Книга утраченных имен Хармель Кристин

Глава 18

В следующие четыре дня Ева работала не покладая рук, подделывая читательские и профсоюзные билеты, продуктовые карточки, свидетельства о демобилизации – те самые бумаги, с изготовлением которых возникали большие проблемы, пока она не получила бланки из Алжира. Проще всего было с удостоверениями личности, поскольку бумага для них продавалась во многих магазинах. Свидетельства о рождении и крещении тоже не представляли большой сложности для работы, особенно после того, как они с Реми научились быстро подделывать штемпели и печати, а также поняли, в чем отличие документов в зависимости от региона. Со многими другими материалами дело обстояло куда хуже – с теми, которые немцы, если у них возникали хотя бы малейшие подозрения, проверяли особенно дотошно.

Реми до сих пор не вернулся. В последние месяцы они с Евой превратили маленькую церковную библиотеку в свою мастерскую. Здесь хранились резак для бумаги, действующий по принципу гильотины, пишущая машинка фирмы «Ундервуд», два степлера, с дюжину баночек с химикатами, корректирующая жидкость для подчистки продовольственных карточек и целая коллекция разноцветных чернил, которые Реми смешивал между собой, чтобы в точности добиться оттенка, нужного для официальных документов. Были там и резиновые штемпели, на которые Ева аккуратно наносила рисунок часто используемых печатей, и с десяток копировальных роликов для изготовления оттисков довольно редких штампов – здесь в работе важна была скорость. При помощи простого ручного устройства, которое изобрел лично Реми, используя растертые в пыль старые графитные грифели, они искусственно состаривали документы. Тут стояла даже швейная машинка «Зингер», давным-давно ее подарил церкви кто-то из прихожан, и в прошлом месяце Ева выяснила, что на ней можно делать гербовые марки, всего лишь заменив тонкую иголку на толстую.

Каждый вечер все эти вещи, за исключением пишущей и швейной машинок, она, опасаясь вызвать лишние подозрения, прятала в тумбы с двойным дном или между книгами на полках, – лишь от запаха химикатов невозможно было избавиться.

В четверг утром Жозеф пришел в церковь и принес новые бланки, которые доставил ему курьер с севера. Отец Клеман провел его в маленькую библиотеку, чем немного напугал Еву, которая привыкла к тому, что в это потайное помещение имели доступ только они с Реми и сам святой отец. Он извинился и оставил молодых людей наедине, а Ева вдруг почувствовала себя так, будто он предал ее доверие. Но, с другой стороны, какие у нее были основания полагать, что отец Клеман станет скрывать эту секретную комнату от человека, пользующегося таким авторитетом в Сопротивлении?

– Ты здесь творишь чудеса, Ева, – оценил ее работу Жозеф, с изумлением разглядывая машинки, чернила и химикаты. После чего он сел рядом с ней и осторожно положил руку ей на спину. Жест слишком интимный, и Ева невольно от Жозефа отодвинулась. Не то чтобы ей были неприятны его прикосновения. Да что уж там говорить: еще совсем недавно она мечтала о чем-то подобном. Нет, дело в том, что он сидел на стуле, принадлежавшем другому человеку.

– Спасибо, но в эту неделю я с трудом справляюсь в одиночку. Ты не получал никаких вестей от Реми?

– Нет, но если бы с ним что-нибудь случилось, нам бы уже стало известно. То, чем он занят, требует времени. Он обязательно вернется. – Жозеф встал и поцеловал ее в обе щеки. – Передай мои наилучшие пожелания своей матушке. – И он ушел, закрыв за собой дверь.

Ева склонилась над столом и начала заполнять бланки продовольственных карточек. Двадцать минут спустя дверь снова открылась. Она повернулась, решив, что возвратился Жозеф, который забыл ей что-то передать. Но это был Реми. Ева тут же вскочила и бросилась к нему.

– О, Реми, как хорошо! – воскликнула она, а он, немного помедлив, крепко прижал Еву к себе и зарылся лицом в ее волосы. Он ничего не сказал, но она чувствовала, как бьется его сердце, ей этого было достаточно. Он жив, он рядом, они в объятиях друг друга. Реми обнимал ее так крепко, как и она его, – и слова для них уже не имели значения.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Ева заметила у него на лице свежие царапины, порез на шее и пожелтевший синяк под левым глазом.

– Ты попал в переплет?

