Хадсона о его отце и матери, мне совсем не хочется, чтобы они нашли меня. Во всяком случае, до того, как я буду к этому готова.

Глава 72. Добро пожаловать в сверхъестественные джунгли

Я опять начинаю писать Джексону, но прежде чем я успеваю придумать, что сказать, дядя Финн включает микрофон. Несколько минут он говорит о турнире Лударес, разъясняя правила его проведения, сообщая, сколько в нем будет участвовать команд и каким образом они будут делиться на подгруппы.

Дойдя до приза, который достанется победителям, он поворачивается к почетным гостям, сидящим за его спиной на затейливо изукрашенных креслах; впрочем, кого я пытаюсь обмануть? – никакие это не кресла, а троны, и объявляет:

– Теперь, когда речь зашла о призе, позвольте мне сообщить вам, что нам невероятно повезло – этот турнир Лударес почтили своим присутствием король Сайрус и королева Далила, повелители Двора Вампиров, дабы оповестить нас, что на сей раз приз будет особым. Прошу вас присоединиться ко мне и поприветствовать их, а также остальных членов Круга. – Он начинает аплодировать, зал наполняется звуками жидких аплодисментов, и этот холодный прием забавляет меня.

Очевидно, что в моем поколении мало кого интересует этот самый Круг – как и королевская чета вампиров. Это неудивительно, но наблюдать за этим весьма занятно. И еще занятнее смотреть на реакцию Сайруса на такое явное отсутствие интереса к его персоне.

Он пытается сделать вид, что ему все равно, но я внимательно всматриваюсь в него из своего укрытия за двумя широкими спинами, и вижу – он здорово раздражен.

Однако он ничего не говорит, и только его глаза шарят по толпе учеников. Он улыбается и приветственно машет рукой, когда королева подходит к микрофону, но от его взгляда не укрывается ни одно лицо. Я прячусь, постаравшись осесть как можно ниже, и ощущаю облегчение Хадсона.

Королева представляется, говоря с мелодичным британским акцентом и с улыбкой, кажущейся на удивление искренней, благодарит всех присутствующих за такой горячий, горячий прием. И когда ее взгляд – как и взгляд ее мужа – скользит от лица к лицу, я вижу, как собравшиеся расслабляются, подаются вперед, как будто боясь пропустить хоть одно слово, слетающее с ее губ, накрашенных кроваво-красной помадой.

У нее такие же почти что черные глаза, как у Джексона, и такая же алебастровая кожа. Черты ее лица резки, и теперь я понимаю, откуда взялись высокие скулы и волевой подбородок, которые я так люблю. Как и стройное, длинное и гибкое тело и черные волосы, хотя волосы королевы заплетены в косу, уложенную на голове и увенчанную золотой, украшенной драгоценными камнями короной – видимо, на тот случай, если кто-то в Кэтмире не знает, кто она.

Она очень, очень эффектна, и ее сыновья необычайно похожи на нее, хотя глаза Хадсона и имеют другой цвет. И в ней тоже чувствуется врожденная царственность, уверенность в том, что все будет так, как она скажет.

Эта женщина была рождена для того, чтобы править… и делать это так, что почти у всех, кто смотрит на нее, возникает чувство, будто она им не чужая. Будто она говорит именно с ними. Несомненно, это редкий талант.

Но я на него не поведусь.

Потому что помню, что это та самая женщина, которая так разодрала лицо Джексона, что у него остался шрам, хотя он и вампир. Та самая женщина, которая оторвала его от Хадсона и увела, даже не обернувшись, пока Хадсон рыдал из-за разлуки со своим младшим братом, которого он любил.

А теперь она подмигивает всем, кто собрался здесь. Улыбается и благодарит, обращаясь к каждому по имени, отпуская шутки, заставляет публику полюбить ее еще больше.

Это выглядит странно и напоминает мне одну из картин Энди Уорхола, на которой одно и то же изображено в четырех различных – обычно третичных – цветах. Смысл в том, что каждый воспринимает цвета по-своему, не так, как другие, и у каждого характер восприятия цвета определяет его мозг. Глядя на эту женщину после того, как я наблюдала за ней вчера в воспоминании Хадсона, я не могу не гадать, в каком из оттенков ее воспринимает мой мозг… и какой из них реален. Пока я в этом не разберусь, мне следует держаться от нее как можно дальше. Надо полагать, она недаром носит имя Далила.

