Книга утраченных имен Хармель Кристин

– Да, – снова согласилась с ней Ева и глубоко вздохнула. – Но, Анна, милая моя девочка, здесь не страна Оз.

– Я знаю, мадемуазель Моро, – сразу ответила Анна. – Но мы ведь можем себе такое представить, правда?

Ева промолчала. Конечно, девочка права – ведь именно для этого и существуют книги. Они открывают двери в другие миры, другие реальности, другую жизнь, которую мы можем прожить в нашем воображении. Но не опасно ли мечтать о чем-то почти несбыточном в подобные моменты?

– Мадемуазель Моро, – снова заговорила Анна, после того как Ева замолчала слишком надолго. – Я знаю, иногда трудно поверить в хорошее. Но скажите, ведь это же лучше, чем верить в плохое?

Ева с удивлением посмотрела на нее. Откуда у этой маленькой шестилетней девочки такие мысли?

– Анна, ты абсолютно права.

– Я хочу надеяться, – подвела итог Анна и похлопала Еву по руке – этим жестом обычно взрослые пытаются успокоить ребенка. – Я думаю, и вам нужно так поступить. Иначе станет слишком страшно, и вы ничего не сможете сделать. А эту книгу вы читали? «Дети капитана Гранта»?

Ева улыбнулась:

– Жюля Верна? Да, читала, когда была примерно в твоем возрасте.

– Хорошо. Тогда вы должны знать, что, даже если все совсем плохо, надежда все равно есть.

Ева смутно помнила, что эти дети из названия книги в конце концов нашли своего отца после долгого и изматывающего кругосветного путешествия.

– Думаю, так и есть, Анна. Так и есть.

В тот день Ева работала в церковной библиотеке одна, при свете единственной свечи. В комнату вошел отец Клеман, вид у него был мрачный.

– Эти документы нужно сделать срочно, – сказал он и передал Еве список. – Если получится, то к завтрашнему утру.

Ева посмотрела на список. Четыре имени – за последние месяцы она хорошо познакомилась с их обладателями. Она вздрогнула и замерла, когда прочитала последнее из них: Анна.

– Я думала, их будут переправлять, когда потеплеет, – тихо проговорила она и подняла глаза.

– Мы получили сведения, что немцы собираются устроить обыск в доме мадам Травер, возможно, даже завтра. Они заподозрили, что там скрывают еврейских детей.

Кровь прилила к лицу Евы.

– Но как они узнали? Кто им сказал?

Отец Клеман поджал губы.

– Это мог быть кто угодно: завистливые соседи, случайный прохожий, полицейский, который старается втереться немцам в доверие. Большинство горожан ненавидят оккупантов, но некоторые ищут способа нажиться на этом.

– Но как эти люди могли выдать детей? – Ева чувствовала, как внутри у нее все закипает. – От детей-то что немцам нужно? Какой они причинят им вред?

Отец Клеман вздохнул:

– Не в этом дело, Ева.

– Могу я хотя бы попрощаться?

– Боюсь, что нет. Если немцы следят за домом, мы не можем позволить, чтобы тебя заподозрили в какой-либо связи с детьми. Кроме того, я думаю, сегодня вечером у тебя будет много дел – документы должны быть готовы завтра на рассвете. Передать твоей матери, чтобы не ждала тебя сегодня вечером?

Ева медленно кивнула и провела пальцами по хорошо знакомому ей вымышленному имени Анны и дате ее рождения. Девочке занизили возраст – указали, что ей пять лет вместо шести с половиной.

– Кто она на самом деле?

Отец Клеман засунул руку в карман, извлек оттуда второй список и передал ей. Для них это уже стало традицией – она заносила в книгу настоящие имена детей, а потом сжигала список. Настоящие имена писались на отдельном листе на случай, если кто-нибудь вдруг обнаружит их, прежде чем они будут уничтожены.

– Первая в списке.

Ева посмотрела на имя.

– Франия Кор, – прочитала она вслух. Затем перевела взгляд на отца Клемана, слезы застилали ее глаза. – Это польское имя. Вам известно, что оно означает?

– Нет.