Он с удивленным видом дотронулся до синяка, как будто сам только что обнаружил его.

– Ерунда.

– А дети?

Легкая улыбка тронула его губы.

– Их было четверо, все из Польши. Те, кому мы с тобой делали документы на прошлой неделе.

– Арлетт, Жанин, Жан-Пьер и Ролан. – Лучше бы она запомнила их настоящие имена, а не те, которые сама же им дала. Им было от двух до семи лет – слишком маленькие, чтобы переходить границу самостоятельно.

Он кивнул.

– Страницы со сто седьмой до сто десятой в нашей книге. Они живы, здоровы и находятся сейчас в Женеве.

– О, слава богу! А ты, Реми? И кто тебя так?

– Я вернулся, Ева. Со мной все хорошо. Остальное неважно. – Он отвел взгляд. – Я волновался за тебя.

– Но ведь это ты рисковал жизнью, не я!

– И все же я не переставая думал о тебе. – Он откашлялся и отвернулся, и Ева обрадовалась, что он не видит ее зардевшихся щек. – Итак, – не глядя на нее, поинтересовался он, – как прошел твой обед с Фоконом?

Его голос, который еще секунду назад был полон теплоты и нежности, внезапно стал резким, и ее поразила эта неожиданная перемена.

– Замечательно. Он теперь будет работать с нами, поставлять материалы.

Реми удивленно приподнял брови:

– Материалы?

Ева жестом указала на стол.

– Бумагу, которая намного лучше, чем та, которую удавалось нам раздобыть. Видишь, он полезен для дела.

Реми, взглянув на лежавшие на столе документы, крепко сжал челюсти.

– Ну да. Фокон всех нас выручил.

– Реми…

– Прости. – Он внимательно посмотрел на нее и, ссутулив плечи, вздохнул: – Последние дни выдались тяжелыми. Маленькие городки и деревни все в руинах… – Он замолчал и покачал головой: – Ева, я все еще не могу избавиться от мысли, что по-прежнему делаю недостаточно.

Холодок пробежал по телу Евы.

– Но это не так. Мы здесь занимаемся необычайно важной работой. И теперь, когда ты вернулся, мы сможем приносить гораздо больше пользы с помощью этих бланков…

– Ева, в другом, идеальном мире у меня было бы лишь одно желание – остаться здесь, с тобой. Но после того как я переправил тех детей… Я понял, что могу сделать больше. Здесь-то у меня этого точно не получится.

Внутри у Евы все сжалось. Она понимала, о чем он говорит и что все это значило, но она отчаянно пыталась разубедить его.

– Реми, ты нужен мне, – сказала она. – Пойми… у нас здесь столько работы. – Она указала на бумаги, которые лежали перед ней на столе, и поймала себя на мысли, что невольно выдала себя этими словами, и он понял их истинный смысл. Реми отвернулся. Чуть позже, когда она посмотрела на него, то увидела в его глазах столько боли, что самой оказалось мучительно трудно выдержать его взгляд.

– Ева, я хочу создать для тебя новую Францию, которая будет лучше прежней, – тихо сказал он. – И вновь станет для тебя домом. Но я не смогу этого сделать, если останусь здесь.

– Обещай, что не будешь принимать спонтанных решений. – У нее перехватило дыхание.

Он встретился с ней взглядом и долго смотрел ей в глаза:

– Обещаю.

Тем же вечером за обедом, который состоял из жидкой говяжьей похлебки с тоненькими макаронами, мамуся не сводила пристального взгляда с дочери. А Ева пыталась поддерживать непринужденную беседу с мадам Барбье, стараясь не думать о тревожившем ее разговоре с Реми и том решении, которое он собирался принять несмотря на ее мнение. Когда они убрали со стола и мадам Барбье поднялась наверх, Ева встала рядом с матерью и начала вытирать тарелки, которые та мыла.

– Солнышко мое, ты отказываешься от возможности, дарованной тебе самим Богом, – вдруг нарушила гнетущую тишину мамуся.

– Какой еще возможности?

– Я, разумеется, говорю о Жозефе Пелетье.

– Мамуся…

– Невооруженным глазом видно, что молодой человек к тебе неравнодушен. Он же сам сказал, что ты – красавица. Неужели ты так занята этой своей работой по подделке документов, что не замечаешь очевидного? Он же идеальная пара для тебя, Ева. Я уверена, что сама судьба привела его сюда.

– Вообще-то, я думала, что его прислало Сопротивление, – проворчала Ева.

– Можешь шутить сколько угодно, но бессмысленно бежать от Божьей воли. Это он привел к нам Жозефа. Разве ты не понимаешь? Ты представляешь, как обрадуется отец, когда вернется из Польши и узнает, что ты счастлива в браке с молодым мужчиной-евреем, родителей которого мы так хорошо знаем.

– Если папа вернется и застанет нас живыми – одного этого ему будет достаточно для счастья.

– Почему ты не хочешь хоть раз послушать меня, Ева? Тебе кажется, что я сама не знаю, что говорю, что я просто старая дура. Но традиции не пустой звук. В такие трудные времена очень важно держаться всем вместе. Наша вера очень важна, хотя ты, похоже, и готова отказаться от нее.

Ева бросила на стол полотенце и быстро заморгала, пытаясь сдержать слезы.

– Мамуся, я не отказываюсь от своей веры!

– Ты ведешь себя так, словно считаешь меня слепой, но я все вижу, особенно, как ты говоришь об этом юноше-католике. Я тебя предупреждала, но ты меня не слушаешь.

Эти слова, произнесенные холодным осуждающим тоном, прозвучали как пощечина. Евины щеки запылали – от чувства вины и смятения кровь прилила к лицу.

– Мамуся, ты даже не знаешь его. Реми – хороший человек.

– На свете много хороших людей, Ева, но зачем тратить время на католика? Думаешь, что ты лучше своих соплеменников, но от себя убежать невозможно.

– Я и не пытаюсь!

– Ох, Ева, ты и правда пытаешься убежать – забыть, кто ты, с тех самых пор, как мы сюда приехали.

Ева повернулась к ней, и внезапно ее поразило, как исхудала мать. Как она могла не замечать этого прежде? Лопатки мамуси напоминали птичьи крылья, а острые ключицы выпирали из-под блузки. Несмотря на гнев и обиду, Ева почувствовала тревогу.

– Мамуся, я никуда не убегаю и ничего не забыла. Я просто… испытываю чувства, которых сама от себя не ожидала. Но не бойся, ничего такого не было.

Лицо мамуси покраснело.

– Значит, ты признаешься? Ты его любишь?

– Я этого не говорила.

– Тогда запомни вот что. Мы с твоим отцом уехали из Польши совсем еще молодыми на поиски новой жизни для себя и для нашего ребенка, которого надеялись однажды произвести на свет. Ты, Ева, стала этим ребенком, и ценой жертв, на которые нам пришлось пойти, ты родилась свободной. Если ты отречешься от своей веры, от своих корней, ты предашь нас и тебе никогда не удастся это исправить.

– Мамуся…

Но мать уже пошла к двери.

– Ты разочаровала меня, Ева, и такого сильного разочарования я еще не испытывала за всю свою жизнь.

Ева еще долго стояла как вкопанная и смотрела ей вслед, мысли крутились у нее в голове, она не понимала, почему все, кто был ей дорог, казалось, стремились только к одному – разбить ей сердце.

На следующий день после полудня, когда Ева с головой ушла в работу, в дверях маленькой библиотеки вдруг появился отец Клеман.

– Как идут дела? – поинтересовался он.

– Новые бумаги нам очень помогли. – Ева со вздохом показала на толстую стопку документов, которые она уже сделала. – Только, знаете, я… я не справлюсь со всем этим без Реми.

– Мне тоже хочется, чтобы он остался, – сказал отец Клеман. – Но, возможно, у подполья для него есть другие задания. Он продемонстрировал ум и находчивость, сопровождая детей, и не исключено, что ему доверят еще какую-нибудь работу.

– Он нужен здесь. Я не могу заниматься всем этим в одиночку.

Отец Клеман вздохнул:

– Возможно, они пришлют на подмогу кого-нибудь вместо него.

Ева в недоумении уставилась на священника. Как ему могло прийти в голову, что кто-то способен заменить Реми?

– Отец Клеман… – начала было она.

– Твоя работа здесь очень важна, Ева. Ты ведь понимаешь это?

Ева склонила голову:

– Да, но я…

– Ева, – перебил он ее, – можно отвлечь тебя на час? Я хочу тебе кое-что показать.

Ева замерла в нерешительности, но потом кивнула. Не сказав больше ни слова, он вывел ее из библиотеки в церковь, а затем – на улицу, освещенную ярким дневным солнцем.

Они молча зашагали в центр города. С карнизов, сверкая в лучах солнца, свешивались сосульки, а крыши домов покрывал ослепительно-белый снег. Отец Клеман вежливо кивнул двум нацистским солдатам, которые стояли у стены одного из домов, а Ева отвела взгляд. В последнее время их стало здесь слишком много – всегда одетые строго по форме, с грозными лицами. В маленьком городке, где любой приезжий, даже не в военной форме, всегда оказывался в центре внимания, они сильно выделялись на общем фоне.

– Я могу задать вам вопрос? – подала голос Ева, когда они свернули с площади на тихую улицу Жиро.

– Конечно, Ева.

– Вам не кажется, что я… – Ее голос сорвался, и она глубоко вздохнула: – Вам не кажется, что я предаю свою религию? Своих родителей?

Отец Клеман с удивлением посмотрел на нее, и они ненадолго прервали разговор, чтобы поприветствовать месье Деньо. Тот, стоя около своей мясной лавки, беседовал с местным жандармом, которого Ева часто видела в городе. Месье Деньо с раздраженным видом помахал им рукой, а жандарм даже не удостоил взглядом.

– Ева, ну разумеется, я так не думаю, – ответил отец Клеман, когда они свернули в узкий темный переулок между двумя жилыми домами. – Почему ты об этом спрашиваешь?

Ева смутилась от того, что на глазах у нее выступили слезы.

– Это все из-за мамы, – только и смогла сказать она.

– Ох, Ева. – Отец Клеман смотрел на нее глазами, полными грусти.

Бродячая кошка, такая тощая, что ребра проступали сквозь облезлую шкуру, вынырнула из дверного проема и прошмыгнула под занесенный снегом велосипед, который стоял у стены. Ева почувствовала жалость к этому несчастному живому существу. Кошка непременно умрет с голоду или замерзнет, если ее никто не приютит.

– Может быть, она права, – пробормотала Ева. – Я не молюсь, как она, хотя понимаю, что молиться нужно. Для родителей традиции всегда были важнее, чем для меня, и я, наверное, должна стыдиться этого, особенно сейчас. Когда немцы пытаются уничтожить нас, стереть с лица земли.

Отец Клеман вздохнул.

– Ева, вот что тебе скажу насчет необходимости беспрекословно выполнять религиозные правила. Видит Бог, они играют очень важную роль в жизни священника. Но с тех пор, как началась война, я понял кое-что еще: если мы верим, то наша вера всегда с нами. Тогда что бы мы ни делали, где бы ни оказались, наши помыслы всегда будут чисты. – Они свернули на маленькую улицу Фландена, где стояли жилые дома и откуда открывался вид на заснеженные холмы. – Я думаю, самое главное, это то, что у тебя в душе. Ты все еще веришь в Бога?

– Да, разумеется. – Вопрос застал ее врасплох, потому что даже посреди такого ужаса и мрака, когда ей казалось, что Бог не слышит ее, она все равно ни разу не усомнилась в его существовании.

– И ты стала католичкой за время работы в церкви?

Она пристально посмотрела на него:

– Нет, конечно!

Он улыбнулся:

– Но твоя мать переживает из-за этого, не так ли? Что ты в какой-то момент можешь стать одной из нас?

Ева замялась.

– Да. Она… Она говорит об обращении в католицизм как о самом ужасном, что только может случиться с человеком. Простите, – тут же добавила она.

Отец Клеман покачал головой:

– Ева, ей просто страшно. И я не виню ее в этом. Ты нашла способ, как помочь благому делу, но представь, какой беспомощной чувствует себя она, особенно теперь, когда рядом нет твоего отца. Ты не можешь винить ее в том, что она боится потерять и тебя тоже. И для ее спокойствия постарайся почаще молиться вместе с ней. Возможно, тебя это тоже утешит. Но главное, не забывай прислушиваться к своему сердцу. Ты не должна слепо следовать ни ее, ни моим словам. Ты одна знаешь, как именно тебе общаться с Богом, и никто не вправе решать за тебя.

Ева ощутила, как между ними воцарилась приятная умиротворяющая тишина.

– Благодарю вас, отец Клеман.

