Важные вещи. Диалоги о любви, успехе, свободе Златопольская Дарья

Резо Габриадзе

Когда нет лишнего, получается прекрасное

Д. З. Интересно, как в вас все время проявлялась тяга к тому, чтобы делать что-то своими руками. Писатель обычно сидит и пишет, а у вас очень много того, что сделано руками. Например, керамика.

Р. Г. Я ручной человек, рукодел. Я люблю это дело, и моими друзьями всегда были люди, которые что-то конкретное знают и умеют. Я и сейчас могу стоять и смотреть, забыв о делах, как каменотесы укладывают гранитные бруски. Я получаю от этого эстетическое удовольствие, как от хорошего танца или музыки.

Мне как-то пришлось недолго работать в Швейцарии, и я не мог пройти мимо строительных рабочих. Это действительно было похоже на концерт. Совершенство движений, никакого напряга – они просто работали. И здесь очень часто встречаешь замечательных людей, у которых руки работают совсем по-другому. С виду они грубые, тяжелые, но делают это виртуозно и очень рационально. В их движениях нет ничего лишнего. А когда нет ничего лишнего, получается прекрасное – как на военном крейсере. Сравнение не мое, это Антон Павлович Чехов сказал.

У вас тоже есть замечательная фраза про руки. Вы как-то сказали, что, когда такие люди обедают, в их больших руках хлеб выглядит иначе – он становится хрупким.

Он становится хлебом. Тем хлебом, который в нашем православном мире хранит святость жизни. У них это как-то красивее, чем у нас – у тех, кто делает все быстро и суетливо.

Артур Джанибекян

Нарекаци

Д. З. В качестве продюсера вы сделали картину «Книга».

А. Д. Это часть большой истории, связанной с Григором Нарекаци. Это великий армянский поэт, философ и богослов, который жил и работал в Х веке и написал «Книгу скорбных песнопений». Это молитва всего человечества Богу – безотносительно национальных и прочих разделений. Мне удалось прочитать эту книгу на староармянском языке – для меня было важно прочесть ее на языке оригинала. Это книга молитв. По-армянски она называется «Нарек». Это книга, которой лечат больных.

Вашего сына ведь зовут Нарек?

Моего старшего сына зовут Нарек именно по этой причине. Второго сына зовут Арам Григор – его я тоже назвал именем Нарекаци. У меня все связано с Нарекаци. Это для меня святой, который бережет всю мою нацию и весь мой народ. Я к этому отношусь очень глубоко. Правда, Виталий Манский увидел в этом больше «армянства», чем, на мой взгляд, вкладывал Нарекаци в свое произведение.

Это молитва, то есть разговор с Богом, но помимо этого там есть еще и разговор человека с самим собой. Нарекаци приглашает Бога стать соавтором и его произведения, и его жизни. И эта идея, что Бог может стать соавтором твоей жизни, действительно вненациональная и общечеловеческая.

Там ничего армянского нету, кроме одного момента, где есть упоминание про Араратские горы. Да поймут меня правильно армяне: я хочу обозначить близость к Вселенной, а не к чему-то национальному.

Федор Бондарчук

Троллейбус

Д. З. Осознание себя, высвобождение себя настоящего  – это процесс или момент?

Ф. Б. В моем случае я совершенно точно помню день и час, когда это произошло.

То есть это связано с какими-то конкретными обстоятельствами?

Мы учились на постановочном факультете. У нас был предмет «актерское мастерство». Я был ужасно скован, то, что называется у актеров «зажат», даже стихотворение для меня прочитать было непросто, выход на сцену давался с трудом. И однажды нам было дано актерское упражнение  – представить, как будто мы едем в автобусе. Расставили стулья  – это был троллейбус, и мы в нем «ехали». Молча. И вдруг в этом «троллейбусе» со мной что-то произошло. В какую-то секунду я почувствовал себя совершенно свободным, меня отпустило. Я вышел из этого виртуального троллейбуса и ровно через неделю играл все роли во всех мастерских.

Вячеслав Бутусов

Розовый закат

Д. З. Вы пишете, что познакомились с Кормильцевым, потому что совпадали в степени несчастливости, хотя и были несчастны по-разному.

В. Б. Мы оказались персонажами одной игры. Мы как бы с разных концов вошли в эту игру, но оба в этом сценарии существовали. И однажды мы вдруг столкнулись. У Ильи, в принципе, был такой здоровый критический взгляд, такое отношение ко всему, в том числе к рок-музыке. Он постоянно нас журил и докучал нам, что мы как-то безмозгло все делаем. Он человек прагматичный по своей природе и во всем должен был видеть какую-то пользу. А мы просто развлекались.