Наконец она перестает благодарить всех и каждого и заводит речь о призе, я подаюсь вперед и напрягаю слух. Пусть это будет кровяной камень. Пожалуйста, пусть это будет кровяной камень. Хоть бы родители Байрона не передумали.

– Я знаю, что обычно призом в ежегодном турнире Кэтмира под названием Лударес бывает кубок и небольшая сумма денег, которая должна быть разделена между членами победившей команды. – Она улыбается всем присутствующим и, кажется, радуется охватившему их приливу энтузиазма. – Но в этом году мы решили поступить иначе и предложить вам нечто более значительное. – Она ждет, когда стихнут аплодисменты. – Ибо случилось значительное событие, которое надо отметить. – Она делает паузу и подается вперед, как будто хочет сообщить некий секрет самым преданным и любимым из своих подданных. У меня все обрывается внутри отчасти потому, что я понимаю, что, возможно, сейчас она говорит обо мне, а отчасти потому, что мне становится страшно, когда я вижу, с каким нетерпением все ждут ее слов. – Разумеется, – продолжает она с широкой улыбкой, – вы все уже знаете, о каком событии я говорю – об обнаружении первой горгульи за последнюю тысячу лет! – Она опять обводит всех взглядом, и я сползаю еще ниже. – Круг и мы чрезвычайно рады приветствовать в нашем мире Грейс Фостер. Добро пожаловать, Грейс. Я хочу, чтобы ты знала, что Круг счастлив приветствовать тебя. – Она поднимает руки, призывая всех поаплодировать, однако в аплодисментах, раздавшихся на сей раз, звучит куда меньше энтузиазма. Чему я рада.

Она опять ждет, когда шум смолкнет, затем продолжает:

– А теперь давайте поговорим о призе – мне, как и вам, эта часть нравится больше всего. – Она достает из ларца большой темно-красный драгоценный камень, такой же яркий, как и кровь, из которой он образовался. Он сверкает – то ли оттого, что свет отражается в его гранях, то ли оттого, что свет сияет в его глубине – и от взгляда на него захватывает дух. – Команда, которая выиграет нынешний особый турнир Лударес, получит этот редкий и прекрасный кровяной камень, пожертвованный именитой семьей Лорд и когда-то полученный ими в дар от нас самих, ибо прежде он находился в нашей королевской коллекции.

Зал взрывается бурной овацией, ученики и учителя хлопают в ладоши, топают и свистят, благодаря ее за щедрость. Ей это явно по вкусу, как и королю, который подходит и берет у нее микрофон.

Глядя на него, я замечаю, что он почти так же высок, как Джексон и Хадсон, и, вероятно, так же мускулист, хотя под его ярко-синим костюмом-тройкой трудно разглядеть, так ли это. Но на этом их сходство заканчивается. Да, свои голубые глаза Хадсон унаследовал от отца, но, хотя у них одинаковый оттенок, они совершенно различны. У Хадсона они теплые, живые, в них светятся юмор и ум, даже когда он злится на меня, а глаза Сайруса, хотя они не менее живые, постоянно бегают, постоянно наблюдают, в них читается расчет.

Все в Сайрусе буквально кричит о том, что он обладает таким же чутьем на эффекты, как и его жена. Но в отличие от Далилы, которая умеет заводить аудиторию, он предпочитает просто наслаждаться поклонением других. Понять его куда легче, чем ее. Даже если бы я не увидела вчера тягостное воспоминание Хадсона, мне все равно было бы ясно, что Сайрус – законченный нарцисс, которого интересуют только власть и престиж.

Он готов превратить своего собственного сына в самое опасное оружие, которое когда-либо видел мир, если это будет означать, что другие будут преклоняться перед ним еще больше.

Далила восхищает меня, хотя я и отказываюсь ей доверять. Сайрус же вызывает у меня только отвращение.

Я перевожу взгляд на Хадсона, беспокоясь о том, что он может сейчас чувствовать, о чем думать. Но вид у него такой безразличный, словно он смотрит по телевизору рекламный ролик, превозносящий какую-то марку кухонной утвари или что-то еще, столь же бесполезное для вампира.

