Искушение Вульф Трейси
Я ожидала, что этот бунт на корабле выведет его из себя, но вместо этого он едва заметно улыбается, окидывая меня взглядом. Он не говорит ни слова, не пытается подойти ко мне еще ближе, но мне все равно здорово не по себе, когда он поднимает глаза с моих грязных ботинок на мое лицо.
Может быть, мне все-таки следовало отступить – лучше всего на соседнюю гору. Но сейчас уже слишком поздно, потому что это будет выглядеть как бегство, а доставлять ему такое удовольствие я не хочу… как не хочу признавать его власть. Внезапно вся арена начинает ходить ходуном, затем подземные толчки стихают.
– Итак, ты это сделала, – говорит он, выгнув бровь и водя указательным пальцем по нижней губе, как делают некоторые мужчины, когда им кажется, что перед ними легкая добыча.
Ну уж нет.
– Да, сделала, – отвечаю я, презрительно кривя губы, хотя все мои инстинкты кричат мне бежать отсюда со всех ног, поскольку на меня нацелился беспощадный хищник. – А теперь я уйду.
Я пытаюсь пройти мимо него, но он хватает меня за локоть.
Арена опять начинает ходить ходуном, и я смотрю на моих друзей, на напряженные лица Джексона и Хадсона, и понимаю, что это из-за Джексона. Он пытается разрушить защитный купол, воздвигнутый отцом.
Земля сотрясается снова, и Сайрус переминается с ноги на ногу, отпускает мою руку и снова сжимает ее. Я готовлюсь к боли, но его пожатие остается легким, когда он наклоняется и шепчет мне на ухо:
– Не думаешь же ты, что я позволю тебе уйти, верно, Грейс?
– Думаю, у вас нет выбора, – говорю я. – Я сыграла в вашу никчемную игру и выиграла. А теперь я ухожу. С этой арены. От вас. От всего.
Я пытаюсь вырвать локоть, но его хватка становится крепкой, и я ничего не могу поделать, поскольку меня одолевает такая неимоверная усталость, что я вся дрожу и едва могу устоять на ногах.
– Думаешь, я не знаю, что ты сплутовала?
– Думаете, мне не все равно, что вы думаете? – парирую я.
– Это Испытание подготовил я сам. Ты ни при каких обстоятельствах не могла пройти его в одиночку. – С каждым сказанным шепотом словом его пальцы стискивают мой локоть все сильнее.
Я не морщусь, не отшатываюсь, хотя боль от его хватки ощутимее с каждой секундой. Вместо этого я улыбаюсь и отвечаю:
– Как интересно, что вы сочли нужным измыслить самое трудное из возможных Испытаний для девушки, которая наполовину человек и которая узнала о своей силе всего две недели назад. Вам не кажется, что это чересчур?
– Ты станешь утверждать, что ты не жульничала? – спрашивает он.
– А вы станете утверждать, что вы не жульничали? – парирую я.
Потому что, строго говоря, я, наверное, немного сжульничала – использовала силу Хадсона, хотя помогать друг другу могут только те пары, которые сопряжены.
Но это пустяк по сравнению с тем, что сделали они, чтобы обеспечить мое поражение. Они намеренно разорвали мои узы сопряжения за несколько минут до того, как я вышла на арену. Лишили меня пары не только на время этой никчемной игры, но и на всю оставшуюся жизнь.
Они сломали меня… и Джексона.
И теперь Сайрус воображает, будто ему можно просто так спуститься сюда и заявить, что я сжульничала? Ну уж нет.
– Ты думаешь, теперь ты получишь место в Круге, девчонка? – рычит он, хотя выражение его лица остается неизменным – как и хватка на моем локте. – Ни за что. Больше ни одна горгулья не станет его членом. Пока я король, этому не бывать. Только не после того, что они сделали.