Вы были более романтичным?

Это даже романтикой нельзя было назвать. Просто здорово, что ты вот сейчас можешь посидеть, поиграть на гитаре и больше от тебя ничего не требуется. Какие там еще смыслы, какое там воздействие на массовое сознание?!

А для Кормильцева это было существенно – воздействие и смыслы?

Он был эрудитом, он в себя впитывал много всякой информации, независимо от того, хочет он этого или нет. Он шел и собирал эту информацию, как экскаватор. В нем был конвертор: ему мысль приходит и проходит через него, как мясо через мясорубку, сразу в фарш превращается. И он с ходу выдавал варианты.

Вот классический случай, когда мы пришли к главному редактору журнала «Урал» утверждать текст песни «Скованные одной цепью». Он к нам относился вполне лояльно, я бы даже сказал, с симпатией. И он понимал, что отрезает какие-то вещи, исключительно следуя идеологической установке. И вот он говорит: «Ну вы же понимаете, ребята, что фраза «За красным восходом коричневый закат» – это, очевидно, может трактоваться как ваш наезд на существующую власть, вообще на нашу систему?» Мы говорим: да, мы понимаем, конечно. Он говорит: «Ну, это не пройдет». Что делать? И вдруг Илья засмеялся: «Ну напишите вместо коричневого розовый закат. Будет еще смешнее».

И это один из примеров, когда в литературе вынужденная замена привела к удивительной фразе. Потому что «За красным восходом коричневый закат» – это плакат. Четкая фраза, очень красивая и жесткая. Но вот «за красным восходом розовый закат» – в этом уже есть такое поэтическое изящество, на мой взгляд.

Разбавление, размывание всей этой идеи. Сдувание шара.

Беспомощность такая.

Леонид Куравлев

Контровой свет

Д. З. Я очень хорошо понимаю Василия Макаровича Шукшина, который вас бесконечно любил, считал своим артистом и своим другом. Он вас снимал в тех ролях, где мог бы играть сам. И, собственно, в фильме «Печки-лавочки» он сыграл ту роль, которая предназначалась вам.

Л. К. Я горжусь тем, что не сыграл эту роль. Я отказался.

Вы ни в какой момент не пожалели, что не стали этим артистом Шукшина?

А мог бы! Но я горжусь тем, что отказался от роли Ивана. Однажды он позвонил мне домой. Меня не было, и моя жена Нина взяла трубку. Он говорит: «Что же твой не идет, надо грим найти, надо костюм утвердить». Нина говорит: «А он, кажется, и не собирается». Возникла такая тяжелая пауза. Предал! Я его предал. Такую паузу можно объяснить только вот этим страшным словом. Кого предал? Шукшина! Духовного отца, породившего меня. Потому что, если бы не было роли Пашки Колокольникова в фильме «Живет такой парень», моя судьба была бы другой, я в этом убежден.

И вот как-то я иду к Татьяне Лиозновой на репетицию «Семнадцати мгновений весны» с Леней Броневым. Длинный коридор на студии Горького. Навстречу идет Шукшин. Свет от одного окна падает ему в спину – так называемый «контровой». И – увидел меня. Я обомлел, сердце упало куда-то вниз. Думаю: ну что, вот она, расплата. Он подошел, облокотился левым плечом о стенку, сузил глаза, желваки знаменитые заходили. Я знал, как он меня в этот момент ненавидел. Ненавидел! А Шукшин был очень темпераментным. Это же видно по его произведениям, по литературе, по ролям. Его темперамент, думаю, в конце концов его и загубил, принес ему раннюю смерть.

Внутри он кипел. «Ну что ж ты мне, – сказал он, – под самый дых-то дал?» Надо было себя спасать. Я говорю: «Вась, ну, подожди, подожди, успокойся. Ты написал, что будешь снимать картину. А почему тебе-то, хорошему актеру, уже проверенному хорошему актеру, не сняться в этой роли? Вон Бондарчук самого себя снимает. Чем ты-то хуже?»

И вдруг его лицо преобразилось. Подобрело, разгладилось. Он куда-то взглядом ушел наверх. Подумал. Потом на меня посмотрел и вдруг спросил: «Да?» Наивно, жутко наивно спросил! Я говорю: «Конечно». Вася подхватил это. И на том мы расстались, пожимая друг другу руки. И обнялись. Вот как было.