Я снова переключаюсь на Сайруса – который схож с коброй, поскольку с него тоже не стоит спускать глаз дольше чем на секунду или две, – как раз в тот момент, когда он начинает говорить. И одновременно кладу руку на подлокотник, так, чтобы мой мизинец почти касался мизинца Хадсона.

Но не совсем.

– Мы приготовили для вас невероятный приз. – Он расхаживает по сцене с таким видом, будто она принадлежит ему, и его британский выговор придает его речи видимость утонченности, хотя на самом деле в ней нет каких-либо изысков. Внезапно он делает паузу и обводит аудиторию рукой. – Как вам известно, кровяной камень – это чрезвычайно редкий и мощный магический предмет. Но я хочу сообщить вам маленький секрет. Этот кровяной камень не обычный, он – совершено особенный! – От этих слов все затаивают дыхание, и он это знает. И даже подмигивает Далиле, прежде чем продолжить. – Как сказала моя жена, королева Далила, этот кровяной камень был подарен семейству Лорд нами и взят из нашей личной королевской коллекции. Это поистине бесценный приз для команды – победителя турнира, ибо… – он снова делает паузу, аудитория снова взрывается овацией, при этом с его лица ни на миг не сходит широкая улыбка, – ибо этот кровяной камень – самый мощный из всех, которые когда-либо существовали.

Он подается вперед, обхватывает микрофон обеими руками, и его тон становится печальным.

– Как вы все знаете, год и четыре месяца назад мы потеряли нашего первенца. О Хадсоне можно было много чего сказать – он, конечно же, был заблудшим молодым человеком, но вместе с тем он был отрадой жизни своей матушки и моей. А также самым сильным вампиром, который когда-либо рождался на земле.

Он улыбается мягкой улыбкой, словно с нежностью вспоминая своего сына. Но я уже видела настоящего Сайруса. Он вовсе не гордится своим сыном, он гордится тем, что Хадсона породил он сам.

– Я и сейчас помню, как он в первый раз воспользовался своим даром убеждения, чтобы уговорить работников нашей кухни подменить мою вечернюю порцию крови на энергетик. – Он смеется и качает головой с видом любящего отца, вспоминающего проделки своего ребенка, и аудитория смеется, как он и хотел.

Во время всего этого выступления Хадсон сидит пугающе неподвижно, и у меня создается впечатление, что своей аудитории Сайрус поведал не все.

– Что, тогда ему было не так весело, как он намекает сейчас? – предполагаю я.

Хадсон фыркает.

– Определенно. Он тогда на месяц запретил мне пить кровь.

Я потрясенно выдыхаю:

– Он месяц морил тебя голодом?

Он не спускает глаз со своего отца.

– Это пустяки. Мы бессмертны, так что мне не грозила голодная смерть. Это просто было не очень приятно.

Я безотчетным движением кладу свою ладонь на его руку, но он вздрагивает и отдергивает ее. Затем складывает руки на груди, будто закрываясь.

И я его не виню, ведь его отец настоящее чудовище.

Сайрус между тем с удовольствием продолжает:

– Когда Хадсон появился на свет, мы поняли, что он особенный. Поэтому мы сохранили его кровь для вечности, сделав из нее кровяной камень – тот самый, который Лорды пожертвовали для турнира этого года.

Он снова делает паузу, подняв руки и ожидая овации. Часть аудитории аплодирует и свистит в ответ на его слова, но другие горбятся в своих креслах, пытаются превратиться в невидимок, словно боясь привлечь его внимание или внимание его покойного сына. Я ожидаю, что это приведет его в ярость, но Сайрус только замолкает опять, выпрямляется в полный рост и упивается как их преклонением, так и их ужасом. Похоже, ему все равно, какого рода внимание он привлекает, главное, чтобы этого самого внимания было много. И мне кажется, что это самое дикое и ужасное, что я когда-либо видела.

– Разве есть лучший способ отметить этот великолепный турнир? – продолжает Сайрус. – А также, разумеется, поприветствовать нового члена нашего сообщества – первую горгулью, родившуюся более чем за тысячу лет. Пару моего сына и племянницу нашего замечательного директора. Как же нам повезло, что мы стали свидетелями такого чуда. Мне не терпится познакомиться с нашей молодой Грейс.