– Ты можешь в любое время приходить ко мне, Ева. И точно так же в любой момент ты можешь обратиться к Богу. Самые темные пути в нашей жизни это те, по которым мы предпочитаем идти в одиночестве. – Через мгновение отец Клеман резко свернул направо, на маленькую боковую улочку, носившую имя Николя Тюри, и потянул за собой Еву. Они внезапно остановились около узкого трехэтажного каменного дома с одним-единственным маленьким балконом, нависавшим над улицей. Отец Клеман постучал один раз в потрескавшуюся черную дверь, помедлил, а затем быстро постучал еще три раза. Прошло довольно много времени, прежде чем дверь открылась и на пороге появилась почтенного вида женщина с узкими глазками и седыми волосами, собранными в пучок. Ева видела ее в церкви, но никогда с ней не разговаривала. Широкая улыбка появилась на лице женщины, как только она узнала священника.

– Отец Клеман! – Она вышла за порог и расцеловала его в обе щеки, а затем бросила взгляд на Еву, и ее глаза снова превратились в две щелочки. – Чем обязана такой чести?

– Мадам Травер, позвольте представить вам мадемуазель Моро, – сказал отец Клеман и официальным жестом указал на Еву. – Мадемуазель Моро, это мадам Травер.

Мадам Травер кивнула Еве, но ее взгляд был по-прежнему подозрительным.

– И что привело вас сюда, мадемуазель Моро? – спросила она, а затем перевела взгляд на отца Клемана.

– Она – одна из нас, – объяснил отец Клеман. – И я хочу, чтобы она увидела детей.

Секунду мадам Травер стояла абсолютно неподвижно.

– Отец Клеман, при всем моем уважении к вам, мы стараемся, чтобы они как можно меньше общались с незнакомыми людьми. – Затем она снова посмотрела на Еву и холодно улыбнулась. – Надеюсь, вы понимаете.

– Мадам Травер, – возразил отец Клеман, – я уверен, что вы видели поддельные документы и разрешения на проезд, которыми мы снабжаем детей для их переправки.

– О чем вы? Я не совсем пони…

– Так вот, это дело рук мадемуазель Моро, – сообщил отец Клеман, прервав на полуслове возражения мадам Травер.

Женщина снова посмотрела на Еву, и ее лицо немного смягчилось, в нем исчезла прежняя холодность.

– Да что вы говорите.

– Думаю, ей тяжело целыми днями сидеть в церкви, даже не имея возможности пообщаться с теми, кого она спасает. И было бы неплохо показать ей тех, ради кого она так сильно рискует.

Мадам Травер открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Она по-прежнему смотрела на Еву с подозрением, однако все же отошла в сторону, жестом пригласив их войти в дом. Ева пробормотала merci, а мадам Травер едва заметно кивнула.

Вслед за хозяйкой они поднялись на второй этаж в большой пустой зал. Ева в замешательстве осмотрелась по сторонам. Никаких детей здесь не было. В недоумении она поджала губы, но тут мадам Травер взяла в руки метлу и быстро постучала ею три раза по потолку. После большой паузы она постучала еще два раза и, чуть подождав, – еще один, последний раз.

– Зачем она это делает? – шепотом спросила Ева у отца Клемана, но тот лишь улыбнулся.

Через несколько секунд в потолке открылся потайной люк, и из темного отверстия сверху спустился мальчик лет десяти, за ним – еще один, чуть помладше, потом – две девочки одна за другой, первая лет тринадцати и вторая, с неаккуратно заплетенными косичками, – на вид ей было не больше семи.

– Когда вы постучали в дверь, у них как раз заканчивались уроки, – сказала мадам Травер. – Мне понадобилось время, чтобы спровадить их на чердак.

Ева вопросительно посмотрела на нее.

– Они прячутся, когда кто-то приходит, – объяснила хозяйка. – На всякий случай.

– И… они продолжают учиться?

– Ну да, разумеется, – резко ответила мадам Травер. – Вы же не думаете, что они тут на каникулах? Я не позволяю им только играть и ничего не делать. Иначе они совсем оглупеют.

– Мадам Травер пытается сказать, – с улыбкой вмешался отец Клеман, – что мы стараемся обустроить для них нормальную жизнь, насколько это здесь возможно. А значит, они должны продолжать обучение. И мадам Травер – их наставница.

– Война когда-нибудь кончится, – заметила та, – и что с ними станет, если они не будут учиться?

Когда дети спускались с чердака, они посматривали на Еву с некоторым интересом, но теперь они занялись своими делами и не обращали на нее никакого внимания. Мальчики играли в углу в шахматы; девочка-подросток что-то увлеченно рисовала в блокноте, а самая маленькая уселась на краю дивана и стала читать книгу. Взгляд Евы остановился на ней.

– Все они беженцы из еврейских семей?

Мадам Травер отвернулась, но отец Клеман кивнул:

– Да. С севера.

– И что будет с ними, когда они окажутся в Швейцарии?

– Их отдадут в приемные семьи, – сухо сообщила мадам Травер. – На время. Пока не вернутся их родители.

Ева, проглотив слезы, подумала о своем отце.

– А если родители не вернутся?

– На этот случай у нас тоже продуманы варианты, – сказал отец Клеман. – Некоторые из них вернутся во Францию, другие останутся в новых семьях. Но мы постараемся, чтобы они не лишились опеки. Для нас это самое главное. – Помолчав, он добавил: – И ты, моя дорогая, тоже играешь в этом важную роль.

– Ну что ж, – подвела итог мадам Травер, хлопнув в ладоши, – вы все увидели. Мы можем идти?

Ева уже направлялась к лестнице, когда маленькая девочка с косичками подняла глаза и посмотрела на нее, и она почувствовала, что ее, как магнитом, тянет к этому ребенку. Она прошла через комнату, игнорируя возмущенную мадам Травер, которая считала, что посторонним не следует общаться с детьми.

– Как тебя зовут, милая? – спросила Ева и склонилась над девочкой, на коленях у которой лежала раскрытая книга.

Малышка удивленно посмотрела на нее:

– Анна.

По ее тону и по тому, как она отвела взгляд, Ева поняла, что на самом деле ее звали иначе, а это имя она, скорее всего, получила недавно.

– Очень приятно познакомиться, Анна. А меня зовут мадемуазель Моро.

Анна внимательно изучала ее:

– Это ведь не настоящее ваше имя, мадемуазель?

Ева покачала головой, ее охватило чувство вины. Как она могла солгать ребенку? Хотя и говорить правду было слишком опасно.

– Нет, не настоящее.

Однажды Еве придется сделать поддельные документы для этой девочки, и тогда она узнает, как ее в действительности зовут. Ей стало интересно, откуда она и куда уедет отсюда. Она такая юная, но у нее уже отняли ее прежнюю жизнь.

– Анна, сколько тебе лет? – спросила она.

– Шесть с половиной. Почти семь.

– А что ты читаешь?

Девочка опустила взгляд на свою книгу:

– «Волшебника из страны Оз». Вы знаете такую книжку? Она про девочку Дороти, которая оказалась в удивительной стране под названием Оз и встретила там пугало, железного дровосека и трусливого льва.

Ева улыбнулась:

– Да, я ее читала. Но не слишком ли сложная эта книжка для такой малышки?

Девочка пожала плечами:

– Я знаю почти все слова, и мадам Травер подсказывает мне, если я чего-то не понимаю. Но я думаю, это не так важно, главное, все понимать про героев книги.

– Наверное, интересно читать о таких волшебных существах?

– Да, но я не это хотела сказать. Я ведь сама похожа на Дороти, правда? Меня ждут удивительные приключения, и однажды я найду дорогу домой.

Ева проглотила комок в горле и лишь потом ответила:

– Мне кажется, это прекрасная мысль.

Девочка заглянула Еве в глаза:

– А вы знаете, что будет в конце? Дороти вернется домой?

– Да. Да, конечно.

– И там ее будут ждать?

Ева смогла лишь кивнуть в ответ.

– Хорошо, – сказала Анна. – Однажды дорога из желтого кирпича и меня выведет домой. Я это знаю.

Отец Клеман подошел к Еве и обнял ее за плечи:

– Ева, нам пора. Вижу, ты уже успела познакомиться со здешней любительницей книг.

Анна улыбнулась священнику:

– Отец Клеман, оказывается, мадемуазель Моро тоже читала «Волшебника из страны Оз».

– А знаешь, Анна, мадемуазель Моро когда-то работала в большой библиотеке, в которой было много разных книг. Я думаю, она, как и ты, очень любит читать.

Анна посмотрела на Еву широко раскрытыми глазами:

– Я тоже хочу когда-нибудь работать в библиотеке. Как вы думаете, я смогу?

– Конечно, – ответила Ева глухим голосом. – Библиотека – это волшебное место.

Анна кивнула с серьезным видом и погрузилась в книгу, снова затерявшись в стране Оз. Ева еще несколько секунд смотрела на нее, пока отец Клеман осторожно не вывел ее из комнаты.

Мадам Травер уверенным жестом захлопнула за ними входную дверь. На улице уже смеркалось, и они пошли от дома, где жили дети, обратно в церковь.

– Спасибо вам, отец Клеман, – тихо сказала Ева, когда они свернули за угол.

– В городе шестнадцать подобных домов и еще семь – в сельской местности, в каждом из них скрываются дети. Мадам Травер дольше всех в городе прячет у себя детей. Она первой предложила свои услуги, после того как сюда стали привозить детей из Парижа.

Четверо сегодняшних ребятишек – всего лишь малая часть тех сирот, которые лишились родителей. Что с ними будет? Смогут ли они когда-нибудь жить нормальной жизнью? Можно ли возродиться, когда у тебя ничего не осталось?

– Что нам поможет спасти их? – шепотом спросила наконец Ева.

– Мужество, Ева, – тут же ответил отец Клеман. – И крупица веры.

Глава 19

К наступлению нового 1943 года даже не верилось, что когда-то было тепло. Зима вцепилась своими ледяными когтями в Ориньон и крепко держала его, заваливая город снегом, замораживая улицы, насылая холодные ветра, которые блуждали по переулкам.

Единственный прок от холода заключался в том, что немцы теперь редко выходили на улицу. Вместо того чтобы дежурить на углах улиц, они укрывались в единственном городском кафе, сидели около ревущего очага и потягивали кофе, который привезли с собой из Германии. Иногда по улицам разносился запах горячего шоколада, и тогда Ева чувствовала такую злость, что на время даже забывала о безопасности. Кто они такие, чтобы наслаждаться французской зимой в тепле и комфорте, в то время как вокруг голодали и мерзли скрывавшиеся в домах дети? Жители Ориньона привыкли к долгим суровым зимам, но в последнее время число горожан сильно выросло из-за беженцев, и продуктов на всех не хватало.

Несмотря на ворчливые возражения мадам Травер, Ева стала раз в неделю навещать детей. Она с большой осторожностью проходила в дом, прежде убедившись, что на улице нет никого, кто мог бы ее случайно заметить. Ориньон – маленький городок, его население не превышало тысячи жителей, а это значило, что все более-менее в курсе дел своих соседей. Чем меньше горожан будет за ней наблюдать, тем лучше. Даже в церкви на воскресной мессе она ловила на себе пристальные взгляды жандармов, пока стояла, преклонив колени в молитве. Позволить им – или кому-то еще – увидеть, что она каждую неделю появляется возле дома мадам Травер, было слишком опасно.

Из-за морозов им не привозили новых беженцев, и дети, которых Ева встретила после Хануки, до сих пор находились в том доме и уже привыкли к жизни на новом месте. Каждое утро они занимались с мадам Травер, а в остальное время развлекали себя сами в ее гостиной.

– Как вы думаете, мои родители еще живы? – неожиданно спросила Еву Анна как-то в феврале. Они сидели рядом на диване, и на коленях у Анны лежал потрепанный томик «Детей капитана Гранта». Мальчики и девочка-подросток окружили патефон, который где-то раздобыл Реми, тихо слушали джаз и перешептывались друг с другом. Мадам Травер заявила, что само наличие в ее дома патефона факт возмутительный, но отец Клеман убедил ее, что патефон поможет поддержать моральный дух детей. «Ну хорошо, – проворчала она. – Только никаких танцев!»

– Я думаю, есть все основания надеяться, что они живы, – осторожно ответила Ева после долгой паузы. Она мало что знала о жизни Анны до ее приезда в Ориньон, поскольку детям запрещено было говорить о своем прошлом. Но по рассказам отца Клемана она поняла, что Анна жила в пригороде Парижа и ее родителей арестовали в октябре.

– Так вот, – сказала Анна некоторое время спустя, – когда Дороти была в стране Оз, она не знала, уцелел ли ее дом в Канзасе или его уничтожил торнадо. Но она старалась вернуться к тете и дяде, хотя понятия не имела, где они.

– Да, – осторожно ответила Ева. Анна закончила читать книгу перед Новым годом и с тех пор все время говорила о ней, надеясь на волшебство, которое помогло девочке из Канзаса найти дорогу домой.

– Но они были там, мадемуазель Моро. Они ждали, переживали за нее. И когда Дороти вернулась, они снова стали жить как одна семья.