Я не знаю, что он имеет в виду, и знать не хочу. И, возможно, не захочу никогда. А потому рычу в ответ:
– Мне плевать на ваш Круг. И всегда было плевать. – Я сыта по горло им, сыта по горло всем этим чертовым сверхъестественным миром, его дикими правилами и борьбой за власть. – Может, вам и вашим дружкам лучше собрать свои манатки и отправиться домой? Здесь вам никто не рад.
– Не тебе указывать мне, что делать. – Он начинает ходить кругами за моей спиной, и я чувствую – сейчас что-то будет.
Но я не отступлю перед этим человеком. Я не могу. И не хочу. Вместо этого я решаю превратиться в горгулью и тянусь к блестящей платиновой нити, которая уже несколько дней оберегает меня.
– Не тебе командовать мной, – продолжает он.
Я поворачиваюсь, чтобы наблюдать за его движениями. Хотя я не желаю перед ним отступать, это вовсе не значит, что я выпущу его из виду – особенно когда он так близко.
– И не тебе приказывать мне, Сайрус. – Я нарочно обращаюсь к нему по имени, желая взбесить.
Это срабатывает, и тон его становится еще более ледяным:
– Ты же понимаешь, что оба мы не можем победить, не так ли, Грейс?
Я бы порадовалась тому, что мне удалось разозлить его, но в его тоне есть нечто, говорящее мне, что я переборщила. Я настораживаюсь еще больше и тяну за платиновую нить. Я начинаю менять обличье, хотя я измучена, а превращение в горгулью еще больше истощит мои силы. И из-за того, что я сейчас как выжатый лимон, моя горгулья стала совсем нерасторопной.
И тут Сайрус бросается на меня, и его блестящие клыки вонзаются в мою шею прямо над сонной артерией.
Глава 122. Не надо так завидовать
Я кричу, потому что мир полностью слетает с катушек, земля дрожит, словно стадион вот-вот расколется на куски. И я кричу опять.
Я ничего не могу с этим поделать. Боль такая острая, так не похожа на то, что я чувствовала, когда меня кусал Джексон, что я едва могу разобрать, что происходит.
– Прекрати! – кричу я и, отталкивая Сайруса, отчаянно пытаюсь завершить превращение из человека в горгулью.
Но я не могу изменить обличье, поскольку мое тело уже не подчиняется мне, и боль стреляет в руки, делает ватными ноги и обращает мою кровь в жидкий огонь.
О боже, как больно. Как больно.
Мои глаза наполняются слезами, но я смаргиваю их. Сайрус уже оторвался от меня – как же такое возможно, если боль внутри становится только острее.
И тут меня осеняет. В отличие от Джексона он не пил мою кровь. Сайрус только укусил меня, и это его укус причиняет мне такую невыносимую, обжигающую боль.
Яд.
Сайрус поворачивается к зрителям на трибунах и, раскинув руки, ревет:
– Эта горгулья призналась, что она сплутовала. А наказание за плутовство во время Испытания – смерть, не так ли? – Похоже, он держит всю арену в своих руках. – Как она посмела посягнуть на наши традиции, на наши законы? Она не одна из нас и никогда не станет своей в нашем мире.
Он поворачивается ко мне, и вдруг раздается оглушительный звук, как будто что-то лопнуло. Шум с трибун сразу становится намного громче, хотя земля и перестала ходить ходуном. «Это хорошо», – думаю я, чувствуя, как все внутри меня начинает выключаться, как подгибаются мои ноги.
Я готовлюсь к удару о землю и к тому, что сделает Сайрус, когда я упаду. Но я не успеваю упасть, потому что меня подхватывает Хадсон, который оказался на поле так же стремительно, как Сайрус вонзил зубы в мою шею.
Сайрус уже уходит, бросив меня, словно мусор. Я смотрю, как он важно шествует прочь. Неужели никто не бросит ему вызов? Как же наивно с моей стороны было воображать, будто я могу ему противостоять. Я, маленькая полугоргулья-получеловек.