Если прежде Хадсон был неподвижен, сейчас он резко вскидывается, все в нем восстает против того, что сказал Сайрус, особенно когда все вокруг начинают искать меня глазами.

– Пригнись, Грейс, – шепчет он. – Натяни мантию на лицо. Я не хочу, чтобы он тебя увидел.

– Если я натяну мантию на лицо, я привлеку к себе больше внимания, чем если буду сидеть, как сижу, – отвечаю я. – Успокойся и остынь. Собрание уже почти закончилось.

На сцене Сайрус представляет всем Нури и Эйдена Монтгомери, мужа и жену разных рас, и я с некоторым удивлением понимаю, что это родители Флинта. А также ведьму и ведьмака Имоджен и Линдена Чой и человековолков Анджелу и Уиллоу Мартинес.

Глядя на восьмерых человек на сцене, я впервые осознаю, что каждого из них сопровождает его пара.

– Я и забыла, что в Круге могут состоять только сопряженные пары, – шепчу я Хадсону. – Не могу вспомнить – это что, такой закон?

– В общем, да, – раздраженно отвечает он. – Чтобы войти в этот совет, сопряжение не нужно, но ты должен пройти Испытание, а пройти его в одиночку невозможно. И поскольку единственный, кто может помочь тебе в прохождении Испытания, – это твоя пара, то… вот тебе и замкнутый круг.

– Все пары, состоящие в Круге, сопряжены.

– Вот именно. А если вы двое входите в Круг, а затем твоя пара погибает, то ты остаешься в его составе еще год до тех пор, пока в борьбу за ваши места не вступает другая сопряженная пара.

У меня есть еще вопросы, но Сайрус завершает собрание, а Хадсон настойчиво твердит, чтобы я «убиралась, пока цела». Я по-прежнему считаю, что он перегибает палку, во всяком случае, пока Сайрус не говорит:

– Спасибо вам всем за то, что пришли. Хорошего дня. И Грейс Фостер, не могла бы ты пройти на сцену на несколько минут? Нам действительно не терпится познакомиться с тобой.

Хадсон ругается, а я застываю, что являет собой не очень-то сильную стратегию, если учесть, что король только что практически приказал мне подняться на сцену.

– Что мне делать? – спрашиваю я Хадсона, когда прихожу в себя.

– Встань, выйди и не возвращайся, – говорит он мне.

– Ты в этом уверен? – Но я следую его указаниям и вливаюсь в толпу учеников, идущих к дверям.

– Вполне уверен, – подтверждает он. – Пустой зал, пока все остальные будут на уроках, это отнюдь не лучшее место для того, чтобы оказаться лицом к лицу с моим отцом. А теперь иди, иди, иди.

И я иду, направляясь к одной из дверей зала. Перед тем, как я дохожу до нее, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что делает Сайрус и что он собирается предпринять, если я не покажусь.

Это неудачный ход, поскольку едва я поворачиваюсь, как наши взгляды встречаются. И по его глазам я вижу, что он меня узнал и понял, что я намеренно не следую его указаниям.

Я ожидаю, что он придет в ярость и прикажет мне явиться к нему, но вместо этого он просто наклоняет голову, словно говоря: «Ладно, как хочешь», и у меня стынет кровь в жилах. Потому что в его глазах я вижу не приятие, а хитрость и коварство.

И мне впервые начинает казаться, что Хадсон может быть прав. Возможно, я и впрямь не имею понятия о том, с чем я имею дело.

Глава 73. Живи и дай любить другим

Следующие два дня я провожу, посещая уроки, избегая короля и королеву вампиров, тренируясь вместе с моей командой для участия в турнире и пытаясь выкроить немного времени для общения с Джексоном, которого, как оказалось, так же напрягает перспектива моей встречи с его родителями, как и его брата, в основном потому, что он не желает, чтобы я имела хоть какие-то отношения с его матерью.

И должна признать, что меня саму немного напрягает тот факт, что психика одного из братьев была травмирована одним их родителем, а психика другого – другим. Какими же надо быть чудовищами, если нереально крутые сыновья этой пары считают каждого из них если не дьяволом, то, во всяком случае, его ближайшим приспешником?

Пока что Джексон отделывался от своих родителей, ссылаясь на ужасно плотное расписание наших игровых тренировок (что, в общем-то, не так уж далеко от истины), но это оправдание не может работать вечно, и я не представляю, что будет, когда турнир завершится.