– «Франия» – это от слова «Франция». – Ева проглотила комок в горле. – Возможно, она родилась уже во Франции, как и я, а ее родители думали, что с таким именем девочке ничего не будет угрожать и у нее появится шанс на лучшую жизнь.

– Но мы можем дать ей этот шанс, Ева, – сказал отец Клеман. – Мы можем сделать это вместо них, сберечь ее, подарить ей будущее. – Он замолчал. – Зря я позволил тебе так привязаться к ней.

Ева смахнула слезы.

– Нет. Я даже рада, что вы так поступили. Это напоминает мне о том, ради кого я все это делаю.

Кроме того, отец Клеман уже никак не мог ей в этом помешать. С того момента, как Ева увидела маленькую девочку, она обрела в ней родственную душу, еще одну мечтательницу, которая с головой погружалась в книги в поисках себя.

– В разгар войны не следует отдавать кому-либо часть своего сердца. – Отец Клеман подождал, пока она поднимет на него глаза. – Это опасно, Ева.

Ева знала, что он имел в виду не только детей. Она подумала о Реми, которого в последнее время видела все реже, поскольку он стал выполнять различные поручения подполья.

– Мне кажется, еще опаснее вовсе этого не делать. – Со вздохом она повернулась к книжной полке у себя за спиной и достала «Книгу утраченных имен».

– Я позову Реми, – сказал отец Клеман. – Тебе понадобится помощь, чтобы подготовить все документы к сроку.

– Спасибо, – ответила Ева, и когда отец Клеман вышел, заперла за ним дверь, а потом взяла книгу и открыла ее на странице 147. На второй строчке она нарисовала маленькую черную звездочку над буквой «Ф» в слове «фарисей» и точку над буквой «р» в слове «образ». По крайней мере, на страницах этой книги маленькая Франия Кор все еще будет существовать, пускай мир и пытался стереть это имя с лица земли. И если она очутилась в стране Оз, значит, однажды ей понадобится найти дорогу домой.

Час спустя, когда Ева уже успела подготовить два первых комплекта документов, пришел Реми. Его пальто было запорошено снегом, а на плече висела сумка. Он бросил сумку в углу, снял кепку и нервно смял ее в руках.

– Как идет работа?

Ева вздохнула:

– Ночь будет долгой.

– Это точно. Чем тебе помочь?

Ева показала на имя мальчика, которого она много раз заставала за игрой в шашки, – ему было десять лет, и она слышала, как его называли Октавом. Теперь она узнала, что на самом деле его звали Йоханом, и подумала, что его родители, вероятно, приехали из Германии или Австрии, но точно невозможно было определить. Он был уже достаточно взрослым и мог сохранить тайну своего прошлого, и все же Ева добавила его в книгу; она заносила туда имена всех детей. Если во время перехода через границу его схватят или убьют, имя, по крайней мере, сохранится. И если когда-нибудь члены семьи мальчика попытаются отыскать его, она сможет хотя бы частично рассказать о том, что с ним случилось за то время, которое он провел в маленьком городе в горах.

– В последнее время ты редко сюда приходишь, – тихо сказала Ева, когда Реми стал аккуратно вносить фиктивные данные в бланки свидетельств о рождении, которыми Жозеф снабдил их в ноябре. Бланки уже почти все закончились, и Ева понимала, что в ближайшее время ей придется отыскать его и попросить принести новые.

Реми отвернулся.

– Теперь мужчины собираются в лесу, – сообщил он негромко. – Мы там тренируемся. Готовимся.

– К чему?

– К предстоящей битве.

– Но я думала, ты сопровождаешь беженцев.

Он повернулся и посмотрел на нее, его глаза были полны страдания и решимости.

– Знаю, отец Клеман считает, что в этой войне можно победить только благодаря мирному протесту. Но я с ним не согласен.

– Что ты такое говоришь? – Ева уже знала ответ и постаралась сдержать слезы, которые ей еще предстояло выплакать позже, когда она останется одна.

– Кто-то должен сражаться с немцами, Ева. Никто не будет нас спасать. Британцы оказывают нам некоторую помощь, но их ведь нет здесь, не так ли? Как и американцев. Мы сами по себе, а немцы становятся только сильнее, пока мы сидим сложа руки и тихонько подделываем документы у них под носом. Мы должны остановить их, пока не поздно, иначе нам некого будет винить, кроме самих себя, за то, что мы потеряли Францию.

– Реми, я…

Он посмотрел на Еву, но она не знала, что еще добавить. Как она могла требовать от него бездействия, если в глубине души была с ним согласна? И как объяснить, что после того, как они семь месяцев проработали вместе, рука об руку, она стала так сильно беспокоиться о нем? Она успела многое о нем узнать: о его чувстве юмора, о том, как он гордится своими умениями, а также о его неуверенности, которую он старался спрятать за циничным поведением. Но ведь она не должна была испытывать к нему особых чувств, правда? Они не давали друг другу никаких обещаний, не приносили клятв. Вот она ничего и не сказала. Он также молчал.

– Ева, со мной все будет хорошо, – наконец проговорил он. – Как всегда. Я умею находить выход из любой ситуации, помнишь?

– Реми, я очень боюсь, что в конечном счете это уже не будет иметь значения.

Он не ответил, и следующие несколько часов они работали молча; Ева аккуратно наносила на ролик нужные изображения, а Реми старательно заполнял бланки, воспроизводя каракули опытного клерка. Она оставила малышку Анну, точнее Франию Кор, напоследок. И когда Ева забрала у Реми ее документы, попросив, чтобы он дал ей возможность заполнить их самой, по ее щеке покатилась слеза. Ева отвернулась, но было уже поздно, – Реми заметил это и медленно, с нежностью, которая удивила ее, протянул руку и осторожно стер слезинку большим пальцем.

Он задержал указательный палец у нее под подбородком, Ева подняла на него глаза – его лицо оказалось совсем близко. Сквозь темное окно уже начали пробиваться первые лучи рассвета, скоро должен был вернуться отец Клеман, чтобы забрать бумаги и отправить детей в путь. Но время как будто застыло, как свисающая с карниза сосулька, и, когда Реми наклонился, чтобы поцеловать ее, она поняла, что именно этого и ждала.

Реми притянул ее к себе, и она крепко прижалась к его телу. Ее плавные изгибы и его сильные грудные мышцы соединились словно фрагменты пазла, о существовании которого она никогда и помыслить не могла. Его поцелуи пробудили в ней невероятное ощущение, будто он всегда знал ее, возможно, даже лучше, чем она сама. Его пальцы запутались в ее волосах, а затем стали исследовать ее тело: сначала застенчиво и робко, а затем все более уверенно.

Никто еще никогда не целовал Еву с таким пониманием ее души и тела. Всю жизнь она старалась вести себя пристойно и быть сдержанной, хотела, чтобы родители гордились ею, и чувствовала себя виноватой из-за того, что несколько раз целовалась с хорошими еврейскими мальчиками из школы. Но она никогда не позволяла себе ничего большего. Теперь же, когда Реми, сжав ее бедра, приподнял ее и уложил на стол, за которым они работали, она желала только одного: почувствовать прикосновение его кожи, быть как можно ближе к нему.

Внезапно он остановился и резко отпрянул назад, оставив ее там одну. Она была полностью одета, ее щеки горели, а тело было охвачено огнем.

– Я… мы не можем, – пробормотал он, а затем отвернулся и заправил рубашку.

– Но… – прошептала она в растерянности. Неужели она сделала что-то не так? Возможно, ее неопытность была слишком очевидной?

– Дело не в тебе, – ответил он на ее незаданный вопрос. Он все еще не смотрел на нее, но, когда она села и пригладила растрепанные волосы, ей показалось, что он заметил, с каким трудом она сдерживает слезы.

– А в чем же?..

– Я… я не могу вот так воспользоваться ситуацией, – проговорил он, глядя себе под ноги.

– Но, Реми, ты не…

– Нет, – перебил он ее. Она слышала, как его всегда твердый голос слегка подрагивает. – Я не хочу подвести тебя, Ева, как ты этого не понимаешь? Иначе я себя не прощу. Я… извини. Мне надо идти.

И он ушел, выбежал за дверь маленькой библиотеки, как будто в церкви начался пожар. Единственным утешением для Евы послужило то, что перед уходом он оглянулся и их глаза снова встретились – в это краткое мгновение она прочитала столько страдания и грусти в его лице. Для Евы стало ясно, что слова Реми были искренними; он так быстро покинул ее, потому что боялся причинить ей боль.

И, возможно, она теперь до конца дней будет сожалеть о том, что не бросилась за ним, а осталась на месте, – стыд и преданность матери не позволили ей этого сделать. Когда она пришла в себя и подбежала к дверям церкви, Реми уже не было видно. И только его следы на снегу, ведущие в сторону дома, где жили дети, свидетельствовали о его недавнем присутствии.

* * *

Утром Ева не вернулась домой; ей хотелось передать документы лично отцу Клеману, и в глубине души она еще надеялась, что Реми передумает и вернется.

С матерью ей тоже не хотелось видеться – слишком сильные чувства бушевали в ее душе. Когда Реми целовал ее, для нее это казалось самым приятным, самым естественным, что только бывает на свете. Но как такое возможно, ведь он даже не был евреем? Ее мать никогда бы не простила ее, не исключено, что и отец не одобрил бы ее поведения. Как она могла их предать сейчас? Чем дольше она сидела на ступенях церкви, тем больше росло ее смятение. Можно ли считать смелым поступком попытку последовать зову сердца, даже если ради этого ей придется обмануть ожидания родителей? Или же она поступит намного мужественнее, если откажется от человека, к которому питала запретную любовь, чтобы сохранить традиции своего народа, оказавшегося на грани уничтожения? Ни один из вариантов не казался ей верным.

Когда час спустя вернулся отец Клеман и увидел, что она сидит одна на холоде, следы Реми уже замело снегом.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, поднимаясь по ступеням с красным от мороза лицом. – Что-то случилось?

– Я… – Как она могла объяснить ему все и при этом не показаться дурой? – Мне просто захотелось подышать свежим воздухом.

Судя по выражению его лица, он ей не поверил, однако кивнул и помог подняться.

– Пойдем внутрь, Ева, а то ты замерзнешь насмерть. Вы с Реми закончили работу?

Она отвернулась, чтобы отец Клеман не увидел румянца на ее лице.

– Да, святой отец.

В церкви было тепло, но, когда Ева сопровождала отца Клемана к маленькой библиотеке, ее тело по-прежнему напоминало ей ледышку, а сердце было таким же холодным, как и красное обмороженное лицо.

– Господи, Ева, – сказал отец Клеман и с тревогой посмотрел на нее, когда они оказались в потайной комнате. – Сколько ты там просидела? Ты же совсем замерзла.

– Недолго, – уклончиво ответила она. Она потеряла счет времени, хотя и догадывалась, что пробыла там достаточно долго, раз следы Реми на снегу успели исчезнуть. – Реми ушел.

– Да, – сказал отец Клеман, и она поняла, что ему уже все известно.

– Вы не знаете, где его можно найти? Мне нужно ему кое-что сказать. Я должна была сделать это еще прошлым вечером.

Отец Клеман нахмурился:

– Он что, тебе не сообщил?

– О чем?

– Ева, сегодня он сопровождает детей.

– Он… что?

– Он сказал, что знает, как ты сблизилась за последние месяцы с воспитанниками мадам Травер, в особенности с Анной, и хотел убедиться, что они перейдут границу в целости и сохранности.

– Он мне этого не говорил.

– Возможно, не хотел тебя волновать.

Ну да, скорей всего, Реми знал, что она попытается отговорить его. Значит, их поцелуй был прощальным? И именно это он имел в виду, когда сказал, что не хочет подвести ее? Он боялся, что не вернется? Дрожь пробежала по ее телу, теперь ей стало еще холоднее, чем на церковном крыльце.

– Переход может быть опасным в это время года, – тихо сказала она.

– Да.

– Как думаете, сколько ему понадобится времени, чтобы вернуться в Ориньон?

– Ева, я не уверен, что он вернется, – ответил он, выдержав паузу. – Мне сообщили, что подполье нашло для него другую работу.

– Другую работу?

Взгляд отца Клемана был полон тревоги:

– Прежде чем приехать в Ориньон, он работал со взрывчатыми веществами.

– Взрывчатыми веществами? Реми?

– Ну да. Он неплохо разбирается в химии.

– Ну конечно, – сказала Ева. – Молочная кислота.

Отец Клеман кивнул.

– Насколько я понимаю, для изготовления взрывчатки требуется определенный опыт.

Значит, Реми отправится куда-то далеко, будет работать со взрывными устройствами, рисковать жизнью. Увидит ли она его снова? Внезапно ее охватила страшная тоска.

– Но он мне нужен, – слабым голосом проговорила она.

Ева не знала: то ли отец Клеман не понял смысла ее слов, то ли решил прийти ей на помощь и избавить от неудобных вопросов.

– Ева, с ним все будет хорошо. Кстати, Сопротивление пришлет еще одного человека, чтобы помогать тебе с подделкой документов.

– Еще одного? – Ева с ужасом огляделась по сторонам. Она делила эту комнату с Реми и не могла себе представить, что здесь появится кто-то еще, будет дышать его воздухом, займет его место, которое должно принадлежать лишь ему одному.

– Между прочим, она примерно твоего возраста.

– Так это женщина? – Ева не ожидала такого поворота, хотя он был вполне вероятным.

Отец Клеман кивнул:

– Она должна приехать в течение месяца.

Ева медленно потянулась к документам, которые они с Реми подделывали ночью. С их помощью дети смогут перебраться через швейцарскую границу, если все пойдет по плану. Собравшись с мужеством, она протянула бумаги отцу Клеману.

– Я могу пойти с вами? Чтобы попрощаться с ним?

Она заглянула ему в глаза, и ей показалось, что он видит, что у нее на сердце.

– Нет, Ева, боюсь, это невозможно. Видишь ли, дети и их сопровождающий уже покинули город. Я сейчас отправлю кого-нибудь с этими документами за ними следом. А иначе риск будет слишком большим.

– Значит, и вы тоже не увидитесь с Реми?

Он взял ее за руки:

– Мне кажется, мы оба обязательно встретимся с ним. Запомни, Ева… ты должна верить.

Эти слова не принесли ей утешения, но она знала о вере католиков в то, что после смерти они встретятся в загробном мире. И отец Клеман не пообещал ей, что Реми вернется живым. Вероятно, он хотел сказать, что однажды, если все они будут вести праведную жизнь, то обязательно соберутся вместе где-нибудь очень далеко отсюда. Но к тому времени, возможно, будет уже слишком поздно.

Глава 20

Через две недели подполье прислало нового человека – двадцатишестилетнюю женщину, которая представилась как Женевьева Маршан. У нее были короткие и волнистые темные волосы, и этой прической она напомнила Еве актрису Мари Бель. Женевьева, с ее длинными ногами и красивой внешностью, при других обстоятельствах и сама могла бы стать кинозвездой. Однако здесь ее красота вызывала только подозрения, и Ева удивлялась, как такая девушка могла работать на Сопротивление, где больше ценились люди незаметные, способные слиться с толпой, вроде той же Евы.

Женевьева прибыла из Плато, находившегося в 150 километрах к юго-востоку от Ориньона. Она жила там в одной деревне, где подделка документов была поставлена на поток, а местный протестантский пастор, работавший на Сопротивление, помог скрыться тысяче с лишним евреев. Когда Женевьева впервые рассказала об этом, Ева подумала, что та преувеличивает, но отец Клеман подтвердил правдивость ее слов.

– Теперь, когда наша сеть стала более организованной, мы смогли наладить с ними связь, – объяснил он. – Вот как Женевьева попала сюда. Человек по фамилии Плюн, который обучал ее этому ремеслу, подделал тысячи документов.

Как позже выяснилось, метод Плюна мало чем отличался от того, который использовала Ева, хотя масштаб его деятельности был гораздо значительнее. В основе метода Плюна были те же идеи для ускорения процесса подделки документов, включая применение копировальных валиков для изготовления печатей. Поэтому Женевьева могла сразу же включиться в работу. Она оказалась более аккуратной и скрупулезной, чем Реми, хотя Ева никогда бы не признала этого вслух. Иногда Женевьева прежде Евы подмечала маленькие ошибки – описки или неточности в деталях, что делало ее присутствие особенно ценным. Если ее внимательность могла спасти хотя бы одного человека от не менее остроглазых немцев, значит, она была здесь на своем месте.

К тому времени, когда снег начал таять, Женевьева уже больше месяца работала вместо Реми, а сам Реми так до сих пор и не появился. Ева боялась, что начнет забывать его, но каждое утро, в первые мгновения между сном и бодрствованием, она по-прежнему ощущала приятную солоноватость его губ на своих губах и чувствовала, как призрак его тела прижимается к ней. А когда она окончательно просыпалась, эти ощущения исчезали и Ева снова сознавала, насколько она одинока.

Но чем дольше он отсутствовал, тем чаще она задавалась вопросом – не обманывала ли она себя, полагая, что ее чувства к нему могут к чему-то привести. Даже в идеальном мире, где не было войны с врагом, уничтожающим людей вроде нее, Реми по-прежнему оставался католиком, а она – дочерью еврейских родителей, которые ни за что бы не одобрили подобный союз. Если прошедшие месяцы и научили ее чему-то, так это тому, как важно ценить и уважать семью. Возможно, ее мать была права, Еве стоило забыть о нем и обратить внимание на более подходящую кандидатуру, вроде Жозефа. Но тут она натыкалась на главную проблему – хотя Еве и удавалось убедить в этом свой разум, но уговорить сердце, что Реми не достоин ее любви, она не могла.

Но разве он не сам оставил ее? Она знала, что он ведет борьбу, делает благое дело, – если он вообще еще жив. Однако темными ночами Еву мучила мысль: любил бы он ее на самом деле, если бы остался.

Женевьева была неразговорчивой, но Еву это даже устраивало. И хотя со временем она завоевала доверие Евы, та не рассказала ей про «Книгу утраченных имен». Вначале у нее возникло желание поделиться с девушкой своим секретом, ведь они работали вместе каждый день, и Ева не сомневалась – Женевьева была предана своему делу. Но, с другой стороны, она решила, что секрет будет в большей сохранности, если знать о нем будут только Реми и отец Клеман. Священник согласился не упоминать про книгу в присутствии Женевьевы, и Ева вносила имена лишь тогда, когда той не было рядом.

В первый теплый день 1943 года, в конце апреля, когда лед и снег уже растаяли, Ева ушла из потайной библиотеки немного раньше обычного и предложила матери немного прогуляться. В Париже они с матерью были, что называется, comme les deux doigts de la main – не разлей вода. Они всем делились друг с другом, и Ева старалась изо всех сил, чтобы мать гордилась ею. Однако здесь все изменилось. Мать не одобряла занятия Евы, а Ева, чтобы не потерять уверенность в себе, делала вид, будто ей более-менее все равно. Но это было не так, она осознавала всю важность работы и в то же время мучилась из-за того, что они с мамусей так сильно отдалились друг от друга. Теперь, когда рядом не было Реми, Ева еще отчетливее видела ту зияющую пустоту, которая возникла на месте прежнего обожания и привязанности.

– Ты хочешь погулять со мной? – спросила мать. Она прекратила сворачивать одеяло, с удивлением посмотрев на Еву. Пока Ева подделывала документы, мамуся стала заниматься уборкой и готовкой в доме мадам Барбье. Летом, по словам мадам Барбье, в пансион могли заселиться постояльцы, а пока мамуся поддерживала здесь чистоту и порядок за небольшую плату. Ева задавалась вопросом, подозревала ли ее мать, что мадам Барбье просто жалела ее и пыталась чем-то занять. По крайней мере, у Евы сложилось именно такое впечатление.

– Мамуся, ты находишь это странным? – Ева старалась смягчить тон, но в ее голосе все равно чувствовалось напряжение.

Мамуся снова взялась за одеяло.

– Я уж думала, ты совсем обо мне забыла, как забыла о том, что ты не католичка.

– Не надо так говорить.

– Как так? Я говорю как человек, который все тебе отдал, лишь бы у тебя была хорошая жизнь, а ты просто отодвинула меня в сторону.

Ева глубоко вздохнула:

– Мамуся, ничего такого не было.

Мамуся фыркнула, но наконец отложила одеяло в сторону и повернулась к Еве.

– Хорошо. Думаю, мы можем прогуляться. Но я обещала мадам Барбье сварить сегодня похлебку, так что через час мы должны вернуться.

Пять минут спустя, когда они шли от городского центра в противоположную сторону от церкви и дома мадам Травер, Ева впервые почувствовала, как легко ей дышится. В ящиках на балконах под теплыми лучами солнца начинала зацветать герань, и даже немецкие солдаты, попадавшиеся им на улицах, не обращали на них никакого внимания. Ева помахала рукой мадам Нуаро, та приводила в порядок витрину своего книжного магазина. И поприветствовала месье Деньо, на котором сегодня не было его привычного мясницкого фартука, но при этом она старалась избегать взгляда бдительного жандарма, топтавшегося рядом с лавкой, – Ева знала, что его фамилия Беснар. В тот день ей казалось, что его глаза следят за ней до тех пор, пока они с мамусей не свернули за угол.

– Мадам Барбье так добра к нам, – сказала Ева, когда между ними повисла слишком долгая пауза.

Мамуся смерила ее долгим взглядом.

– Я хорошо выполняю всю работу для нее. Содержу дом в чистоте. А ты говоришь так, словно она жалеет нас.

– Я этого не говорила.

– Вот и хорошо, потому что мадам Барбье несказанно повезло, что она встретила нас. В любом случае, она очень мало мне платит. Моя работа стоит дороже. Да и тебе платят недостаточно за то, что ты делаешь. Видишь, они нас совсем не ценят.

Ева вздохнула. На самом деле отец Клеман предложил Еве повысить жалование за счет тех денег, которые он получал от подполья, но Ева попросила отдавать эти деньги в дома, где прятались дети. В Ориньон приехали новые беженцы, которые ожидали отправки в Швейцарию, и на эти деньги можно было их получше кормить.

– Нам достаточно того, что мы имеем, – напомнила Ева матери.

– Конечно. Я, между прочим, откладываю на будущее. Нам понадобятся эти деньги, когда мы вернемся в Париж и встретимся с отцом. – Несмотря ни на что, ее мать была уверена, что отец вернется.

– Мамуся… – начала было Ева.

– Ева, ты – дочь своего отца, – перебила ее мать. – Но ты пытаешься построить жизнь, в которой для него нет места.

– Это неправда. Я… в моей жизни всегда есть для него место. Для вас обоих.

Мать фыркнула и замолчала. Ева почувствовала, как от огорчения у нее защипало в уголках глаз.

– Реми исчез, мамуся. Я просто хотела, чтобы ты об этом знала.

Ее мать помолчала, а потом сказала:

– Но все-таки ты думаешь о нем.

– Я стараюсь не думать.

Снова повисла долгая пауза, а когда мать заговорила, в ее голосе появилась теплота, которую Ева уже давно не ощущала:

– Что ж, возможно, ты все-таки не забыла, кто ты на самом деле.

На следующий день Ева и Женевьева работали за одним столом в церковной библиотеке. В молчании они аккуратно размазывали четкие линии только что нанесенных чернилами букв на продуктовых карточках, чтобы надписи выглядели более старыми, истертыми. Когда они закончили с надписями, им нужно было свернуть, а затем развернуть документы. Этот совершенно механический процесс, не требовавший умственного напряжения, был необходим, чтобы документы выглядели так, словно их держали какое-то время в кармане.

– Чем ты занималась до того, как приехала сюда? – вдруг спросила Женевьева. Ее голос резко нарушил тишину, и рука у Евы от неожиданности соскользнула, оставив на карточке длинный чернильный след. Теперь ее придется выбросить. – Извини. – Женевьева виновато улыбнулась Еве.

– Ничего страшного. – Ева вздохнула и потянулась за новым бланком. – Все равно она у меня не очень хорошо получилась.

Женевьева кивнула, но ничего больше не сказала. Ева поняла, что та ждет ответа на свой вопрос.

– Хочешь знать, кем я работала? – уточнила Ева.

Женевьева снова кивнула.

– У тебя отлично получается. – После паузы она продолжила: – Вот, к примеру, Плюн хотел стать врачом, но закон запрещал ему изучать медицину, поэтому вместо этого он стал чинить в Ницце пишущие машинки, а потом им с матерью пришлось уехать. Но мне казалось, что он выполнял свою работу с точностью хирурга.

Ева удивленно приподняла брови. Ее поразило не только почтение, с которым она отзывалась о своем прежнем наставнике, но и та легкость, с какой она делилась сведениями о его личной жизни. Разумеется, Женевьева уже поняла, что Еве можно доверять, однако им по-прежнему не стоило рассказывать друг другу такие подробности. Если, к примеру, Еву арестуют и будут пытать, то теперь она знала, откуда родом и кем прежде работал еще один человек, активно занимавшийся подделкой документов, за которым наверняка охотились нацисты.

– Мы должны быть осторожными, – мягко сказала Ева. – Мне не следует знать этих сведений о Плюне, хотя они очень интересные.

У Женевьевы порозовели щеки.

– Ева, это его кличка, а не настоящее имя. В любом случае, извини, я просто хотела поддержать разговор.

– Я понимаю. И, наверное, слишком осторожничаю. – В карих глаза Женевьевы блестели слезы, поэтому Ева добавила: – Но я отвечу на твой вопрос – я была студенткой, изучала английскую литературу.

Женевьева вытерла глаза и улыбнулась. Кажется, она поняла, что Ева просто попыталась разрядить ситуацию. Однако на самом деле Еве показалось, что она уже сказала лишнего, но в Париже было много учебных заведений, поэтому, даже если кто-то получит эту информацию, ею сложно будет воспользоваться.

– А ты? – спросила некоторое время спустя Ева. – Мне лишь известно, что ты приехала из Плато.

– Я… – начала Женевьева, но в этот момент дверь в библиотеку у них за спиной распахнулась. Они обе тут же стали собирать разбросанные по столу продуктовые карточки и прятать их под книги – Ева всегда реагировала подобным образом, когда не ожидала чьего-либо визита. В этом они с Женевьевой были похожи.

Но на этот раз опасности не было. В дверях стоял Жозеф.

– Простите, что напугал вас, дамы. – Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. – Отец Клеман отдал мне свой ключ.

Женевьева с удивлением посмотрела на Еву, а Жозеф смерил новенькую темноволосую девушку пристальным оценивающим взглядом. Ева поняла, что они еще ни разу не встречались, хотя Ева и Женевьева теперь работали вместе каждый день.

– Женевьева, это… Жерар Фокон. – Ей по-прежнему казалось странным называть его кодовым именем – оно так не подходило тому Жозефу, которого она знала в Париже. – Кхм, Жерар, это Женевьева Маршан, теперь она работает со мной.

– А. – Жозеф подошел к столу, взял Женевьеву за руку и с галантной нежностью поцеловал. Он улыбнулся сначала Еве, затем – Женевьеве. И Ева с трудом скрыла свое удивление, когда увидела реакцию Женевьевы. Та покраснела, захихикала и захлопала длинными ресницами. – Я не знал, что Еве помогает такая красавица, – добавил с усмешкой Жозеф, – иначе заглянул бы к вам пораньше.

Женевьева рассмеялась:

– Рада познакомиться с вами, месье Фокон.

– И я с вами, мадемуазель. Пожалуйста, зовите меня просто Жераром.

– Хорошо. А вы меня – Женевьевой.

– Почту за честь. А теперь, Женевьева, надеюсь, вы извините, но мне придется ненадолго похитить Еву.

– Ничего страшного. – Лицо Женевьевы по-прежнему было красным, как помидор.

– Хорошо. Постараюсь не задерживать ее.

Жозеф вывел Еву из библиотеки и жестом указал на одну из скамей.

– Если кто-нибудь вдруг войдет, мы не вызовем подозрений, – сказал он. – Просто двое влюбленных, которые решили тут уединиться.

Эти слова немного задели Еву; неужели мужчина и женщина не могут прийти в церковь по другой причине? Но взгляд Жозефа был мрачным, выражение лица – серьезным, и Ева поняла – что-то случилось.

– Жозеф, в чем дело?

Он подождал, пока они не опустятся на колени рядом друг с другом и не сделают вид, будто молятся.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»