Хадсон поднимает меня на руки, лицо его искажено такой яростью и таким страхом, каких я не видела у него никогда.
– Грейс! – хрипло кричит он. – Грейс, держись!
Сейчас в нем нет ни следа отчужденности, ни капли язвительности или сарказма. И сквозь боль я вдруг осознаю, что в этот момент я, возможно, впервые вижу настоящего Хадсона – такого, какой он есть на самом деле. И мне нравится то, что я вижу. А из-за слез… его голубые глаза кажутся еще глубже.
Я поднимаю руку и смахиваю его слезы.
– Перестань, тут нет ничего страшного, – говорю я ему, хотя и знаю, что это не так. – Не надо.
Я понимаю, что дело дрянь, понимаю даже без его слез. И не удивляюсь, чувствуя, как боль и жжение распространяются по всему телу. Но отсутствие удивления не значит, что я не огорчена. Мне так хотелось узнать его получше теперь, когда он уже не находится в моей голове.
Мне хотелось сделать множество вещей.
Я смотрю на Джексона и Мэйси, спешащих ко мне. Они уже пробежали половину поля, но Джексон бежит с трудом – я даже представить не могу, каких усилий ему стоило разрушить защитный купол над ареной в нынешнем его состоянии полного истощения.
Как бы мне хотелось оказаться рядом с ним, обнять его еще раз. Но я уже чувствую холод, и теперь, когда волшебный купол исчез, на меня падают снег с дождем, а яд Сайруса проникает все глубже и глубже.
– Грейс, посмотри на меня, – говорит Хадсон, и в голосе его звучит такое острое волнение, какого я не слышала прежде. – Посмотри на меня.
Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него, гадая, сколько еще времени пройдет, прежде чем яд убьет меня. Все так болит. Я едва могу думать, едва могу дышать.
– Тебе надо держаться, – шепчет Хадсон. – Мы можем это исправить – я знаю, что можем. Просто продержись еще немного, не оставляй меня.
– Вечный укус, – шепчу я ему. Я знаю, в чем дело. Знаю, что он лжет. Потому что никто не может выжить после вечного укуса Сайруса – даже горгульи. Это доказала история.
– К черту вечный укус, – отвечает он. – Пока я жив, ты не умрешь, Грейс.
Это смешно, но я не смеюсь – мне слишком больно.
– Вряд ли даже ты можешь этому помешать.
– Ты понятия не имеешь, что я могу сделать.
– Да, кстати… Думаю, у меня есть нечто, принадлежащее тебе, – шепчу я.
Мое тело разрывает еще один приступ боли, такой сильной, что я едва не теряю сознание. Сквозь туман я слышу, как Хадсон кричит на меня, просит меня, хотя не понимаю почему. Он чего-то хочет от меня… кажется, чтобы я не умирала. Да, я тоже не хочу умирать. Но раз уж я умру, я, по крайней мере, ему должна дать шанс на новую жизнь.
Когда боль наконец отступает, я накрываю ладонью его щеку, а затем нахожу внутри себя ярко-синюю нить, которой не было там прежде – она находится на самом верху, над всеми остальными, как будто только и ждала этого момента.
Что ж, возможно, так оно и есть. Наверняка Хадсон куда лучше меня знает, что делать со своей магической силой. Из последних сил я обхватываю синюю нить и направляю его силу обратно к нему.
Ее много, я и представить себе не могла, что обладать такой неимоверной силой может один человек. Я видела силу Джексона, чувствовала ее благодаря узам сопряжения, и она была огромна. Но эта сила… она беспредельна.
Она продолжает перетекать от меня к нему бесконечно долго. С каждой секундой глаза Хадсона блестят все ярче, его губы шевелятся, но я не могу разобрать слов из-за того, что в моих ушах ревет поток силы, покидающей меня и возвращающейся к нему, пока я наконец не чувствую, что я пуста. Последние остатки Хадсона ушли из меня, и теперь я осталась одна, окончательно и бесповоротно.
Что, в общем-то, логично. Думаю, когда приходит время умирать, каждый умирает в одиночку.
– Прости, – говорю я, и на глазах моих снова выступают слезы и смешиваются с дождем. – Мне следовало…
– Ты, – с едва сдерживаемой яростью говорит Сайрус, глядя на своего сына, которого он потерял недавно. – Откуда здесь ты?
Должно быть, кто-то донес ему, что Хадсон здесь, рядом со мной, и он вернулся, чтобы увидеть его. Хоть бы он ушел. У меня остается всего несколько минут, и мне хочется провести их с Хадсоном.
– Не все ли равно? – отвечает Хадсон. – Тебе пришлось бы заплатить за это в любом случае, независимо от того, здесь я или нет.
– Она сплутовала. Правила четко говорят, что только твоя пара может помочь тебе пройти Испытание, а у нее нет пары. Коул позаботился об эт…
Сердце замирает в моей груди, и меня охватывают ярость и печаль. Сайрус знал, что задумал Коул, – более того, возможно, именно он и надоумил на это вожака человековолков.
Мне хочется что-то сказать Сайрусу, разоблачить его злодейства, но у меня уже нет сил бороться. Мне с огромным трудом удается просто наблюдать за тем, что происходит передо мной, не говоря уже о том, чтобы спорить. К тому же это не имеет значения – что сделано, то сделано, и, даже если я заставлю его признаться, это все равно ничего не изменит. Так что я желаю одного: чтобы он ушел и я смогла умереть спокойно.
Хадсон тоже не спорит, только неотрывно смотрит на своего отца с непроницаемым лицом и горящими глазами, и видно, что Сайрусу становится не по себе, он бледнеет, начинает переминаться с ноги на ногу. Но он все равно продолжает фанфаронить и распускать хвост.
– Ты знаешь правила, – изрекает он. – Она сплутовала.
– Она не плутовала, – возражает Хадсон. И секунду или две оба молчат. – И я найду способ исцелить ее. Когда-нибудь она будет управлять Кругом.
На лице Сайруса отражается паника, он смотрит то на Хадсона, то на меня.
– Горгулья никогда не будет управлять Кругом, – говорит он. – Даже просто говоря об этом, ты можешь навлечь геноцид на таких, как мы.
– Это твоя каверза, твоя уловка. Своим людям это принес ты, – парирует Хадсон. – И многим другим. К тому же скоро ты будешь слишком занят попытками заживиться, чтобы беспокоиться о том, кто состоит в Круге, а кто нет.
– Заживиться? Я не…
Хадсон прерывает его взмахом руки.
И Сайрус вдруг истошно вопит от боли – и растворяется у меня на глазах.
Глава 123. Все рушится с треском
– Что это было? – шепчу я, одновременно желая и посмотреть на то, что происходит с Сайрусом, и закрыть глаза, опустив голову на грудь Хадсону.
Желание закрыть глаза побеждает, в основном, потому, что я неимоверно устала и у меня все болит. Но также потому, что то, что я сейчас наблюдала – как тело Сайруса схлопнулось, – вероятно, самая чудовищная вещь из всех, что мне приходилось видеть.
– Ничего такого, о чем бы тебе стоило беспокоиться. Кости этого ублюдка регенерируют… в конце концов, – тихо отвечает Хадсон и приглаживает волосы вокруг моего лица. Но, когда я кладу голову ему на грудь и пытаюсь отгородиться от нестерпимой боли, он твердо говорит: – Не засыпай, Грейс.
– Вряд ли укусы вампиров работают так же, как сотрясение мозга. – Я с трудом выдавливаю из себя каждое слово, пытаясь пошутить, чтобы в последний раз увидеть улыбку на лице Хадсона.
– Да, из-за этого я и беспокоюсь, – шутит он в ответ, неся меня по полю. – Как бы ты не заработала сотрясение мозга.