Когда наступает солнечное утро среды, дня проведения турнира, я не могу не почувствовать резкий холод, наполняющий воздух. На крытом стадионе это, разумеется, будет неважно, поскольку там климат-контроль, но, похоже, мир предостерегает меня, чтобы сегодня я не вставала с постели.

Я встаю рано, слишком нервничая из-за того, что необходимо выиграть предстоящие игры и заполучить кровяной камень, чтобы продолжать спокойно спать, хотя для Мэйси и Джексона это не проблема. Явиться на стадион нам нужно только в десять часов, но я знаю: если я три часа буду сидеть в комнате и пялиться на мою спящую кузину, зацикливаясь на мысли о нашем возможном проигрыше, то, в конце концов, просто начну биться головой о стену.

Рядом нет даже Хадсона, который мог бы отвлечь меня от моих тревог, поскольку он сказал, что ему надо кое-что сделать и его не будет несколько часов, но к началу турнира он вернется. Я спросила, как он вообще может отлучиться, раз уж он застрял в моей голове, но не успела я закончить вопрос, как он уже исчез. Просто жуть…

А потому, напялив несколько слоев одежды и оставив Мэйси записку – я не рискнула писать ей сообщение, поскольку не хотела ее будить, – я беру йогурт и пару батончиков мюсли и направляюсь на стадион.

Честно говоря, я не знаю, что собираюсь там делать – разве что еще потренируюсь летать и похожу по полю, чтобы лучше освоиться. Идя на стадион, я полагала, что, по меньшей мере, час буду там одна, но, войдя в одни из его богато украшенных дверей и пройдя по извилистому коридору, ведущему к трибунам, я понимаю, что не тут-то было. На огромном поле полно игроков – их тут по меньшей мере десять или пятнадцать – и среди них находится Флинт.

Выходит, в нашей команде не только я не нахожу себе места от волнения.

Он стоит ко мне спиной, но я везде узнаю его прическу «афро» и широкие плечи – и на нем к тому же надета одна из тех ярких, разноцветных фуфаек, которые Мэйси раздобыла для нас всех, чтобы на поле мы выглядели одинаково. Я почти ничего не знаю об остальных командах, с которыми нам предстоит состязаться, но ручаюсь, что ни у одной из них нет таких фуфаек такой расцветки – напоминающей одну из моих любимых картин Кандинского.

Я иду дальше, дивясь тому, как стадион выглядит изнутри. Как и все в Кэтмире, он выстроен в готическом стиле – черная каменная кладка, украшенная прихотливой резьбой, стрельчатые арки – но его общая конструкция явно повторяет римский Колизей. В нем три этажа, он выстроен в виде амфитеатра, с ложами для именитых гостей и великолепными проходами. Это самый грандиозный и впечатляющий школьный стадион, который я когда-либо видела.

И он уже украшен для предстоящих игр – среди флагов Кэтмира виднеются флаги каждой из состязающихся команд.

Когда Мэйси впервые заговорила о том, что наша команда должна иметь свои флаги, я подумала, что это очень в духе моей кузины с ее любовью к яркости и веселью. И сейчас, видя наши яркие, разноцветные флаги, соседствующие с более темными и скучными флагами других команд, я не могу не восхищаться ее умением всегда быть на высоте.

Если бы этим занималась не она, а мы, остальные, вряд ли бы на арене появился хоть один флаг, Мэйси же добилась того, что их тут сотни. И хотя это, возможно, и нелепо, их вид и многочисленность делают свое дело – меня охватывают радостное волнение и еще большая гордость за нашу команду.

И я верю, что мы, может быть, в самом деле сумеем победить.

Желая спуститься на огромное овальное игровое поле, чтобы размяться и потренироваться, я выхожу обратно в коридор и иду к тем из дверей, которые расположены ближе всего к Флинту. Он все еще разминается, так что, возможно, мы сможем продолжить разминку вместе.

Я собираюсь подобраться к нему незаметно, но не успеваю я приблизиться и на десять футов, как он поворачивается и с ухмылкой говорит:

– Привет.

– Что, к дракону не подкрадешься, да?

– Недаром есть поговорка «Слух как у дракона», – отвечает он.