Я горжусь, что Шукшин живой в этой роли на экране, а не я. Вот так. Извините меня, пожалуйста, за слезы. Шукшин – это для меня святое. Вы вырежете это, наверное, – не понадобится.

Нет, что вы.

Я больше так не буду.

Николай Цискаридзе

«Как я хочу жить!»

Д. З. В спектакле «Бродский/Барышников» есть очень важная тема – тема старости. Это состояние, наверное, особенно остро чувствуется человеком, который привык к тотальному владению своим телом. Михаил Николаевич к этому подошел очень откровенно. А для тебя это болезненная тема?

Н. Ц. Нет, и вот почему: я встретился со старостью в блистательном и прекрасном варианте. Это старость моих педагогов. Эти две великие женщины, Уланова и Семенова, были очень взрослыми. Возраст Улановой я понял в ту секунду, когда прозвучало известие о том, что ее не стало. Она скончалась на 89-м году жизни. А до этого она со мной репетировала на высоченных каблуках по девять, по двенадцать сантиметров, прыгая, показывая любые элементы. У них не было старости по одной причине: они были актуальны.

В прошлом году был бал в честь моей любимой Елены Васильевны Образцовой, и она меня пригласила в свою ложу. Потом был банкет. В какой-то момент ее дочка мне говорит: «Коль, знаешь, кроме тебя, ее отсюда никто не выведет, потому что она тебя послушает». Я наклонился к ней и говорю: «Елена Васильевна, пойдемте, пора».

Мы очень долго с ней шли к выходу, потому что ей было тяжело. Пока мы шли, мы многое обсуждали: как изменился театр, как изменились нравы. На каждом шагу был анекдот. Ее одели, я довел ее до машины. И когда я уже нагнулся, чтобы ее поцеловать, она мне на ухо сказала: «Как я хочу жить!»

Это оказался ее последний визит в родной дом. Потому что ее домом была сцена Большого театра. Я задолго знал, как она больна, как она сражалась с этим. Но она хотела поставить точку в родном доме, на родной сцене. Накануне мы сидели в кафе. Она мне говорит: «Господи, хоть одну бы ноту издать». И она все равно спела, и спела великолепно для своего возраста, а главное  – для диагноза. Ни один человек не посмел бы сказать, что она не молода и не прекрасна. Это сила таланта, сила духа. Это характер, понимаешь?

Марлен Хуциев

Я выпил за победу

Д. З. В ваших картинах – даже в тех, которые не о войне, – вы всегда обращаетесь к опыту военного времени.

М. Х. Я вам скажу, почему. Это потому, что я не воевал в силу обстоятельств моего здоровья. У меня осталось чувство невыполненного долга. Поэтому даже в «Весне на Заречной улице» персонаж читает стихи об отце-военном. Это у меня осталось на всю жизнь. Диктор говорил: «Наступила минута молчания». У меня всегда стояла стопка, я в этот момент вставал. И пока звучал метроном, я так стоял, и только когда это заканчивалось, выпивал стопку.

Вы заканчивали съемки картины Михаила Ромма, которая стала называться «И все-таки я верю». Там есть слова Шпенглера, которого спросили, когда будет следующая война после Первой мировой. Он сказал, что она будет, когда подрастут те, кто не помнит той войны, – в районе 1940-х годов.

Да, через 25 лет.

Он совершенно четко предсказал Вторую мировую войну после Первой мировой.

Я жил в это время. Это святое. Я вам расскажу такую историю. Моя мама была актрисой. Так получилось, что уже шла война, а они уехали на гастроли. Я на какое-то время остался один. И вот Новый год. У меня небольшие деньжата были, и в подвальчике на углу я купил полбутылки вина. Украл у соседей горсть фасоли в кухне – просто туда запустил руку. И еще взял кусок красной капусты, гурийской. Все это подготовил, сварил лобио, поставил зеркало. Зажег коптилку. И когда в диффузоре раздались куранты, я сам с собой чокнулся и выпил. Наступал 1943 год. Через месяц был Сталинград. Я выпил за Победу. И это всегда было так.

Василий Лановой

Цвiте терен

Д. З. Военные песни у каждого пробуждают что-то очень глубокое. Я родилась намного позже, чем закончилась война. Но когда я слышу песни военных лет, это отдается у меня в душе.

В. Л. Был такой замечательный актер, Борис Чирков. Мы были дружны, но он был намного старше меня. И однажды он говорит: «Ты чего поешь не так?» А я пел: «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян» (напевает). Он говорит: «Неправильно. Тут же второй голос есть. Давай я тебя научу». Расходятся голоса замечательно, если есть слух, конечно. А я – хохол, слух у меня есть и был всегда. И когда он меня научил, я военные песни стал разбирать на два голоса.

Вы замечательно поете с эстрады и на сцене. А с близкими, с семьей вы поете?

Мы, актеры, когда собираемся, часто музицируем.

А с Ириной Петровной не поете?

Поем.

На два голоса?

На два голоса. Она держит свой голос, я уже ее не сбиваю. Но – поем. Мы поем вместе эту песню: «Горит и кружится планета…»

Мне кажется, если люди могут вместе петь, то это какое-то особое состояние души.

Ну, музыка вообще – это музыка. Знаете, на Украине в детстве меня напугали, стреляли рядом. Я начал заикаться. Мама отвезла меня в Москву. Пошла к доктору: вот заикается мальчик, что делать? Доктор говорит: «Он поет песни?» – «Поет». – «Вот пусть с утра до вечера поет эти ваши песни, там самые длинные гласные». И я с утра до вечера ходил и пел: «Цвіте терен, терен цвіте, а цвiтопадає…» И так далее. Через три месяца я перестал заикаться.

Вячеслав Полунин

Снег

Д. З. Ваше «Снежное шоу» – это такая удивительная формула, возвращающая всех в детство. У меня к вам вопрос, скорее эмоциональный, чем интеллектуальный: почему снег оказывает на нас такое воздействие?

В. П. Наверное, я ищу визуальной образности. Я сначала пытаюсь понять, как снег со мной соприкасался в моей жизни. Я помню, как шел в школу на новогодний вечер. И вот на грязные улицы начал падать снег, прямо под лампой на углу падают вот такие огромные снежинки, и все начинает покрываться снегом. И вся грязь исчезла, и возникло покрывало – белоснежное, невозможное. Это просто впечатление.

Снег – как свадебное покрывало или как лист бумаги перед поэтом, который сейчас начнет писать на нем какие-то стихи. Это все такое нежное, воздушное, невозможно прекрасное. И в то же время для меня снег – это когда моя мама уезжает в снега. Она часто зимой уезжала на машине куда-то за 20 километров, в эти снега. А снега же у нас в те времена были три метра высоты, бульдозером в них расчищают туннель. И в эти снега она уезжает, и потом ее нет день, два, неделю. Ее забрал снег… И потом она возвращалась оттуда… (прерывается, сдерживает слезы). Моя мама ушла в прошлом году… Это снег как трагическое.

Моя жена  – якутка. Для них снег – это красота и смерть одновременно. Охотник уходит в бесконечные снега. Для русского человека и для северных народов снег – одновременно самое прекрасное и самое ужасное, что существует.

Юрий Стоянов

Лодки кверху дном

Ю. С. Память о детстве – важнейшая часть профессии. Это первые важные чувства, которые ты запомнил. Я не могу забыть собаку. Я просил родителей, чтобы ее подобрали. У нас уже была собака, и отец как-то по-доброму мне объяснил. Но я запомнил чувство страшной, щемящей жалости.

Или вот: отец бежит вдоль моря, и лежат лодки. Когда я потом у Рождественского услышал эту фразу, меня как током ударило: «Кверху дном все лодки молча лежат, как пилотки задремавших солдат». У нас так лежали шаланды, подпертые колышками. Под шаланду можно было залезть, и там было очень тепло. И вот я сидел в ней – темно, тепло. И смотрел на бегущего человека, моего отца. И луч солнца «контровой».

Какие-то картинки запоминаются, очень важные. Я, только я, и никто, кроме меня, не воспринял бы это событие.

Андрей Звягинцев

По тончайшей жилке

Д. З. Ребенок всегда живет в своем мире. Он уходит в этот мир искать ответы на вопросы. Что для вас было таким миром?

А. З. Мама как-то мне рассказала, как впервые отправила меня в какой-то летний лагерь. Она приехала меня навестить: «Все дети бегут к своим родителям, а я моего не вижу. Потом увидела: сидит в траве и изучает каких-то козявок. Зову его: «Андрюша, Андрюша!»  – «Да, да…» Притом что он не видел меня неделю или две». Она говорит: «Думала, ты будешь биологом».

Может, человек и не меняется, а в нем все с детства заложено? И дело не в том, какие книги ты прочтешь и какие фильмы посмотришь, а наоборот – ты их выберешь потому, что ты такой?

Мне кажется, я так и остаюсь ребенком. Честное слово. Я нахожу себя достаточно инфантильным в моих связях с большим миром, миром взрослых. Они меня всякий раз только озадачивают. Я испытываю некоторое удивление перед некоторыми поступками людей. И вообще я себя ощущаю значительно моложе, чем я есть по паспорту. Мне кажется, я не повзрослел. Не знаю, хорошо это или плохо. Поэтому мои воспоминания о детстве и не рассеиваются: это вся моя жизнь.

Когда я читал сценарий «Возвращения», я узнавал там себя, свои реакции. В некоторых сценах прямо воплощались мои воспоминания и ощущения. Сцена в палатке, где они пишут дневник, – это просто сцена из моего детства, притом что к сценарию я имел опосредованное отношение. Там такое точное попадание в мир детства, в мир без отца, что это было очень узнаваемо. «Кто он такой?»  – «Дурак, что ли?! Мама сказала, что он отец!» Даже притом что у меня не было брата, это все из моего детства.

Я поступил в театральное училище в 1980 году. Мне было 16 лет, я был самым младшим на курсе. В 1981–1982 годах шел активный процесс передачи знаний. У нас была такая дисциплина – «Изобразительное искусство». Мы завешивали окна кабинета одеялами, и в полной темноте в течение двух академических часов наш педагог показывал нам слайды: от искусства Древнего Египта до русской живописи. Два года происходили такие просмотры, по полтора часа в неделю. Будучи достаточно юным, я к этому относился беспечно: просто смотрел. Но представьте себе: с 1982 года прошло 20 лет, и за это время я ни разу не встречал картину Андреа Мантеньи «Мертвый Христос». Но через 20 лет я вдруг вспомнил это впечатление. И в фильме появилась прямая цитата.

Это в фильме «Возвращение», когда мальчики заходят и видят отца спящим?

Это прямая цитата. Каждую складку мы выкладывали в точности как на картине. Пальцы вокруг головы, источник света справа – все воссоздано в фильме. Это выскочило из подсознания.

Тем, кто вам близок в творчестве – а это тот же Бергман, Ханеке, Антониони, – свойственно такое пристальное вглядывание. Вот и тогда в лагере вы рассматривали какого-то кузнечика, и в этом кузнечике можно было увидеть, как устроен весь мир.

По крылышку, по тончайшей жилке. Да, это оно и есть.

Кама Гинкас

Время уходит

Д. З. Драматургия Чехова уникальна тем, что там в принципе ничего не происходит. Даже если там стреляются или сад продают, это все не важнее, чем то, что происходит внутри самих героев пьесы.

К. Г. Понимаете, каждый несет свою судьбу в себе. Обстоятельства только проявляют то, что в тебе есть. Мы с моей женой Генриэттой Наумовной Яновской часто говорим: такое событие, которое может произойти со мной, никогда не случится с вами. Персонажи Чехова не осознают, что они несут какую-то судьбу – в отличие от Гамлета, которому велели что-то делать, а он не знает, как это делать. Чеховские персонажи  – такие же люди, как мы. Они живут сегодня, их проблемы не очень большие, они существуют в разных житейских обстоятельствах, которые нам понятны. Для кого-то из них эти проблемы очень серьезны, но нам они кажутся довольно смешными и нелепыми.

А на самом деле там происходит совсем другое, чего они не осознают. Пока они заняты своими, как им кажется, очень серьезными проблемами и желаниями, время уходит. Каждую секунду. И время не только персонажей, но и наше, зрительское. Мы просто ощущаем, как оно уходит, поэтому у нас мурашки по коже, – хотя никто никого не убивает, никто никому не изменяет и вообще ничего не происходит.

Гениальный Чехов специально придумал сцену фотографирования, он останавливает действие. Когда фотографируются, нужно стоять неподвижно. И артисты ничего дурацкого играть не должны. Не говорить, не шевелиться. Стоять. Вот они стоят, и пока шипит фотоаппарат, мы слышим ш-ш-ш-ш-ш… – и наше время с этим «ш-ш-ш» немножко ушло. И поэтому мурашки по коже. Даже сейчас, когда я говорю об этом.