Джексон и Мэйси наконец добираются до нас, и Джексон требует:
– Отдай ее мне.
Но Хадсон даже не смотрит на него. Он не переносится, а просто, широко шагая, идет дальше.
И говорит только одно:
– Заставь всех покинуть эту арену.
Не знаю, следует ли Джексон указанию Хадсона, но гул голосов стихает. Теперь он начал отдаляться. Хотя, возможно, все дело в действии яда на мой организм.
– Грейс, держись, – просит Мэйси, и в голосе ее слышатся слезы. – Мы придумаем, как тебе помочь. Должно же быть какое-то заклинание, ритуал, должно быть хоть что-то. Мой отец сейчас разговаривает с ведьмами и вампирами, которые работают в школе. Они пытаются найти способ…
Она замолкает, не желая произнести то, о чем думаем мы все – что ни заклинание, ни магический ритуал мне не помогут. Сайрус слишком силен, действие его укуса необратимо. Они могут искать сколько угодно, но если то, что Хадсон рассказывал мне о своем отце, правда, они ничего не найдут.
Как бы мне ни хотелось, чтобы это было не так, чтобы это оказалось неправдой, боль, растекающаяся сейчас по моему телу, говорит об обратном.
Но как же тяжело видеть Мэйси такой безутешной, ее лицо искажено, по нему текут слезы, и она даже не пытается их вытирать.
– Все нормально, – утешаю ее я, потому что кто-то же должен ее утешить. – С тобой все будет хорошо. – Я провожу пальцами по ее предплечью – только до него я и могу достать.
– Куда ты идешь? – спрашивает Джексон. – Куда ты несешь ее?
– У меня есть одна мысль, – сквозь стиснутые зубы отвечает Хадсон, не переставая быстро шагать, и сжимает меня все крепче. – Это может не сработать, но это лучше, чем просто сидеть и ждать, когда она умрет.
Остальные морщатся, но я рада, что кто-то наконец сказал это вслух. Я умру.
– Какая мысль? – шепчет Мэйси.
Хадсон не слушает ее. Он охвачен яростью, в нем бушует гнев. Не знаю, понимают ли это остальные – его лицо остается совершенно бесстрастным. Но я чувствую это по тому, как он держит меня. Вижу по тому, как сжаты его зубы. Слышу по его неровному дыханию и слишком частому биению сердца.
– Все нормально, – говорю я, но в этот миг меня накрывает волна еще более ужасной боли, и я невольно выгибаюсь у него на руках. Я изо всех сил зажмуриваю глаза, стискиваю зубы и сжимаю кулаки, пытаясь сдержать крик.
– Ничего не нормально, – рычит он, когда мы наконец выходим из дверей стадиона.
В ту же секунду за нашими спинами слышится громовой треск.
Мэйси шумно втягивает в себя воздух, ее лицо бледнеет. А затем здание начинает рушиться. Поверх плеча Хадсона я вижу, как стадион – камни, металл, стекло и дерево – разваливается на куски.
– Что это? – верещит Мэйси. – Джексон, что ты творишь?
Но Джексон так же мертвенно-бледен, как и она.
– Это не я.
Ты понятия не имеешь, что такое настоящая сила.
Я вспоминаю эти слова Хадсона и тот момент, когда я возвращала ему его силу – и когда мне стало ясно, насколько она огромна.
Настолько, что он одним взмахом руки обратил кости своего отца в пыль.
Настолько, чтобы одной лишь силой мысли разрушить весь школьный стадион.
Настолько, что он может сделать все, что хочет и когда хочет.
И, судя по судорожному вдоху Джексона, он тоже это знает. А значит, ему также известно, что Хадсон говорил мне правду с самого начала. Потому что, если бы он в самом деле был серьезно настроен на массовые убийства и геноцид, как считал Джексон около двух лет назад, то это бы уже произошло. Хадсон совершил бы это щелчком пальцев, одним взмахом руки – и никто не смог бы его остановить. Джексон узнал бы об этом только после того, как это уже стало бы историей.
Потому что именно такой силой обладает Хадсон.
Из стадиона с криками выбегают зрители, и он продолжает разрушаться, огромные куски обшивки и купола взрываются, не долетая до земли. Кресла с верхних трибун, куски крыши, обломки стен – все это рассыпается в пыль, которая, не причиняя никому вреда, падает на снег.
Я понимаю, что делает Хадсон, чувствую исходящий от него гнев. Он хочет смести арену, с трибун которой зрители, удобно устроившись, смотрели, как Коул пытается убить меня. Как Сайрус убивает меня. И ничего не сделали. Но он не причиняет им вреда. Мне даже нет нужды смотреть, чтобы убедиться, что это именно так. Однако он определенно хочет их напугать, и, если честно, я бы не погрешила против истины, если бы сказала, что в какой-то мере они это заслужили.
Какая же сила нужна для того, чтобы разрушить стадион, но никого при этом не ранить и не убить. И какой железный контроль. Я улыбаюсь. Его отец считал, что он не имеет контроля над своей силой, но это не так. Сайрус понял бы это, если бы уделял больше внимания сыну. Тот день в воспоминании Хадсона… тогда он сокрушил все, что было в комнате, кроме своего отца.
Что же еще может сделать Хадсон?
Я уже побывал мертвым. Ну, вроде того.
Вроде того? Что это значит?
Это значит, что многое из того, во что я верила последние несколько недель, последние несколько месяцев, было неправдой.
Это значит, что многое из того, в чем я обвиняла Хадсона, не было его виной – а может быть, этого вообще не происходило. И оттого, что он несколько раз пытался мне это сказать, мне становится еще хуже.
– Почему ты мне не сказал? – спрашиваю я, пока он идет от стадиона к лесу, из которого мы вышли меньше двух часов назад.
Этот лес кажется мне сюрреалистичным. Здесь все так изменилось. И осталось таким неизменным. Теперь боль достигла уровня, который погружает меня в пограничное состояние между жизнью и смертью. Сознание мутится, отделяется от тела, и я почти перестаю ощущать мучения, теперь я вижу только одно – Хадсона. Этот момент. Последние слова, которыми мы обменяемся в жизни. И я хочу, чтобы он знал. Знал, что теперь я вижу все. Вижу его.
– Сказал что? – спрашивает он. – Почему не нужно приближаться к моему отцу? По-моему, мы уже несколько раз обсуждали эту тему.
– Нет, – отвечаю я, проглотив ком в горле. – Почему ты не сказал мне, какой ты хороший человек?
Он изумленно смотрит на меня, мы глядим друг другу в глаза. На секунду Хадсон останавливается, и Мэйси и Джексон спрашивают, в чем дело.
Он не отвечает им, он не говорит ничего и я тоже. Мы просто смотрим друг на друга, и между нами воцаряется странное согласие.
– Мы поговорим об этом позже, – говорит он и идет дальше.
– Не будет никакого позже, – тихо отвечаю я, – и ты сам это знаешь.
Он начинает что-то говорить, затем замолкает. Сглатывает. Начинает говорить опять и снова замолкает.
Вокруг нас начинает что-то взрываться. Я отрываю взгляд от его глаз и вижу, как вековое дерево в мгновение ока превращается в опилки.
– Хадсон… – Я касаюсь его руки, лежащей на моем бедре, и накрываю ее ладонью. – Что ты делаешь?
Он только молча качает головой. С каждым его шагом взрываются все новые и новые деревья, и лес вокруг нас превращается в ничто. Он уничтожает лесной массив в приступе всепоглощающей ярости.
– Хадсон, – шепчу я. – Пожалуйста, не надо. Ты ничего не можешь сделать.
Деревья взрываются десятками, затем он наконец останавливается посреди прогалины, которую сотворил, уничтожив сотню деревьев одной лишь силой мысли.
Один уголок его рта приподымается в насмешливой улыбке.
– Черт возьми, Грейс, твоя вера в меня, как всегда, беспредельна. – Но в его глазах нет ни капли веселья, и сейчас они кажутся не ярко-голубыми, а серыми из-за отражающейся в них бури чувств.
– Дело не в том, что я не верю в тебя, а в том, что яд твоего отца завладевает моим телом. Ты не можешь этого исправить.
Он сжимает зубы.
– Ты даже не представляешь себе, что я могу сделать. – Теперь я уже знаю, зачем он это говорит. Он пытается убедить самого себя.
– Может, и так. Зато я знаю… – На меня накатывает новая волна боли, и я судорожно втягиваю в себя воздух. Должно быть, до этого я находилась в «глазу урагана», где царит спокойствие, а теперь боль возобновилась. Мое время уже на исходе.
– Ты ничего не понимаешь, – резко бросает он, и в глазах его стоят слезы. – Но скоро поймешь.
Глава 124. Какой болезнью никто не болеет на суше?
– Отдай ее мне, – повторяет Джексон во второй или третий раз после того, как Хадсон взял меня на руки, но очевидно, что Хадсону плевать на то, чего хочет его брат.
Несколько секунд он смотрит мне в глаза, всматривается в мое лицо, пока я борюсь с болью. Я вижу, он хочет спросить, хочу ли я этого. Хочу ли я, чтобы он отдал меня Джексону.
И видно, что он готов это сделать. Одно мое слово, и он отойдет в сторону. Но я не знаю, что тогда произойдет. Две недели мы с ним едва терпели друг друга. А еще два часа назад я была сопряжена с Джексоном. Так что очевидно, что я запуталась.
Но я ничего не говорю. Не могу. Потому что сейчас я не знаю, чего хочу.
На меня накатывает еще одна волна боли, и на этот раз я не могу сдержать крик.
– Не борись с ней, – шепчет он. – Дай боли перекатиться через тебя. Прими ее в себя вместо того, чтобы бороться с ней. Это сделает следующие несколько минут легче.
Я не спорю – боль слишком велика, – но мне хочется спросить его, как я могу отдаться ей, когда мне кажется, что каждое мое нервное окончание погружено в поток лавы.
Прежде чем я успеваю ему это объяснить, он осторожно передает меня Джексону. Это похоже на возвращение домой.
Несмотря на усталость, Джексон держит меня на руках без труда, прижимает меня к своей груди на несколько секунд, и, немного отойдя от Хадсона и Мэйси, опускается на снег и кладет меня к себе на колени.
– Все хорошо, – шепчет он, гладя мои непокорные кудри. – С тобой все будет хорошо. – Но по его глазам я вижу, что он знает правду. В отличие от Хадсона Джексон понимает, что меня уже не спасти.
Ему это не нравится, но он это понимает.
Земля рядом с Хадсоном издает какой-то звук, мы все поворачиваемся и видим, как снег испаряется, и под ним образуется яма.
– Что ты делаешь? – спрашивает Мэйси. – Я думала, ты собирался помочь Грейс. Я думала…
Хадсон вскидывает ладонь, и моя кузина замирает, что одновременно нелепо, поскольку она знает, что он не причинит ей вреда, но и вполне понятно, если учесть, что она только что наблюдала, как он за десять минут обратил в пыль целый стадион и кучу деревьев.
Мерзлая земля взорвалась, но Хадсон продолжает копать все глубже, силой мысли сокрушая гранит.
– Что он делает? – шепчет Мэйси.
– Понятия не имею, – отвечает Джексон, продолжая недоуменно наблюдать за своим братом.
Я тоже этого не знаю, но понимаю, что он что-то задумал. Нельзя позволить себе надеяться, что Хадсон найдет способ спасти меня лишь затем, чтобы в последнюю секунду эти надежды были разбиты. И потому я смотрю на Джексона, который выглядит таким же измученным, как я сама.
Мне это невыносимо – и из-за него, и из-за нас. Наверное, поэтому я и пытаюсь улыбнуться и говорю:
– Расскажи мне ту шутку про пирата.
– Какую шутку? – спрашивает он, все еще глядя на то, что делает его брат.
– Ты знаешь какую, – стону я, когда меня захлестывает новая волна боли.
– Ту самую шутку про пирата, которую я когда-то попытался отколоть в коридоре? – изумленно спрашивает Джексон. – Ты хочешь услышать ее сейчас?
– Я всегда хотела узнать, в чем соль. И другого шанса узнать ее у меня, вероятно, не будет, так что…
Его темные глаза наполняются слезами.
– Не говори так. Не смей говорить так, Грейс.
– Закончи эту шутку, – настаиваю я, потому что мне невыносимо видеть боль в его глазах. Если бы я могла, я забрала бы ее у него, он и без того уже слишком много страдал. – Пожалуйста.
– Ни за что, – говорит он, хмуря брови и борясь со слезами. – Ты хочешь услышать соль этой шутки? Тогда не умирай. Держись, и я расскажу тебе ее на следующей неделе. Честное слово.
Меня накрывает еще одна волна боли, и на сей раз ее сопровождает холод, охватывающий все тело. Я едва не лишаюсь чувств. Я борюсь с этой болью, с этим холодом, пытаясь выиграть еще несколько минут, чтобы потратить их, глядя на лицо Джексона, которое я так люблю.
– Мне бы хотелось не умирать, – говорю я через секунду. – Но вряд ли это возможно.
Я поднимаю руку и глажу пальцем шрам на его щеке, который он когда-то так ненавидел и так старался скрыть.
– Ты просто будешь жить дальше, ты же это понимаешь, да?
– Не говори так. Черт возьми, Грейс, ты не можешь говорить о смерти так легко, будто речь идет о чистке зубов, и предлагать мне просто жить дальше!
– Я люблю тебя, – шепчу я, вытирая слезы, бегущие по его щекам. И так оно и есть. Может быть, сейчас я люблю его не так, как когда только прибыла в Кэтмир, а по-другому. Может быть, даже лучше.
– Пожалуйста, не покидай меня. – Этот шепот исходит из самой глубинной и самой изломанной части его души – от маленького мальчика, у которого уже отняли так много, – и это едва не сокрушает меня.
Я чуть заметно качаю головой, потому что не могу ему этого обещать. Я не хочу становиться одной из тех, кто обращается с ним так, словно он больше, чем божество, и в то же время меньше, чем человек.
И я делаю то единственное, что могу сделать в данной ситуации, то единственное, на что у нас еще есть время. Улыбаюсь ему и спрашиваю:
– Какой болезнью никто не болеет на суше?
Он просто смотрит на меня, текут секунды, и между нами висит безнадежное молчание. Он не отвечает так долго, что мне начинает казаться, что он не ответит вообще. Но затем он делает вдох и медленный-медленный выдох и говорит:
– Понятия не имею.
Ну конечно. Такие шутки не даются ему, но он все равно пошел мне навстречу. А потому я пытаюсь изобразить на лице широкую улыбку и отвечаю:
– Морской.
Джексон смеется, но его смех почти сразу же превращается в рыдание, и он утыкается лицом в изгиб между моими плечом и шеей.
– Мне так жаль, Грейс, – шепчет он, и его горячие слезы текут по моей коже.
– А мне нет. – Я зарываюсь пальцами в его шелковистые волосы. – Я никогда не пожалею о том, что нашла тебя, Джексон, хотя я и не смогла сделать так, чтобы ты пробыл со мною долго-долго, как мне бы хотелось. – Я притягиваю его к себе, прижимаюсь губами к его губам. И едва не рыдаю сама, когда он шепчет:
– Я люблю тебя.
Читать бесплатно другие книги:
