Книга утраченных имен Хармель Кристин
– Но он, похоже, переживает за тебя.
– Женевьева, тебе не из-за чего волноваться. Поверь мне. Вы с Жераром встречаетесь?
Румянец на щеках Женевьевы вспыхнул ярче.
– У нас уже было несколько свиданий.
– Свиданий? – Нет, Ева не испытывала ревности. Но она не могла себе представить, как эта женщина и Жозеф смогли найти на это время. – Когда?
– Мы… мы встречались несколько раз по ночам. На ферме, где он остановился, есть амбар с чердаком. Там можно уединиться – хозяева используют этот чердак только как склад. Звучит, конечно, не очень, но на самом деле там довольно романтично.
Ева лишь покачала головой. Ей бы радоваться, что хоть одна из них смогла обрести счастье посреди всего этого ужаса, но слова Женевьевы напомнили ей о Реми и о том, как он далеко от нее.
– Ты ведь не расстроилась, правда? – спросила Женевьева, потому что Ева молчала. – Я… мне хотелось тебе рассказать, но Жерар попросил держать это в тайне.
– Нет, все хорошо. Я рада за вас. – Ева с трудом выдавила улыбку.
– Отлично. – Ответ Евы, похоже не убедил Женевьеву. – Я счастлива, что есть человек, на которого можно положиться в такой момент.
– Да, просто здорово, что вы есть друг у друга.
– Нет, Ева, я тебя имела в виду. – Женевьева подождала, пока Ева посмотрит на нее. – Я хотела сказать, я рада, что могу положиться именно на тебя.
На этот раз улыбка Евы была искренней.
– Я чувствую то же самое по отношению к тебе, Женевьева. И для меня очень важно, что ты здесь.
Несколько часов они работали молча. Под конец дня, когда Женевьева предложила сделать перерыв, Ева согласно кивнула.
– Ты идешь к Фокону?
Женевьева покраснела и отвернулась.
– Я должна прийти на место наших встреч, на всякий случай. Не знаю, сколько у него уйдет времени, чтобы добраться до леса и обратно, но когда он вернется, я помогу ему развеяться.
– Фокону повезло, что у него есть ты. Пожалуйста, береги себя.
Женевьева пробормотала «спасибо» и ушла, а Ева со вздохом вернулась к работе над стопкой продуктовых карточек.
К концу недели пришел Жозеф и принес хорошие новости: он успел вовремя отыскать маки, и хотя у их лидера оставались сомнения в отношении Жозефа, он принял документы с благодарностью и согласился сменить место лагеря.
Однако, как Жозеф сказал Еве, Реми среди них не оказалось и неизвестно, где он находится. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как Ева в последний раз его видела. Она не знала, вспоминает ли он о ней или же обосновался в каком-нибудь другом городе и, возможно, нашел другую женщину, помогавшую ему сражаться с немцами, – католичку, кторая не оттолкнет его из-за своей религии и верности семейным ценностям. Если Ева и могла винить кого-то в том, что потеряла Реми, то лишь саму себя.
«Нужно верить в Господа и ждать, когда Он пошлет знак». Слова отца Клемана по-прежнему звучали в ее голове, но она начала сомневаться в том, что у Бога есть время для такой, как она. У Него были дела поважнее, чем переживать из-за женщины, слишком поздно осознавшей, что она любит человека, который, скорей всего, никогда не узнает о ее чувствах и никогда не вернется к ней.
Пять недель спустя Ева в одиночестве работала в библиотеке, заканчивая готовить удостоверения личности для восьмерых детей, которых на следующей неделе должны были переправить через швейцарскую границу. Когда Ева открыла 233-ю страницу в «Книге утраченных имен» и начала записывать имя 231-го ребенка, в спасении которого она принимала участие, ее сердце вдруг учащенно забилось. Она заметила точку посередине страницы над буквой «к», но она точно ее там не ставила. Она знала, что эта страница, как и все остальные, составляла часть определенной последовательности: один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять, восемьдесят девять, сто сорок четыре, двести тридцать три. До боли знакомые ей числа – она могла повторить их без запинки.
Она посмотрела на страницу, и ее рука замерла. Точка над последней из букв, которые складывались в ее фамилию – «Траубе» – находилась на тридцать четвертой странице. Там были и другие точки над буквами, из которых получались имена некоторых детей, а также треугольник, обозначавший начало обратной последовательности, но все эти отметки находились в первом параграфе. Кто же мог добавить точку на ту страницу? Может, просто ошибка? Маленькая клякса, которую она раньше не замечала? Или же Реми оставил в книге для нее послание, о чем она даже не догадывалась? Дрожащими руками Ева стала листать страницы и на одной из них обнаружила две звездочки – старую и совсем новую, явно нарисованную недавно. Первая звездочка над буквой «е» в слове «Его», как и точка над буквой «е» в слове «Рождество» были ей знакомы, но звездочку над «я» в слове «Святого» она прежде не видела, как и точку над «в» в том же слове.
В страшном волнении она перевернула страницу и обнаружила новую точку над буквой «е» в слове «же» и еще одну точку над буквой «р» в слове «пришли». Она стала перелистывать страницы, соблюдая последовательность, которую так хорошо выучила от начала до последней страницы и выписывать все буквы с новыми точками над ними. И в конце концов смогла прочитать послание:
«Я вернусь к тебе».
Ева смотрела на эту фразу, слезы застилали ей глаза. Реми оставил ей весточку, обещание, клятву, что они обязательно встретятся.
Вот он, тот самый знак, который, по словам отца Клемана, нужно было ждать. И он возник перед ней на чистом листе бумаги. Она подняла голову, закрыла глаза и проговорила: «Боже, спасибо тебе! Спасибо за твой знак! И пожалуйста, пусть он вернется ко мне!»
Глава 24
Май 2005
Мой самолет приземлился в Берлине в начале двенадцатого утра. Мне полагалось вроде бы чувствовать себя усталой, ведь у меня дома во Флориде еще только пять утра и в самолете я спала лишь урывками. Но нет, оказаться в Европе спустя столько десятилетий – для меня так непривычно. Я вновь ощутила себя молодой, и, наблюдая в окно самолета за работой аэродромной техники – она, кстати, казалась здесь более приземистой и тяжелой, чем в Штатах, – я невольно пробормотала себе под нос фразу из фильма, о котором не вспоминала уже много лет: «У меня такое чувство, что мы больше не в Канзасе».
Эти слова напомнили мне о маленькой девочке, ей было шесть лет, когда я в последний раз ее видела. Настоящее ее имя – Франия Кор, и оно записано на 147-й странице в моей «Книге утраченных имен». Интересно, смогла ли она вернуться во Францию, уцелели ли ее родители, смотрела ли она фильм, снятый по книге, которую она так любила? Мысль о том, что я до сих пор не знаю, кто из детей выжил и нашел своих родных, разбивала мне сердце в течение шестидесяти лет, и даже сейчас слезы подступили к глазам. Я достала из сумки платок и промокнула влажные щеки.
Сидевшая рядом женщина, которая за весь полет не проронила ни слова, хотя я и пыталась обменяться с ней любезностями, взглянула на меня с удивлением и слегка отстранилась, словно мое горе могло оказаться заразным.
Мы вышли из самолета и попали в кишевшее людьми здание аэропорта, и толпа, словно бурный поток, понесла меня вперед. Вокруг все говорили по-немецки, и мне пришлось напомнить себе, что Гитлер давно уже умер. Здесь больше не обитало зло; это было самое обычное место, и меня окружали самые обычные люди. Отсюда мораль – нельзя судить человека по тому, где он родился или на каком языке разговаривает. Правда, иногда складывается впечатление, что каждое поколение стремится заново усвоить страшный урок. Я мимолетно вспомнила Эриха, чье лицо стремилась стереть из памяти все эти годы, только оно никак не забывалось, и мои глаза неожиданно наполнились слезами. Я споткнулась, меня поддержал молодой мужчина со светлыми волосами и пронзительным взглядом голубых глаз.
Он что-то говорил по-немецки, и, хотя война закончилась больше шестидесяти лет назад, я невольно вздрогнула и у меня сильно забилось сердце. Он удивленно посмотрел на меня и отошел в сторону, как только убедился, что я твердо стою на ногах.
– Danke![13] – поблагодарила я его, но опоздала – он уже скрылся из вида.
Я, к счастью, быстро прошла паспортный контроль, поменяла валюту и встала в очередь на такси. Через несколько минут я уже села в машину. Водитель что-то спросил по-немецки, и снова мне с трудом удалось подавить нахлынувшую тревогу.
– Простите, я не говорю по-немецки, – ответила я, захлопывая дверцу.
– А, англичанка?
– Да.
– Я спросил, где ваш багаж? – Он говорил с сильным акцентом, но я все равно обрадовалась, что мы можем с ним пообщаться. Он, наверное, лет на десять моложе меня, и своим зачесом на лысине напомнил мне моего покойного мужа Луиса.
– Я взяла с собой только эту сумку. – И показала на лежащую рядом со мной на сиденье дорожную сумку. – Я здесь ненадолго.
– Значит, вас отвезти в отель?
– Вообще-то я собиралась в Берлинскую Центральную и Земельную библиотеку. – Достав из сумочки листок, я прочла вслух адрес.
Кивнув, он тронулся с места, а потом посмотрел на меня в зеркало заднего вида:
– Что вас привело в Берлин?
Я задумалась, как ему ответить:
– Скажем так, я хочу встретиться со старым другом.
Берлин современный и шумный город, я даже не ожидала, что здесь так красиво. Я знаю, что под конец войны он сильно пострадал, так же как и Франция, и меня поразило, как он возродился и помолодел. Кто бы мог подумать, что шестьдесят лет назад город лежал в руинах? А интересно, как сейчас выглядит Ориньон, он тоже перестроен, сохранились ли на нем старые шрамы? И что стало с церковью отца Клемана? Уцелела ли она?
Когда через полчаса такси остановилось около библиотеки, я почувствовала себя эмоционально опустошенной. Но «Книга утраченных имен», словно песня сирены, все сильнее манила меня к себе, и я была бессильна в борьбе с воспоминаниями, которые накатывали на меня, как волны.
– Желаю вам хорошо провести время с вашим другом, – весело пожелал мне водитель. Я протянула ему несколько новых купюр, он помог мне вытащить с сиденья мою сумку. Когда такси уехало, я наконец-то повернулась лицом к библиотеке, и мое сердце забилось быстрее.
Огромное здание, с сотней одинаковых окошек, несмотря на современную угловатую архитектуру, чем-то напомнило мне библиотеку Мазарини в Париже. Я пыталась прогнать воспоминания о том, сколько раз я стояла и ждала на тех ступенях, ждала будущего, которое так и не пришло. Такое невозможно забыть. Картины прошлого буквально обступили меня со всех сторон. Я медленно поднялась к входной двери и открыла ее.
Внутри, пока мои глаза привыкали к полумраку, я сделала глубокий вдох. Удивительно, каким знакомым казалось мне это место, хотя я никогда здесь не бывала. Если ты влюбляешься в книги, то рядом с ними ты всегда будешь чувствовать себя как дома, даже там, где ты чужая. Я направилась к столику в конце длинного холла. Сидящая за ним молодая женщина подняла глаза и улыбнулась мне.
– Guten Tag, gndige Frau, – сказала мне она. – Kann ich Ihnen helfen?[14]
Я покачала головой:
– Извините, но вы говорите по-английски?
Она наморщила лоб:
– Мой английский не очень хорош.
– Franais? – спросила я ее, хотя уже много лет не говорила на своем родном языке. – М-м… Franzsisch?[15]
Молодая женщина оживилась.
– Oui, – ответила она. – Je parle un peu franais. Puis-je vous aider?[16]
«Так странно, – подумала я, – говорить по-французски в Германии, в стране, которая давным-давно пыталась стереть мой народ с лица земли». Я объяснила ей по-французски, что приехала встретиться с Отто Кюном, и сама удивилась, услышав, как дрожит мой голос.
– Certainement[17]. – Она взяла телефон и спросила, как меня представить.
Я глубоко вздохнула. Внезапно я почувствовала, что вот он и настал, решающий момент.
– Je suis…[18] – Я запнулась, потому что совершенно неважно – кто я такая. Главное, зачем я сюда приехала. Поэтому просто сказала ей, что я здесь из-за книги.
Она склонила голову набок:
– Le livre, madame?[19]
– Oui[20]. – Мне показалось, что мир в эту минуту замер. – Я приехала, – сообщила я по-французски, – из-за «Книги утраченных имен».
Глава 25
Январь 1944
К январю тучи над Ориньоном стали сгущаться, а Реми до сих пор так и не вернулся. Зима была холодной, одной из самых суровых на памяти Евы, продуктовые пайки стали совсем скудными. Германия теперь несла серьезные потери: союзники бомбили Берлин, а Красная армия вторглась в Польшу и отбросила немцев на запад. И чем тяжелее становилось положение нацистов, тем, казалось, сильнее они вымещали свою злобу на французах. Здесь, в горах, на юго-востоке Франции, ощущалась острая нехватка топлива и еды. Даже фермер, снабжавший мадам Барбье продуктами, исчез, а значит, времена, когда в ее пансионе иногда могли подать на ужин жареного цыпленка, канули безвозвратно. Большинство людей, которых Ева знала по подполью, каждый месяц отдавали часть своего пайка детям, чтобы те нормально питались и смогли совершить переход через горы, при этом сами жертвователи сильно исхудали. Иногда, глядя в зеркало, Ева с трудом узнавала свое осунувшееся лицо с заострившимися чертами.
В начале декабря, накануне Хануки, французская полиция арестовала Жозефа, карманы которого были набиты продуктовыми карточками. Его отдали немцам, но вскоре каким-то чудом, возможно благодаря тому, что отец Клеман отправился в Виши к высокому немецкому начальству, его отпустили. Когда Жозеф вернулся в Ориньон со сломанной рукой в гипсе, он рассказал, что немцы не догадались о его связях с Сопротивлением, его арестовали по подозрению в сбыте поддельных продуктовых карточек. Он воспользовался их оплошностью и удачно сыграл доставшуюся ему роль, в итоге отсидел две недели в тюрьме иполучил строгое предупреждение, что если его еще раз поймают, наказание будет гораздо строже.
– Представляешь, что было бы, узнай они, что на самом деле я – еврей? – сказал он однажды вечером за обедом с Евой и мамусей. Он улыбнулся, но взгляд его был невеселым.
Однако посреди этого ужаса и мрака были и светлые моменты. После ареста Жозефа его отношения с Женевьевой стали серьезнее, хотя Ева знала, что он до сих пор не сказал ей своего настоящего имени. Но, с другой стороны, имена – это всего лишь слова, Ева хорошо это усвоила. Несмотря на это они казались ей счастливой влюбленной парой. Вечерами, когда Жозеф был в Ориньоне, Женевьева уходила из их потайной библиотеки пораньше, и ее глаза радостно сияли от предвкушения ночи, которую она проведет с ним в амбаре на чердаке под теплыми шерстяными одеялами.
– Как думаешь, он когда-нибудь сделает мне предложение? – робко спросила она однажды Еву. – Мне часто снится сон, что я иду к Жерару по дороге, устланной лепестками цветущей вишни, а в руках у меня – букет лилий. Сон всегда обрывается, прежде чем я успеваю до него дойти, но просыпаюсь я с чувством, что у нас еще есть надежда. Возможно, он сделает мне предложение после того, как закончится война?
– Может быть, – с улыбкой согласилась Ева, но в ее душу закралось сомнение, что Женевьева просто обманывает себя. Казалось, конец войне никогда не наступит, но что, если перелом уже произошел? Судя по всему, Германия проиграла Битву за Атлантику, к тому же немцев начали теснить как с востока, так и с запада, если судить по запрещенным радиорепортажам Би-би-си, которые мамуся и мадам Барбье иногда слушали в пансионе. Возможно ли, что Франция будет спасена? И Реми вернется к ней? Иногда Ева позволяла себе немного помечтать о будущем, в котором они будут вместе и ее отец вернется из Освенцима. Но она понимала, что тешит себя ложными иллюзиями, воображая, что ее татуш выживет. В такие минуты ей казалось, что и ее мечтам о жизни с Реми также не суждено сбыться.
В последнюю субботу месяца Ева и Женевьева весь день готовили документы для группы маки, прятавшихся в лесах около Ориньона. Силы и численность повстанцев постоянно росли, а их маленькая «контора» по подделке документов просто не успевала справляться с работой. Детей тоже стало больше. В разных домах в городе скрывалось около сорока ребятишек, почти все они приехали из Парижа и теперь ждали, когда потеплеет и они смогут перебраться через Альпы. Ева не приступала к их документам, так как в этом пока не было необходимости, – дети еще не скоро смогут покинуть город.
– Ты никогда не вспоминаешь о своей жизни до войны? – тихо спросила Женевьева, нарушая молчание. Она работала над удостоверением личности молодого темноволосого мужчины, а когда подняла глаза и посмотрела на Еву, вид у нее был встревоженный.
– Иногда, – ответила Ева после долгой паузы. – Но, согласись, эти воспоминания такие мучительные. Думать о том, какая у нас была когда-то жизнь.
– И какая могла быть. – Женевьева осторожно прикоснулась пальцами к фотографии мужчины. – Он так похож на моего брата.
– Я не знала, что у тебя есть брат.
– Брат-близнец. – Она улыбнулась нежной и грустной улыбкой. – Его звали Жан-Люк. Иногда мы доводили друг друга до белого каления, но были лучшими друзьями. А потом его призвали в армию, и в мае 1940-го он погиб на фронте. У него не было никаких шансов выжить.
– Мне очень жаль, Женевьева.
– После этого все стало рушиться. Мама была безутешна. Отец начал пить. Мы все больше и больше отдалялись друг от друга, хотя продолжали жить под одной крышей. Почти перестали разговаривать, а однажды я вернулась домой и нашла маму мертвой на полу в кухне. Врач сказал, что она умерла из-за стресса. Скорей всего, от разбитого сердца. Через месяц от удара скончался и отец.
Ева прижала руку к губам:
– Женевьева, я не знала… мне ужасно жаль.
Та лишь отмахнулась от ее сочувствия:
– Иногда, когда у меня возникает желание бросить свою нынешнюю работу и зажить простой обычной жизнью, я думаю о них: о Жан-Люке, маме, папе – и понимаю, что не должна останавливаться. Если бы не пришли немцы, Ева, мой брат, как прежде, был бы дома, работал вместе с отцом, а мама пекла на кухне хлеб и переживала о том, когда же я наконец рожу ей внуков. А может, у меня самой уже были бы дети и я укладывала бы их спать, напевая колыбельную «При свете луны», как пела мне моя мама, когда я была маленькой девочкой. Немцы столько отняли у людей… И мы обязаны спасти тех, кого нам еще по силам спасти, раз уж не смогли уберечь тех, кого любили.
Женевьева никогда толком не рассказывала о том, как оказалась здесь, и теперь ее слова тронули Еву за живое. Прежде она даже не догадывалась, что у них с этой женщиной так много общего – перенесенные утраты.
– Я тоже не уберегла отца, – призналась Ева. – Его забрали нацисты.
– Знаю, – сказала Женевьева. Ева с удивлением посмотрела на нее, и Женевьева добавила: – Жерар как-то упомянул об этом. Но ты в любом случае не смогла бы его спасти, у тебя не было шансов что-то изменить.
Ева пожала плечами, однако ее встревожило, что Жозеф с такой легкостью рассказал Женевьеве о случившейся с ней трагедии.
– Если бы я уговорила его уйти в подполье… если бы постаралась понять, что происходит на самом деле…
– Я испытываю похожие чувства, когда вспоминаю прошлое. Но мы не должны винить себя. Теперь мы просто обязаны приложить все силы, чтобы ничего подобного не произошло с другими людьми.
– Ты правда считаешь, что мы способны на что-то повлиять? – спросила Ева после долгого молчания. – Иногда мне даже не верится, что мы с тобой – часть большого Сопротивления. Бывают дни, когда я вообще забываю о том, что за этими стенами находится целый мир.
На следующий день все изменилось. Перед уходом Ева, как всегда, наводила порядок в крошечной библиотеке: прятала чернила и печати, убирала бланки и готовые документы в словарь-тайник, «Книгу утраченных имен» поставила на полке так, чтобы она не привлекла к себе внимания. Неожиданно дверь открылась, и на пороге появился бледный отец Клеман.
– Женевьева с тобой? – спросил он.
– Нет, она уже ушла. Отец Клеман, у вас все хорошо?
– Боюсь, что нет, Ева. Иди за мной.
Она молча последовала за ним через пустую церковь в его маленький кабинет за алтарем. Войдя, Ева увидела Эриха, который сидел на стуле с мрачным видом.
– Так это… – начала она, но тут же осеклась. Ей хотелось спросить о Реми, но она не знала, было ли Эриху известно о нем, и не стала выдавать информацию о Реми немцу, пусть Эрих и зарекомендовал себя как верный союзник. Кроме того, ее вопрос мог показаться глупым. Ведь если бы с Реми что-то случилось, ей бы наверняка сообщили. Они не виделись уже около года, но он по-прежнему занимал почти все ее мысли и никак не хотел уходить из ее сердца, что, по ее мнению, выглядело не очень-то разумно. Она постоянно думала о нем, переживала за него, мучилась темными ночами, предполагая самое страшное, – что его убили, а она так никогда и не узнает об этом. Посмотрев на отца Клемана, она догадалась, что он уже понял, о чем она думает.
– Нет, Ева, насколько мне известно, наш старый друг в добром здравии, – быстро проговорил отец Клеман и указал на стул рядом с Эрихом: – Пожалуйста, располагайся.
Ева села. Пока священник усаживался за стол, она почувствовала, как растет ее тревога.
– Ева, мы сильно беспокоимся, – произнес немец. На Эрихе не было его нацистской формы, и, если бы не акцент, его легко можно было принять за своего: друга или соседа. – У меня есть все основания считать, что мое командование предприняло попытку внедрить своих людей в нашу сеть. Судя по всему, она оказалась успешной.
– Что? С чего вы взяли?
– Они знают некоторые имена. Насколько мне известно, про вас и отца Клемана они еще не прознали, но подозреваю, скоро начнутся аресты. – Эрих и отец Клеман переглянулись. – Я не знаю, кто нас предал, Ева, но дети в большой опасности.
– Дети? Какие именно?
– Все. – После тяжелой, пугающей паузы Эрих продолжил: – У них есть адреса шестнадцати домов в городе, где прячутся дети, а также семи ферм на окраине, и послезавтра утром там пройдут обыски. Ева, у них же имена детей и тех, кто их укрывает. Просто необходимо перепрятать детей, и как можно скорее. Не знаю, Ева, похоже, это конец.
У Евы кружилась голова:
– Конец?
– Да, конец всего. Ваша ячейка раскрыта.
Ева с недоумением посмотрела на отца Клемана: она была уверена, что Эрих ошибается. Но священник только кивнул.
– И что нам делать? – спросила она.
– Мне нужно, чтобы вы немедленно начали готовить документы для детей и их опекунов.
– Конечно. – Потрясенная Ева молчала, но вскоре произнесла: – Последние две недели мы с Женевьевой делали документы для партизан, а к детским еще даже не приступали. – Она прижала руку ко рту: – О боже, Женевьева! Ее нужно предупредить. Если нас рассекретили…
– Я схожу к ней, – сказал отец Клеман.
– А что насчет моей матери?
– Сомневаюсь, что кому-нибудь о ней известно. Как только я найду Фокона, попрошу его послать кого-нибудь, чтобы приглядели за ней. А ты, Ева, нужна нам здесь. Нельзя терять время.
Ева кивнула, в ее груди бешено стучало сердце.
– И что потом? Что мы будем делать после того, как подготовим все документы?
– Думаю, самое правильное сейчас затаиться. Так что приготовь документы для себя и своей матери. Наконец-то осуществится ее желание – вы поедете в Швейцарию.
– А что будет с вами?
Мрачная улыбка тронула губы отца Клемана, а глаза наполнились грустью:
– Я останусь здесь и постараюсь делать то, что позволят мне силы. Но все в руках Господа.
Женевьева так и не пришла в церковь. Отец Клеман заглянул в библиотеку, чтобы сообщить, что ему не удалось ее разыскать: несмотря на комендантский час в квартире ее тоже не оказалось. Когда же отец Клеман упомянул, что Фокона он тоже нигде не нашел, Ева облегченно вздохнула – без сомнения, эти двое были сейчас вместе, несмотря на то, что из-за отсутствия Женевьевы ей придется всю ночь работать одной. Но если им завтра предстоит бежать из Ориньона, лучше, чтобы Женевьева этой ночью хотя бы выспалась.
Однако же утром Женевьева тоже не появилась, и Ева начала беспокоиться. Она не спала всю ночь и уже почти управилась со всеми документами, но надо было, чтобы кто-нибудь посмотрел свежим глазом и перепроверил, нет ли в документах ошибок.
Женевьеву наверняка предупредили о грядущей буре – скорее всего, это сделал Жозеф; а может, они вдвоем даже успели скрыться. Но в то же время Ева не могла себе представить, что Женевьева уехала, никому ничего не сказав. Должна же она была заглянуть в библиотеку и удостовериться, что Еве не требуется помощь. Хотя, возможно, на этом настоял Жозеф, пообещав прийти к Еве после того, как Женевьева окажется в безопасности.
Да вот только и Жозеф никак не объявлялся. Чернила высохли, и, пока Ева еще раз проверяла все удостоверения личности, в душе у нее нарастало тревожное чувство. Она быстро пересекла пустую церковь и вошла в кабинет отца Клемана. В том же напряженном состоянии, что и она, святой отец ходил из угла в угол. Он взглянул на Еву и даже попытался улыбнуться, однако скрыть печаль за этой улыбкой ему так и не удалось.
– Ева, мне так жаль, – произнес он, прежде чем она успела что-либо сказать. – Мне жаль, что я впутал тебя во все это.
– Пожалуйста, не надо извиняться. Эти полтора года необычайно много для меня значили. Я уверена, что оказалась здесь не случайно, – поверьте, я здесь на своем месте.
– Но опасность…
– Я с самого начала понимала, какой это большой риск.
Он смерил ее долгим взглядом и тяжело вздохнул:
– Ева, я должен попросить тебя еще кое о чем.
– Да, конечно. – От его взгляда тугой ком сдавил ей горло.
– Боюсь, что нашей группе нужен еще один человек, который будет сопровождать детей через границу. Была предложена твоя кандидатура.
Она в недоумении посмотрела на него:
– Вы хотите, чтобы с ними пошла я? Но мне еще никогда не доводилось пересекать границу.
– Знаю. С тобой пойдет более опытный сопровождающий. Им нужна именно женщина, потому что мужчина с группой детей вызовет подозрения. Пару, путешествующую с детьми, скорее примут за родителей. Я хотел попросить Женевьеву, но она уже уехала. А по поводу твоей матери Жерар пообещал мне, что лично проследит, чтобы она добралась до Швейцарии в целости и сохранности.
Мысли путались у Евы в голове.
– Вы нашли Жерара? С Женевьевой все хорошо?
– Он сказал, что она в безопасности.
Ева покачала головой. Обидно, что Женевьева с ней даже не попрощалась, но, по крайней мере, с ней все в порядке, и это радовало.
– Он отвезет мою мать?
– Да. Вы встретитесь с ней в Женеве через несколько дней. И останетесь жить там.
– Но, отец Клеман, я нужна вам здесь.
Он грустно улыбнулся:
– Как сказал Эрих, наша ячейка провалена. Скорее всего, немцам уже известно, кто ты. Они не успокоятся, пока ты не окажешься у них в руках. И тогда тебя станут пытать, а после убьют.
– Но я же могу заниматься делом в каком-нибудь другом месте…
– Прошу тебя, не пренебрегай этой возможностью, уезжай. Когда нам понадобится человек для изготовления документов, мы найдем тебя. Ты и так уже многое сделала, а я никогда не прощу себя, если тебя найдут нацисты.
– А вы? Вы все еще хотите остаться здесь?
Он кивнул:
– Мое место тут, в церкви.
– Но если они узнают, чем вы занимались…
– На все Божья воля.
Они долго смотрели друг другу в глаза.
– Мы еще увидимся?
Отец Клеман взял ее за руку и снова улыбнулся, но теперь его глаза были ясными и радостными.
– Я уверен, что мы встретимся. Когда закончится война. А пока я буду за тебя молиться.
– А я за вас. – С трудом сдерживая слезы, она достала из кармана своего вылинявшего шерстяного платья стопку документов для детей и передала их отцу Клеману.
Он взял их и благодарно кивнул:
– Тебе тоже понадобятся новые документы. На имя Люси Бессон – жены Андре Бессона, торговца тканями, у которого небольшое дело в Швейцарии. Кстати, он уже получил новые документы.
– Которые делала другая группа?
Отец Клеман немного замешкался, но потом кивнул:
– Тебе нужно подготовить новые документы для своей матери, на случай, если о ней уже известно немцам.
Ева закрыла глаза. Как она вообще теперь сможет жить, если из-за нее мать окажется в опасности?
– Вы же не хотите сказать…
– Ева, мы просто стараемся все предусмотреть. Я уверен, что с твоей матушкой все будет хорошо.
Ева немного успокоилась.
– Отец Клеман, я хотела бы повидаться с ней прежде, чем уйду.
Он вздохнул:
– Знаю. Но будь осторожна и проверяй, чтобы за тобой не было слежки. Приходи сюда в час дня. А с твоим «мужем» ты встретишься сегодня вечером в Лионе.
– Значит, ты меня бросаешь. – Когда двадцать минут спустя Ева вошла в их комнату, мамуся даже не обернулась, но дочь даже со спины почувствовала состояние матери, которая, хмуря брови, с трудом сдерживала рвущийся из груди гнев: – Мадам Барбье мне уже все объяснила. Ты бросаешь меня здесь.
– Мамуся, ты наконец-то уезжаешь. Мы уезжаем в Швейцарию. Именно этого ты и хотела.
– Ты уезжаешь в Швейцарию.
– Жозеф позаботится о том, чтобы ты тоже смогла туда перебраться, как только все будет готово. Но сейчас через границу нужно переправить детей, пока немцы их не нашли.
– Эти дети для тебя важнее матери? – Мамуся наконец-то повернулась к ней, ее глаза горели. Ева с трудом узнавала стоявшую перед ней женщину, которая вся дрожала от ярости; женщину, которая изо всех сил цеплялась за безвозвратно утраченное прошлое и казалась Еве холодным и чужим человеком. – Важнее твоей родной крови? Я знала, что ты забудешь меня так же легко, как и своего отца.
– Мамуся, я не забыла его! – Ева смахнула слезы с глаз. – Но это важнее. Речь идет о спасении невинных жизней. Неужели для тебя это ничего не значит?
Мамуся стиснула зубы, но Ева заметила сомнение в ее взгляде и то, как ссутулились ее плечи.
– Какая теперь разница? Ты ведь теперь нашла себе новую, фиктивную семью, которой так доверяешь. Твоему отцу было бы стыдно за тебя.
Ева выпустила руки матери и отступила назад:
– Ты правда так считаешь? Думаешь, татуш не стал бы мной гордиться за то, что я пытаюсь поступать по совести?
– Ему бы хотелось, чтобы ты была такой, какой он тебя воспитал. – Мамуся снова отвернулась и небрежно махнула рукой: – Ступай, Ева. Беги в Швейцарию вместе с твоими друзьями-папистами и оставь меня здесь. Давай уж будем честными до конца: ты исчезла из моей жизни.
Ева в ужасе смотрела на спину матери. Ей хотелось остаться, переубедить мать, но катастрофически не хватало времени. Они снова встретятся в Швейцарии меньше чем через неделю, и тогда она мамусе все объяснит и, если потребуется, повторит не один раз. После того как она закончит свою работу для подполья, у нее будет много времени, чтобы образумить мать.
– Мамуся, – тихо сказала она.
Прошла целая минута, прежде чем мамуся обернулась, но теперь ее лицо выражало не столько злость, сколько печаль. Они долго смотрели друг на друга. Ева понимала, что, когда она наконец-то нашла для себя отдушину и у нее появилась цель в жизни, ее мать обрела утешение в гневе. Гнев стал ее броней, ее новым «я».
– Мамуся, я люблю тебя. – Ева подошла к матери и обняла ее. Мамуся поначалу стояла неподвижно, но затем вздохнула и тоже обхватила дочь руками, прижав к груди. – Жозеф о тебе позаботится. Мы встретимся в Швейцарии через несколько дней, и там мы будем с тобой вдвоем: только я и ты.
– Ты обещаешь?
– Мамуся, я даю тебе слово.
Мамуся отстранилась.
– Береги себя, мое сердечко. – Помолчав, она добавила: – Я тоже тебя люблю.
Ева повернулась к матери спиной – пора было уходить. После кратких объятий и пожеланий удачи от мадам Барбье она вышла из пансиона; слезы градом катились по ее щекам, но она даже не стала их вытирать.
Глава 26
Еве понадобилось около часа, чтобы подготовить новые документы на имя Люси Бессон – фиктивную жену человека, которого она никогда прежде не встречала. Пока чернила сохли, она опустилась на колени и стала молиться о своей матери, об отце Клемане, о Женевьеве. Она помолилась и о своем отце, хотя ей казалось, что его судьба давно уже решена. Напоследок она попросила Бога дать ей мужества, чтобы она смогла перевести детей через горы в целости и сохранности.
Когда Ева заглянула в кабинет отца Клемана, чтобы получить от него последние наставления и попрощаться, он подошел и крепко прижал ее к себе. Ева вспомнила, что точно так же обнимал ее отец в самом начале войны, стараясь показать ей, что, пока они вместе, с ней ничего не случится. Услышав, как бьется сердце в груди священника, она немного успокоилась, понимая, что он будет горячо молиться за нее. Однако этого было недостаточно. Ни один человек на земле не мог пообещать ей, что удача не оставит ее и она все сможет сделать правильно, чтобы ее путешествие оказалось безопасным. На такое был способен только Господь Бог.
– Вот, возьмите, – сказала Ева, высвобождаясь из его объятий. Она протянула ему ключ от библиотеки, который всегда носила на шнурке на шее. Уж очень ей не хотелось с ним расставаться, она держала его рядом с сердцем с того самого момента, как священник передал ей этот ключ, но сейчас он ей был больше не нужен.
Отец Клеман покачал головой и, осторожно взяв ключ из ее рук, снова надел шнурок ей на шею. Он улыбался:
– Ева, сохрани его. Когда война закончится, пусть он напоминает тебе о том, что ты нашла здесь приют. Ведь Ориньон стал для тебя домом.
Она склонила голову, стараясь сдержать слезы:
Читать бесплатно другие книги:
