Пубертат. Как пережить переходный возраст ребенку и родителям Рогге Ян-Уве
«Они должны жить лучше нас»
Тиму восемнадцать лет. Мир наркотиков открылся ему через алкоголь. Он довольно стеснительный, отстраненный, ему сложно общаться. Все это усугубилось частыми переездами родителей. Тим небольшого роста, склонен к заиканию, особенно когда нервничает. Только выпив пару кружек пива, он становится спокойнее, чувствует себя сильнее. Ему важно, как он выглядит, он выбирает себе одежду, подчеркивающую телосложение, он ходит в спортзал, потому что ему хочется признания друзей. Он ходит в гимназию, прилагает много усилий — учится он отлично.
Отец: «Тим справляется. Пусть у него все получится, будет лучше, чем у меня. То, что он узнает сейчас, ему не придется изучать позже… О’кей, как я уже сказал, он справляется, и хорошо, но лишняя похвала ему ни к чему. Иначе он расслабится. А он должен чувствовать твердую руку!»
А вот позиция Тима: «Не могу это больше слышать. Я ему нужен, только чтобы мною хвастаться. Если у меня выходит тройка по математике, он замечает, что в прошлом году у меня была четверка. При этом он всегда видит только плохое. Себя же он возвел на пьедестал, считает величайшим, произносит речи. Я Тим, но он забыл мое имя. В его мире меня зовут „Мой сын — это нечто особенное!“»
Тим продолжает: «С алкоголем все можно выдержать. Честно говоря, когда я пьян, я готов его убить. Моим друзьям нравится, как я об этом рассказываю. Достать деньги на алкоголь было легко, потому что я зарабатывал или мог выклянчить у матери».
Вот еще несколько соображений на тему потребности подростков в ограничениях.
• Нарушение самооценки здесь является существенным фактором. Наркомания — это поврежденное чувство собственного достоинства. Добавьте к этому сильную зависимость Тима от постоянного признания. Малейшая критика вызывает у него бессилие, беспомощность.
• Тим находится под постоянным внешним давлением. Он вынужден чего-то добиваться, чтобы соответствовать своему умозрительному будущему. Поскольку его не принимают здесь и сейчас, ему не хватает конкретной жизненной перспективы. Ему все кажется далеким.
• Как и Беатрис, Тим не умеет продуктивно справляться с кризисами. Он не может действовать «через не хочу» в течение долгого времени. Ему кажется, что хороший аттестат не является гарантом хорошей карьеры. Тиму не позволяют справляться с проблемами. А поскольку он лишен переживания успеха, он ищет его в потреблении, заменяя им отсутствующие отношения, «решая» таким образом возникающие трудности.
• Наркотики приводят к избегающему поведению, наводят на мысль о побеге от реальности. Употребление психотропных средств такого рода становится опасным тогда, когда ему приписывают функцию замены и вытеснения.
При профилактике наркозависимости родители должны придерживаться некоторых принципов: воздерживаться от обвинений и избегать преувеличения. Борьба с наркотиками — процесс длиною в жизнь. Для меня профилактика заключается прежде всего в укреплении личности.
Воспитывайте своих детей так, чтобы они могли справиться с разочарованиями и кризисами, — на место злоупотреблениям придут самостоятельные действия, улучшится способность справляться с конфликтами. Ваш ребенок сможет сказать «нет», оказавшись под давлением сверстников.
Избыточный вес
Пятнадцатилетняя Доротея — девочка с избыточным весом, если взять за основу индекс массы тела. Помимо нее, в семье есть еще два младших ребенка, с нормальным физическим развитием. Ее родители тоже, как говорит мама, «довольно худые. Но Доро действительно толстая». Все началось, по словам матери, когда девочке было десять лет, она «растолстела, ела все, что видела».
Если посмотреть на фотографии, то на них Доротея — худенький, подвижный ребенок, у которого, очевидно, много разных увлечений. Она была настоящая заводила, вокруг нее постоянно вилась ребятня.
Теперь же она стала своей полной противоположностью. Вообще не следит за тем, что ест, — запихивает в себя все без разбора. Доротея уже давно махнула на себя рукой. Она воздерживается от всего, что хотя бы отдаленно напоминает спорт. От занятий физкультурой она отказалась: то чувствует себя не в своей тарелке, то «у нее эти дни», то «она вывихнула лодыжку, потому что подвернула ногу», то «забыла спортивную форму». У Доро полно идей, как увильнуть от физической активности. В семейных вылазках на природу — будь то пешие походы или поездки на велосипеде — она тоже давно не участвует. Если семья отдыхает на юге, Доротея остается «лежать у бассейна и совсем не стесняется», как говорит ее отец, не скрывающий злости, возмущения и цинизма, «подставлять свой жирный живот солнцу». Доротея носит огромного размера бикини, из которого вываливаются грудь и живот. Ее везде возят на машине, потому что ходить пешком ей не нравится или представляется настоящим мучением.
«Мне все равно, — говорит Доротея. — Если я похудею на пять килограммов, этого все равно никто не заметит. Так что я останусь такой! Какого черта!» По совету врача Доротея записалась на тренировки для подростков с избыточным весом, потому что у нее, по словам матери, все чаще наблюдалось депрессивное поведение. Доротея все больше отдалялась, ей ничего не хотелось, она потеряла интерес к жизни.
В этой группе девочка познакомилась со сверстницей, Сюзанной. Она единственный ребенок. У ее родителей тоже избыточный вес. А еще у бабушки с дедушкой по отцовской линии. В семь лет, вспоминают родители, «Сюзанна была физически совершенно нормальным ребенком. И вдруг пошла вширь. За один год она очень изменилась. Корректировка питания вообще не помогала».
Когда дома Сюзанне поставили границы, она отправилась к бабушке, которая хорошо понимала внучку, потому что сама с девятнадцати лет была довольно тучной. В лице дедушки и бабушки Сюзанна нашла не только поддержку, но и источник сладостей, которым с удовольствием пользовалась. Поначалу было весело, когда все умилялись на «маленькую пышечку». Сюзанна видела, как смеялся дед, называя ее «маленькой, кругленькой и сладенькой», а мать нежно именовала «маленьким пушечным ядрышком». Все изменилось, когда Сюзанна вступила в пору полового созревания.
Она считала свое тело ужасным. Чтобы как-то скрыть это, носила черную свободную одежду, под которой не видно ее объемов. При этом все равно была очевидна общая бесформенность тела. Вокруг некогда популярной девушки со временем стало тише; точнее, она изолировала себя. Подруги держались от нее подальше, друзья задирали нос, оказавшись рядом. «От тебя пахнет», — было наименее обидным комментарием. Но встречалось и множество подлых, непристойных, унижающих ремарок, которые не просто не подстегивали Сюзанну похудеть, а лишь усиливали ее обособленность. Она редко мылась, от нее шел запах, который было невозможно игнорировать. Для родителей совместная трапеза превратилась в «мерзкую пытку».
«Пока не примешь душ, не будешь есть с нами, — грозился отец. — Скунсы и те чище тебя!» Но Сюзанна игнорировала его слова, со временем она стала есть у себя в комнате, заглатывая все подряд, а потом еще вознаграждала себя шоколадом и конфетами. Когда она заговорила о самоубийстве, родители связались с группой поддержки — Сюзанна посещает ее уже какое-то время.
Если некоторые подростки борются с окружающей действительностью социальными или деструктивными способами, то Доротея и Сюзанна превратили в поле сражения собственное тело. Они не выказывают своих чувств, направляют всю агрессию против себя, хотят быть невзрачными, наказывают сами себя. Это пример самоисполняющегося пророчества: никто не любит меня из-за моей полноты, а раз так, я буду есть, пока не лопну.
Сюзанна и Доротея страдают ожирением, у них — даже если это звучит некорректно с научной точки зрения — ненормально избыточный вес. Ожирение, согласно медицинской психологии, широко распространенное расстройство пищевого поведения, которое на фоне анорексии (утрате чувства голода) и булимии (переедания с последующей рвотой) долгое время оставалось незамеченным в общественном и публицистическом поле. Но, строго говоря, ожирение нельзя сравнивать с чрезмерным лишним весом, как я только что сделал: ожирение, как пишет психолог П. Варшбургер, «это чрезмерная доля жировой массы по отношению к массе тела, оказывающая ощутимое воздействие на здоровье». При ожирении необходимо различать первичные и вторичные факторы.
Именно они играют основную роль в разрастании жировой ткани. Метаболический синдром формируется постепенно. И хотя генетические факторы, несомненно, важны, согласно общему мнению, ожирение не передается по наследству. Скорее наследуется склонность к полноте. Что заметно в психологическом плане, так это то, что подростки с ожирением эмоционально зависят от родителей. Их стремление к самостоятельности и автономии — то есть созидательную агрессию, нацеленную на создание нового, — родители поддерживают лишь отчасти. Если матери в основном проявляют чрезмерную заботу и опеку, то отцы ведут себя более отстраненно, допускают саркастические комментарии, иронизируют. Добавьте к этому еще факторы окружающей среды: подросткам с ожирением трудно заниматься физическими упражнениями, и их часто возят на машине, они много времени смотрят телевизор и сидят за компьютером, гаджеты становятся убежищем, а комната — берлогой, в которой можно спокойно запереться и оторваться, съев все, что хочется.
Но еще важнее медицинской подоплеки психосоциальные стрессы, связанные с чрезмерным весом. У подростков снижается самооценка. В результате они начинают думать о собственной ограниченности, несовершенстве. Возникает общее недовольство собой, жизненным опытом и, как следствие, удаление от социума. Подростки с метаболическим синдромом не просто находятся в изоляции, они чувствуют, что их так или иначе отвергают сверстники. Они становятся объектом насмешек и шуточек, мишенью для словесной агрессии, над ними чаще издеваются. Отсюда возникает замкнутый круг: они страдают оттого, что их не принимает ближайшее окружение, и компенсируют ситуацию с помощью еды.
В таких случаях необходима терапевтическая помощь. Потому что чем дольше длится расстройство, тем хуже перспектива: 80 % детей и подростков с избыточным весом превращаются во взрослых с избыточным весом. Помимо мер, нормализующих пищевое поведение, необходима профессиональная поддержка, направленная на развитие эмоциональной стабильности, повышение самооценки. Сочетание консультаций по вопросам питания, терапевтической корректировки поведения и семинаров для родителей в долгосрочной перспективе дает хороший результат.
Анорексия и булимия
За последнее десятилетие было отмечено увеличение расстройств пищевого поведения (особенно среди молодых девушек), из-за чего у подростков возникают проблемы с восприятием собственного тела. Оно превращается в поле боя. Помимо вышеупомянутого ожирения, популярными можно назвать также такие заболевания, как анорексия и булимия. Речь о них пойдет ниже.
Анорексия встречается в основном у девочек в предпубертатном или пубертатном периоде. Это расстройство вызвано экстремальным снижением веса или отказом от приема пищи. Анорексичные девушки боятся стать толстыми, хотя нередко тут наблюдается, наоборот, недостаток веса. У них нарушено восприятие тела, то есть девушки, страдающие анорексией, чувствуют себя некомфортно в том, что касается веса, роста, телосложения. Если заболевание диагностируется в начале полового созревания, то можно наблюдать задержку физического и гормонального развития (например, отсутствие менструации, позднее формирование груди).
Анорексики используют самые разные стратегии для снижения веса: рвота, слабительное, чрезмерная физическая активность или таблетки для снижения аппетита.
Это заболевание требует консультации специалиста. Психические причины нередко кроются в сложных жизненных сценариях и коммуникационных паттернах.
• В семьях, где есть анорексики, нередко наблюдаются гиперопека и низкий потенциал разрешения конфликтов. Атмосфера дома характеризуется душевной холодностью, у подростков нет четких границ и привязанности к семье.
• Что характерно, расстройства пищевого поведения часто встречаются среди родственников (как отметил подростковый психиатр Х. Ремшмидт).
Под булимией понимается эпизодическое поглощение еды в больших количествах, за которым следует искусственно вызываемая рвота. Признаками булимии являются:
• зависимость от пищи, ощущение, что вы не контролируете себя во время приступа переедания;
• самостоятельно вызванная рвота, время от времени сильное голодание и злоупотребление слабительными средствами;
• постоянные разговоры о фигуре и весе.
Возникновение булимии и бездействие при ее лечении нельзя связывать с конкретными причинами. Тут уместнее говорить о совокупности факторов: низкая самооценка, которая сопровождается эмоциональной нестабильностью (перепады настроения, неспособность справляться с фрустрацией), и фиксация внимания только на теле. Неуклюжие попытки борьбы оставляют страх собственной неполноценности и неудачи, которые «лечатся» повторным «приступом жора». Так возникает порочный круг, который невозможно разорвать своими силами.
Татуировки и пирсинг
Янин пятнадцать лет. До двенадцати она была более или менее послушной девочкой, как рассказывают ее родители. Казалась приветливой, готовой прийти на помощь, легко находила общий язык со сверстниками. Ее успеваемость в школе была выше среднего. «Все началось, когда ей исполнилось тринадцать», — вспоминают родители. Она коротко постриглась, отрезав «свои красивые волосы», задумчиво добавляет мама и качает головой: Янин покрасилась в розовый, лиловый и желтый цвет. А однажды — девочке тогда было четырнадцать — родители обнаружили, что у нее проколот пупок. Янин не спрашивала разрешения у родителей, отправилась на пирсинг тайно. А поскольку сделано все было непрофессионально, пупок загноился.
Янин заболела, но, поправившись, весьма недвусмысленно (и даже вызывающе) заявила, что вскоре попробует еще раз. Родители попытались возразить ей, однако девушка была непоколебима. Когда она вернулась из Лондона, куда ездила по школьному обмену, в левой брови у нее была сережка, а на уровне пупка вытатуирована бабочка. «Мы испугались, когда увидели это», — рассказывают родители. Мать вздыхает. «Но куда больше мы запаниковали, когда Янин показала свое изрезанное ножом предплечье». Девушка совершенно открыто демонстрировала увечья, нанесенные себе самой в присутствии двух подруг.
Как она объяснила, это была проверка на мужество. Одна из девочек испугалась, но вторая решила, что это круто. «Я знала, — усмехается Янин, — что мои родители с ума сойдут, ведь увидят в этом первый шаг к самоубийству. Или решат, что я это сделала, потому что ненавижу себя, — она качает головой. — Ерунда какая! Было, конечно, больно, но в целом весело. Это не так опасно, как походы по кабакам, которые так любил мой отец в юности, когда потом по пьяни перепрыгивал через перила моста. Или моя мама, которая в юности позволяла поставить себе засос, а потом ходила с ним в школу, чтобы показать подружкам, как далеко она зашла».
Селфхарм
Совсем по-другому выглядит ситуация с Иоаной. Она на год старше Янин, но они подружки. У Иоаны нет пирсинга и татуировок, она не наносит себе порезы. Но — по наблюдению подруг — пьет так много, что порой не помнит своего имени. Тогда они отвозят ее домой. По словам лучшей подруги Иоаны, Марии, девушка регулярно вырывает себе волосы, особенно на лобке, а потом проглатывает их. Иоана постоянно наносит себе увечья, как будто непреднамеренно. Ее руки и ноги усеяны мелкими ранками — девушка их расковыривает, как только они заживут. А когда из них идет кровь, она с интересом (и почти с облегчением) на это смотрит. Она берет корочку от ранки в руку, рассматривает ее со всех сторон, обнюхивает и смачивает языком, чтобы затем съесть.
Родители Иоаны в шоке из-за поведения дочери, но ничего не могут поделать, так как не понимают ее странных действий. Когда взрослые позволяют себе комментарии по поводу вырывания волос и расцарапывания ранок («Ты что, скажи, спятила?!»), пытаясь установить какие-то правила и пресечь ее действия, Иоана грозит самоубийством, отказывается участвовать в совместных обедах и ужинах (и может голодать по несколько дней). Родителям ничего не остается, кроме как беспомощно уступать.
Началось все это, по словам матери, с полового созревания, «ей было около тринадцати». У нее и раньше настроение скакало, но с тех пор все совсем вышло из-под контроля. «Она стала хуже учиться, отсиживаться в своей комнате. Ей все было не так. Она по-настоящему возненавидела себя». Тогда и «началась вся эта история с волосами, это самобичевание».
«Просто какое-то извращение, — добавляет отец, — когда она расцарапывает себя до крови, а потом спокойно смотрит. А через несколько минут прикрывает раны. Мы к ней больше вообще не подходим!»
Иоане кажется, что жизнь — абсолютное дерьмо. «Я считаю себя дерьмом. Никто меня не любит. А моя грудь, мой живот, мои руки… Грудь слишком маленькая, живот слишком большой, руки слишком длинные. Отстой, абсолютный отстой, и я исправляю свое тело, улучшаю свой вид!»
Если сравнить эти две истории, то можно увидеть существенное различие: самоповреждения могут быть — и Янин это доказывает — молодежно-культурным явлением. Но за ними также может скрываться — как в случае с Иоаной — психологическая проблема, душевная рана.
Самоповреждающее поведение у Янин — акт символический. Она не стесняется своего пирсинга и шрамирования. Янин их всем показывает, провоцирует окружающих, проявляет независимость, обращает на себя внимание. Проколы, шрамы и татуировки представляют тут собой своего рода ритуал принятия, как это бывает в разных первобытных обществах: когда у вас есть отличительные знаки, вы становитесь одним из группы, носителем общих культурных ценностей.
Кроме того, совершая акт самоповреждения, вы получаете индивидуальный физический опыт, доходите до границы того, что еще предстоит испытать. Пирсинг и шрамирование связаны со страхом, с болью, но, если человек выдержал их, его принимают в группу. Чем яростнее родители борются с селфхармом у подростков, чем решительнее они его не принимают, тем интенсивнее проживается и ощущается отделение подростка от культуры родителей. Селфхарм Янин равносилен путешествию сказочного героя, который должен сначала уехать, чтобы, вернувшись, обрести себя. Янин мысленно готовится к акту самоповреждения и проходит эту проверку после неудачного первого опыта. Вот он, хеппи-энд: она справляется с опасностью, не бежит от нее. И теперь гордится собой, носит сережку и татуировку, как тавро, как логотип, как бы говоря: «Посмотрите, кто я!»
Совершенно иная история с Иоаной. Ее селфхарм осуществляется как тайный акт, имеет иной смысл и поэтому оценивается по-другому, в отличие от поведения Янин, которая таким образом определяет себя как самостоятельную личность. Действия Иоаны выражают беспомощность: она не справилась с безнадежностью и не обрела поддержку. В основе ее селфхарма лежит психиатрическая проблема: за вынужденным расцарапыванием кожи и расчесыванием ранок, вырыванием волос на теле и их проглатыванием стоит неизбежность причинения себе боли. С возникающим давлением она может справиться только через самоповреждение. Кровоточащая ранка сначала вызывает облегчение, но потом появляются стыд и ощущение вины.
Однако есть и другие причины самоповреждающего поведения: внутреннее эмоциональное напряжение, беспомощная попытка почувствовать себя живым; проявление власти над своим телом, а также стремление обрести над собой контроль.
Селфхарм, как у Иоаны, обычно сопровождается чувством неполноценности, ненавистью к себе и отсутствием перспектив в будущем. Ярость и гнев, которые вызывают окружающие, направляются на себя и против себя. Если в подобные акты самоповреждения не вмешается специалист, то могут возникнуть — как в случае с Иоаной — изменения в симптоматике: депрессивное настроение, отказ от еды и питья, угрозы суицида.
Пьянство и алкогольная кома
«Мне было тринадцать лет, — рассказывает Николас, которому сейчас пятнадцать, — я на некоторое время отпустил поводья, ушел в отрыв. Я регулярно был в стельку пьян. Пару раз полностью отрубался, — он качает головой. — Я был самым молодым среди ребят, просто хотел быть крутым. Потом у меня как-то случился приступ, я оказался у врача, и тот рассказал, куда меня может привести выпивка. Я был в шоке».
Шестнадцатилетняя Илона считает, что ей время от времени все еще нужен «впрыск» алкоголя. «Мы отрываемся по пятницам или субботам». Начать пить было «наименьшей из проблем», ведь найти выпивку можно повсюду.
— Контроль осуществляется очень вяло, — она ухмыляется. — А еще есть дискотеки, где за этим вообще не следят.
Теперь Илона улыбается.
— Запреты заставляют мыслить креативнее. Выход всегда найдется.
— А родители что говорят, — спрашиваю я, — когда ты приходишь домой «под мухой»?
— Полной отключки у меня никогда не было, — парирует она твердо, — а так — отругают, назначат две недели домашнего ареста или что-то в этом роде.
Но тогда девушка просто начинает канючить, родители смягчаются, и она снова может отправляться куда ей вздумается.
— Больше раздражают эти нравоучения матери. Читает мне лекции о вреде, который принесет алкоголь в будущем, если я продолжу так пить, — она хмурится. — А она вообще в курсе, хочу ли я состариться?
Девятнадцатилетний Патрик в течение трех лет регулярно сильно напивался. «Но вот уже около двух лет, как я с этим покончил. Ну, может, две-три кружки пива или иногда вина. Но больше никаких крепких напитков». Он изо всех сил старается держать ситуацию под контролем. Потому что потеря контроля, алкогольная кома — самое ужасное, что может быть.
«Ты ничего не чувствуешь, только шатаешься. Со мной случилось кое-что ужасное, — говорит он с серьезным видом, — и с того момента с пьянством было покончено!» Патрик на мгновение мысленно возвращается в ту ситуацию. «Мы что-то праздновали в парке, все были уже хорошенькие. И я упал с лестницы. Мои приятели ничего не заметили. В какой-то момент они просто ушли, даже не поняли, что меня нет, настолько были пьяными». А он остался лежать там «в своем дерьме, в собственной блевотине». Его случайно обнаружила супружеская пара, которая поздно вечером еще гуляла по парку, выяснилось, что у него было переохлаждение и оказалась сломана рука. «После этого мне больше не нужно было ничего объяснять о последствиях выпивки. Я исцелился. Мне было так стыдно за то, как я выглядел и как от меня воняло». Его голос еле слышен. «Когда я проснулся, у меня между ног была пеленка, потому что я ничего не мог держать в себе». Это было дико унизительно, но в то же время оказалось и очень полезно.
Три эти небольшие истории иллюстрируют субъективный взгляд на пьянство. Под запоем понимают не легкое подпитие, а чрезмерное потребление алкоголя, которое ведет к интоксикации или коматозной потере сознания. По данным управления статистики, число подростков, обращающихся в клинику для стационарного лечения из-за этих двух состояний, становится все больше. За период с 2002 по 2009 год это число выросло более чем в два раза: в 2009 году на лечении в клинике находилось около 26 000 детей и подростков.
Причин такого увеличения много, проблема носит комплексный характер.
• Благодаря повышенной социальной чувствительности эта тема попала в фокус всеобщего внимания — стало понятно, насколько срочно нужно действовать, предлагая подросткам клиническую помощь. Сегодня уже никто не отворачивается при виде пьяного ребенка.
• Употребление алкоголя и последствия этого больше не умаляются. Очевидно, что дети и молодежь начинают пить и напиваться в более раннем возрасте, чем раньше. В отличие от предыдущих поколений, у многих современных подростков на физическом уровне отсутствует понимание, когда пора завязывать с выпивкой. А поскольку они не воспринимают эту физическую границу, то постоянно ее переступают, перегружая организм и нанося вред самому себе. Молодые люди впадают в алкогольную кому, несмотря на многочисленные предупреждения, рисующие самые страшные перспективы. Однако в целом, благодаря позитивному воздействию профилактических мер, потребление алкоголя снижается. Сегодня все меньше подростков пьет все больше! Именно на этой уязвимой целевой аудитории должны быть сосредоточены все превентивные меры. Легко сказать, а вот добиться этого сложно, так как именно эта целевая аудитория практически не поддается профилактическому воздействию.
• Без сомнения, в пьянстве решающую роль играют друзья, групповое давление. Хочется поймать настроение, все вокруг начинают подначивать последовать общему примеру. Потребление алкоголя объединяет, вы чувствуете себя великолепно, кажетесь себе непобедимым, забываете о чувстве опасности, находитесь в кругу единомышленников. Перестраивающийся мозг подростка не осознает проблем (не говоря уже о повреждениях в его структурах), которые может повлечь за собой пьянство. Мозг подростка, находящийся на этапе перестройки, и, в частности, вырабатываемый им дофамин требуют радости и незамедлительного удовлетворения потребностей. Увещевания о том, что в будущем могут возникнуть проблемы, звучат неправдоподобно и воспринимаются как нотации и поучения.
В процессе разговоров с молодыми людьми о выпивке и возможных последствиях становится очевидной их неосведомленность. Подростки мало знают о последствиях полной отключки, например, что:
• можно переохладиться и умереть или заработать гангрену;
• можно оказаться в собственных рвотных массах и задохнуться;
• можно опорожниться и лежать в собственных экскрементах.
И это не говоря о вреде, который наносится здоровью в целом. Нередко бывает, что печень элементарно не справляется, даже если речь о молодом организме. Именно поэтому наряду с профилактическими мерами особое значение приобретают просветительские кампании, информационная поддержка молодежи, доступность медицинской помощи и выполнение физических упражнений (спорт, музыка).
Юридическое воздействие — каким бы важным оно ни казалось — может быть лишь сопроводительной мерой: личный подход в таких вопросах необходим как никогда. Какими бы благими намерениями ни руководствовались на заправках, прекратив продажи алкоголя в ночные часы, ничего хорошего из этого не получится, тем более что горячительное покупают те подростки, которые уже пьяны, — а они всегда найдут способ раздобыть выпивку. Каким бы передовым ни был закон о защите несовершеннолетних, его часто нарушают. Вместо того чтобы требовать более жестких законодательных мер, лучше регулярнее проверять исполнение уже существующих. А это подразумевает хороший кадровый состав отделений полиции и управления по делам несовершеннолетних. Ведь они не только осуществляют контроль и создают кампании в поддержку молодежи, но и устанавливают с ней непосредственный контакт.
Однако было бы слишком просто возложить всю ответственность за борьбу с пьянством и ее профилактику на государственные учреждения. Своими решительными действиями родители тоже могут если не предотвратить проблему, то хотя бы уменьшить ее масштабы.
• Присутствие и участие родителей в жизни подростка необходимы. Нередко полицейские и сотрудники отдела по делам молодежи, привозя пьяного подростка домой, сталкиваются с тем, что родители отсутствуют. Или недоступны, когда персонал клиники пытается до них дозвониться. Эмоциональное равнодушие и безучастность к воспитанию могут лишь усугубить алкогольную зависимость подрастающих детей.
• Если ребенок приходит домой пьяным, следует воздержаться от наложения штрафов или запретов. Это только добавит негатива в отношения. Гораздо важнее вывести ребенка на честный, но аккуратный разговор — конечно, не ночью, когда все участники на взводе, а на следующий день. При этом нужно помнить: даже выпивший подросток хочет оставаться ребенком своих родителей и быть принятым ими, особенно если он перешел черту.
• Если у вас нет контакта или не получается поговорить, вы можете делегировать разговор человеку, которому доверяет ребенок. Или врачу. Нередко подростки принимают советы посторонних людей — просто не всегда сразу им следуют.
«У моего Адриана, — рассказывает одна мама, — были регулярные „алкогольные эксцессы“ в период с пятнадцати до семнадцати лет. Он нас ими просто достал, и мы к нему больше не подходили. А потом я отправила его к семейному врачу». Вернувшись, Адриан пробормотал что-то «об этом чертовом типе, который еще хуже, чем вы». А потом подошел к матери и закричал: «Я буду делать то, что захочу. Это моя жизнь!» Однако с тех пор не выпил ни капли, а через две недели пришел к ней и сказал: «Спасибо за подсказку!»
Агрессия и насилие в школе
Психологическое насилие
Тринадцатилетняя Михаэла и ее сверстница Даниэла — гроза школы: они третируют одноклассников — то физически, то вербально. Когда Йонас не выполнил того, что обещал Михаэле, она резким ударом сломала ему переносицу. Этому девушка научилась у своего девятнадцатилетнего брата. А однажды и сама узнала, каково это: как-то раз она стала перечить отцу, и тот, хорошенько размахнувшись, ударил ее. «Потому что этот придурок был пьян», — вспоминает Михаэла.
«Но, — добавляет Даниэла, — драться можно научиться и по телевизору. По фильмам о карате, которые так нравятся нам с Михаэлой. Вот только просто смотреть кино глупо. Нужно же и на практике попробовать!»
Йонас — любимая жертва этих двух девушек. «Он все терпит. Даже делает за нас домашнее задание. А если вдруг отказывается, — усмехается Михаэла, — то получает по морде или мы просто ему этим угрожаем». Если Йонас дает сдачи, Даниэла посылает трех парней постарше к отцу Йонаса, и те царапают ему машину.
Другая жертва — Изабель. У нее девушки постоянно отнимают завтрак во время перерыва. Или отбирают деньги, чтобы купить себе что-то. Даниэла и Михаэла держат Изабель в ежовых рукавицах. В интернате как-то ночью появился брат Михаэлы. И девочки заставили Изабель с ним целоваться. При этом они все фотографировали, а потом заявили: «Если ты хоть кому-нибудь что-нибудь расскажешь, мы покажем фотографии твоим родителям. Никто тебе не поверит, и мы скажем, что ты взяла за это деньги».
Страх помешал Йонасу и Изабель пойти к родителям или учителям и все рассказать. Другие одноклассники знали или подозревали о происходящем, но молчали, потому что тоже боялись стать жертвами девушек.
Учителя ничего не замечали, неверно истолковывали сигналы или смотрели на все сквозь пальцы. А Михаэле было действительно нелегко: ее мать с переменным успехом пыталась бороться с алкогольной зависимостью, отец был в постоянных разъездах по работе, а бабушки и дедушки попросту не справлялись с воспитанием.
Когда Даниэла с Михаэлой начали приставать к Юлии, та не поддалась на шантаж — ее избили, девушка попала в больницу. Но именно тогда ситуация изменилась. Юлия доверилась школьному психологу, который тут же начал действовать. Даниэлу и Михаэлу выгнали из учебного заведения.
Порча имущества
Мальчикам от четырнадцати до шестнадцати лет, в школе они известны своей вербальной агрессией и порчей имущества.
— Черт, — рассказывает Роман сокрушенно, — вот стоишь ты перед унитазом, он темный и воняет мочой, ты чем-то разочарован, и вдруг у тебя чешутся руки что-нибудь сделать — ты направляешь струю левее, потом правее, писаешь просто рядом с унитазом. Ну или забиваешь туалетной бумагой раковину, пока она не засорится. — Он пожимает плечами. — Настоящий бардак получается!
— Еще какой, — смеется Пит. — Только надо брать обычную бумагу, не экорулоны. А то она сразу превращается в кашу. Нужна жесткая, которая царапает задницу. Это кошмар, а не бумага! А все из-за постоянной экономии! — Он ухмыляется. — А как еще прикажете ее использовать, а?
Пит задумывается.
— А когда возвращаешься из школы домой, проходишь мимо урны, пинаешь ее, и она тут же разваливается. — Он хмурится. — Где же хваленое немецкое качество? Все коту под хвост.
— И тогда начинается соревнование: кто перевернет ее одним ударом? А кому понадобится два? — делится Янник. — И вот уже четыре-пять урн лежат на тротуаре. Или взять ночные фонари: короткий мощный удар у самого основания — и свет вырубается, и ты стоишь в темноте. Никто тебя не видит. Вот это я понимаю!
А вот Ханнесу, пареньку небольшого роста, больше нравится дразнить других:
— Жестокую расправу с вещами не переношу. Что тебе сделала эта мусорка?
Он предпочитает слова. Раздражать окружающих, сыпать колкостями, пока те не взорвутся.
— Доставать девчонок — вот это я понимаю. А довести их несложно. Просто веди себя вульгарно — они тут же и заводятся.
В настоящий момент его мишенью является Патриция.
— У нее большие сиськи, просто огромные. Когда я вижу их, я начинаю кричать: «К нам пожаловали колокола Нотр-Дам!» Она тут же срывается, тут же, говорю вам!
Беспокойство за родителей
Аннике тринадцать лет, уже какое-то время она с большой неохотой ходит в школу. Утром она жалуется, что у нее болит голова или желудок. Однако врач ничего не находит, физически Анника кажется совершенно здоровой.
Но видно, что ей как-то нехорошо.
Серое лицо, которое она прячет за слишком ярким макияжем, шаркающая походка, как у старухи, сутулые плечи, неуверенный, бегающий взгляд, тихий, едва различимый голос. Уже несколько недель Анника не была на уроке физкультуры. Она все больше и больше отдаляется, не подпускает к себе родителей. Отсиживается у себя в комнате. Только с одной подругой поддерживает хоть какие-то отношения.
И это несмотря на то, что ее успеваемость выше среднего и ее ценят учителя. «Но, — замечает классная руководительница, — она постоянно витает где-то в облаках. Я никогда не видела такого, она как будто вглядывается в пустоту, пытается разглядеть что-то вдалеке».
И вот Анника уже несколько недель не посещает школу: она жалуется на приступы головокружения, спазмы в животе, у нее проблемы со сном, которые приводят к тому, что она не высыпается и «совершенно не в себе».
После нескольких консультаций становится ясно, почему Анника сначала жаловалась на физическое недомогание, а потом перестала посещать учебное заведение.
«Мои родители, — рассказала девушка в ходе консультации, — хотят расстаться. У отца есть подруга. А мама в слезах бродит по квартире и умоляет: „Хотя бы ты не оставляй меня! Пообещай мне!“» Анника смотрит на меня большими глазами: «Я ведь не могу оставить ее одну, правда?»
Атмосфера в школе
Отрывки из разговора с двенадцати-четырнадцатилетними учениками об атмосфере в школе и отношениях с учителями.
— В целом с учителями мы ладим, — говорит Ивонн, — они нормальные. С ними можно поговорить, обсудить что-то.
— С большинством, — говорит Пауль, — ты знаешь, что да как. Конечно, есть и те, кто старается втереться в доверие, но их можно быстро вычислить. Их сразу видно — по тому, как они разговаривают. Но нужно быть осторожнее. С такими сложно сблизиться, потому что они ведут себя слишком дружелюбно, и вскоре ты уже и сам становишься подлизой.
— Для меня хуже всего, — размышляет Анне, — что учителя не любят друг друга, на дух не переносят, у них взаимная вражда. А от нас они всегда ждут, что мы будем добрыми, дружелюбными. А сами друг у друга уже в печенках! Готовы в порошок стереть. Чистой воды смертники со взрывчаткой из слов и взглядов!
— Только взрывчатка еще не использована, — усмехается Джонатан. — Среди учителей есть, конечно, бедняжки — те, кто преподает искусство, музыку, религию, спорт. Немецкий, пожалуй, тоже. Им все время ставят уроки либо рано утром, либо во второй половине дня, когда мы уже устали и ничего не соображаем. Если в школе пожар или драка в классе, они тут как тут с чемоданчиком первой медицинской помощи, а те учителя, которые все это затеяли, выходят сухими из воды, думают об игре в гольф или о своих возлюбленных. Наш учитель математики — типичный пример, совсем нас не понимает, только формулы на уме, он уже много лет проводит одни и те же уроки с одними и теми же слайдами. Он даже орфографические ошибки за десять лет не исправил! Вообще не разбирается в детской психологии, совсем! Когда мы ему жалуемся, он говорит, что после его урока у нас будет музыка и его коллега наверняка поставит нам что-нибудь медитативное, выслушает нас…
Йонатан громко вздыхает.
— А наш учитель биологии! Его сократили в университете, и он теперь отыгрывается на детях. Он просто отсиживается на уроках. Если у нас есть вопросы, он отправляет нас в интернет, потому что мы же, видите ли, компьютерные наркоманы. За духовное отвечает, по идее, учитель религии, он знает о законах жизни. Но после уроков он садится в свой «ягуар» и едет играть в гольф, потому что не может общаться с «такими идиотами», как мы, как он однажды выразился! А если у учителей есть возможность повысить квалификацию, то они обычно болеют или торчат на своем гольф-поле. Меня тошнит от таких типов: они много болтают, а на деле ничего толкового.
— Лучше бы они, — саркастически улыбается Тео, — ездили на Балтику и ровняли песок там — было бы куда меньше вреда!
У насилия и агрессии в школах — как и в обычной жизни — много проявлений. Шумных и тихих, ярких и не очень, очевидных и таких, которые никто не замечает, не слышит, не видит. При этом не время драматизировать, мол: «Насилие в школах принимает невыносимые формы!» Единичные случаи не должны затмевать школьную атмосферу согласия и сотрудничества, которую пытаются создавать учителя, ученики и родители. Но в то же время и не стоит преуменьшать проблему, говоря, что насилие существовало всегда.
Тот, кто отрицает явную жестокость, ее разрушительную силу, не видит или предпочитает делать вид, что ее нет, лишь развязывает руки склонным к ней школьникам. Именно из-за отрицания и нежелания замечать проблему в некоторых учебных заведениях деструктивная агрессия прямо-таки процветает. Я четко вижу эту взаимосвязь, когда школа «горит» в прямом смысле слова, а мне говорят, что все это «как гром среди ясного неба». Так не бывает, значит, кто-то просмотрел грозовые тучи на горизонте. Агрессия, как правило, накапливается, ей всегда предшествует долгий период терпения.
Те, кто игнорирует насилие и жестокость, создают некое пространство, в котором последние безнаказанно развиваются. Не нужно говорить «так было всегда», лучше признать: нынешняя ситуация отличается от того, что было еще каких-то тридцать или пятьдесят лет назад.
• Неоспоримо то, что подростков, склонных к насилию, стало больше. Если четверть века назад это число составляло 2 % от всех молодых людей, то теперь, согласно новым подсчетам, — около 7 %. Если раньше физическим насилием занимались в основном мальчики, то теперь уже и двенадцати-четырнадцатилетние девочки обращают на себя внимание словесной агрессией и брутальным отношением к вещам.
• Насилие стало более разнообразным, сложным: это языковая агрессия (насмешки, ругательства, смех, унизительные обзывательства и т. д.), вандализм (на территории учебного заведения и по дороге в школу, в классах и спортзале, по отношению к учебникам и другим пособиям и т. д.), нападения на одноклассников, насилие над учителями, нежелание ходить в школу, прогулы, моббинг, буллинг, нездоровая атмосфера в классе и депрессия.
Добавим сюда еще один фактор: тут быстро, если не сказать молниеносно, смешивают все виды насилия в одном котле и варят безобразную, слипшуюся, безвкусную кашу. Безобидные дразнилки, распространенные среди детей, быстро превращаются в моббинг; стычки и потасовки, когда дети просто меряются силами, заканчиваются жесточайшими драками. С насилием в школе можно справиться, только если действовать осторожно и не идти на поводу у современных трендов.
Я хочу продемонстрировать это на примере двух ситуаций: прогулов и моббинга.
В случае с прогулами все очевидно: в некоторых случаях они связаны со школой, даже если триггером является не она сама. А что касается моббинга, то решение этой непростой проблемы требует времени и особого подхода.
Прогулы
Тринадцатилетний Торбен во время уроков болтается на улице вместе со своим другом, сверстником Арне. Когда их спрашивают, не должны ли они сейчас быть на занятиях, они отвечают: «А мы и есть на занятии, у нас выездной урок!» В школе оба отпросились: у них запись к врачу. И только через несколько недель все открывается, когда учитель спрашивает у родителей, как здоровье Торбена.
У пятнадцатилетней Ульрики очень напряженная семейная ситуация. Ее родители хотят разойтись и дергают дочь, вынуждая ее принять решение, с кем ей остаться.
— Это все равно бессмысленно, — считает она. — Их не я сама интересую, а кто из них выиграет битву. На меня им совершенно наплевать. Что мне школа, если для меня сейчас ни в чем нет смысла.
— Они только хотят сделать из меня хорошего ученика! — говорит Бьерн, шестнадцать лет. — Родители замучили меня всякими дополнительными занятиями. Репетиторство и все такое. Но я еще заставлю их понервничать. Я хожу в школу не каждый день, сам пишу записки от родителей. На днях они обо всем узнали и устроили мне сладкую жизнь. Но отец продержался всего неделю. А мама смягчилась и того быстрее. Я с ними играю.
Мотивы для школьных прогулов весьма разнообразны, некоторые из них не поддаются никакому объяснению. Однако в целом можно выделить четыре основные причины.
• Прогул может быть сознательным нарушением границ, чтобы проверить, как далеко можно зайти. Эта модель поведения часто встречается на первой стадии полового созревания (примерно до тринадцати лет) и нередко сопровождается другими проявлениями бунтарства, такими как вандализм, отсутствие дисциплины или агрессивные действия. Устраивать скандалы в таком случае так же малоэффективно, как и преуменьшать проблему.
• Часто отказ от школы связан с проблемами дома. Иными словами, нарушение правил — это бессознательный крик о помощи для привлечения внимания к сложной жизненной ситуации. За прогулом кроется кризисная эмоциональная ситуация. Если ребенок остается никем не услышанным, его поведение может стать еще более вызывающим.
• Когда подростки чувствуют эмоциональное пренебрежение со стороны родителей и общую холодность в отношениях с ними, когда им кажется, что важные в их жизни люди удаляются от них, то с помощью прогулов они пытаются обратить внимание на свою эмоционально нестабильную ситуацию.
• За прогулами также может скрываться боязнь неудачи. Многие подростки чувствуют, что не соответствуют ожиданиям своих родителей. А когда начинают пропускать уроки, родители вводят санкции.
Прогулы иллюстрирует один момент, который упускается из виду при обсуждении насилия в школах: количество учащихся, которые ходят в школу с аутоагрессией, головной болью, проблемами с желудком, приступами головокружения и неврозами, превышает число тех, кто становится мишенью вербальной и физической агрессии, не говоря уже о тех, кто это насилие совершает.
Не поймите меня неправильно: не только школа создает давление и заставляет учеников страдать. Аутоагрессия чаще всего является криком о помощи, и оказать ее можно не через более усердное воспитание или репетиторство, а через выстраивание близких отношений между родителями и детьми, таких отношений, в которых подростки чувствовали бы себя понятыми.
Моббинг
Я использую слово «моббинг», хотя правильнее было бы говорить о буллинге (от bully = жертва). Но поскольку в просторечии закрепилось первое понятие, буду использовать здесь его.
Моббинг — часть агрессивного поведения, целью которого является намеренное причинение вреда другому. В моббинге — как мы видели на примере Михаэлы и Даниэлы — центральную роль играет социальная иерархия. Моббинг обычно случается в стабильной группе, власть в которой распределена очень неравномерно.
Человек, проявляющий такое агрессивное поведение, — моббер — обладает физическими и вербальными способностями, делающими его боссом, или главным. Жертва не может совладать с прессингом или нанесением ущерба, обычно не сразу открывается кому-то, сообщает о превышении полномочий в своем отношении. Ситуацию характеризуют как моббинг, когда издевательства происходят в течение длительного времени и отличаются разнообразием все новых и новых вариантов.
Для предотвращения агрессии такого рода необходимо принять меры на четырех уровнях.
• Моббинг поддерживается (не порождается!) недружелюбной, антисоциальной атмосферой, царящей в школе. Издевательства, как правило, совершаются в темных уголках, коридорах и переходах, где отсутствует надзор или сложно заметить нарушение правил поведения.
• Социальные и коммуникативные навыки школьников не могут предотвратить моббинг, но они способны ограничить его и в итоге свести на нет. Чем откровеннее отношения друг с другом, тем будет меньше скрытности, которая является предпосылкой для издевательств. Иными словами, чем больше тайн и секретов в межличностных отношениях школьников, тем быстрее могут распространяться подлости, ложь, злоупотребление властью, шантаж, принуждение и отсутствие уважения.
• С мобберами следует вести индивидуальные переговоры, настаивать на восстановлении мира. Вовлечение родителей при этом неизбежно — но часто, к сожалению, невозможно. Мобберы должны разобраться с последствиями своих поступков, осознать вину, сделать выводы. Кстати, Михаэла и Даниэла попали в специальный класс. Поначалу они сопротивлялись, но потом стали ходить туда с удовольствием, им оказывал терапевтическую помощь поведенческий психолог. Через два года после той истории они окончили среднюю школу и превратились в уверенных в себе молодых женщин, которые уже и не понимают, как могли такое вытворять. Важно, однако, и то, что они ушли из той беспринципной шайки, с которой тогда общались.
• Говоря о моббинге или иных агрессивных действиях, часто забывают о жертвах. Пока все занимаются мобберами, никто не обращает внимания на пострадавших. А ведь очень важно, чтобы после пресечения издевательств жертва выражала уверенность в себе на физическом уровне, чтобы ребенок или подросток транслировал свое право на физическую целостность: «Не прикасайся ко мне!» Необходимо дать возможность человеку помочь самому себе, почувствовать в себе силы дать отпор обидчикам.
Профилактика и вмешательство
Несмотря на то что причин насилия в школе весьма много и они часто связаны с факторами извне (семья, гаджеты), само учебное заведение может многое сделать, чтобы улучшить атмосферу в коллективе и наладить межличностные отношения.
Поговорим для начала о школьной структуре. С помощью административных мер — организации кабинетов и иных помещений, разработки правил поведения, присутствия персонала в помещениях, где обычно не бывает надзора, проведения школьных проектов и проектных недель — можно конкретизировать учебно-воспитательную задачу, выполняемую школой, и одновременно увеличить ответственность, чуткость всех участников.
Необходимо повышение педагогической компетентности преподавателей. Во-первых, учителям нужно объяснить предпосылки агрессивного поведения подростков, чтобы повысить безопасность их действий в общении с детьми. Многократно проверенная модель обучения Констанцера позволяет педагогам своевременно выявить потенциально опасные ситуации и применить методы, благодаря которым можно привить ученикам социальные и моральные нормы и ценности.
С другой стороны, требуются предпосылки для социального и коммуникативного взаимодействия среди преподавателей. Как показывает семейная терапия, применение силы, неравноправие на родительском уровне отражаются и в отношении детей друг к другу; пониманию этой взаимосвязи и нужно учить преподавателей. По своему опыту могу сказать: нарушение межличностных отношений на уровне «ученик — ученик» представляет собой слепок со злоупотребления властью на уровне «учитель — учитель». Педагогический состав — образец для подражания. Если преподаватели этого не понимают, ничего удивительного, что ученики не могут наладить отношения, у них процветают конкуренция и недоброжелательность. Превентивные меры, принимаемые среди учащихся, вряд ли будут считаться успешными, пока во многих школах — особенно в старших классах — есть деление на важные, менее важные и даже несущественные предметы, пока озвучивается субъективная оценка отдельных учителей, пока преобладают пренебрежение и зависть, а также вопросы типа «Кто получит самые удобные часы?», «У кого будет лучший класс?».
«Воспитание — это пример для подражания плюс любовь», — как однажды сказал Песталоцци, указав тем самым на наиболее существенный фактор самообразования.
Именно здесь и возникает пропасть: между теми учителями, которые готовы заниматься воспитанием и наставлением подростков, пытаются понять себя, детей, работают над собой как над воспитателем в широком смысле слова, и теми, кто понимает воспитание как механическую отладку и выправку, отрицают воспитательную функцию школы, воспринимают учеников как воронку, куда нужно залить как можно больше всего независимо от уровня развития, и видят только себя и свой предмет, потому что им все равно, чем занимаются коллеги. Эта пропасть между дружелюбно настроенными и эгоцентричными педагогами все сильнее. Удивительно, что именно те учителя, которым как никому необходимо учиться социальному взаимодействию, на протяжении многих лет отказываются от повышения квалификации.
Третий уровень представляет собой профилактику насилия среди учащихся. Сюда относятся прежде всего реструктуризация и принятие административных мер, которые заложат основу дружелюбной атмосферы в школе. Но, помимо этого, важно протекционное наблюдение за кризисными ситуациями (например, арбитраж, игры для коррекции агрессивного поведения и контроля импульсов, введение наказаний за нарушение правил и примирение после выхода из конфликта), а также разбор конкретных инцидентов (например, в парадигме «моббер — жертва»). Проект Faustlos[28] предлагает надежные варианты решения проблемы и является одной из немногих программ по предотвращению насилия, которая за долгие годы существования доказала свою состоятельность. От всего сердца рекомендую ознакомиться с ней тем, кто работает в детском саду и школе.
Центральным пунктом профилактики, протекции и разбора имевшего место конфликта должно быть активное участие в этом школьников — чтобы укрепить социальные навыки через собственные действия. Те, кто привлекает учеников к решению проблем, не только демонстрируют серьезное к ним отношение, но и способствуют тому, что подростки берут на себя ответственность, вносят свой вклад в улучшение культуры общения в школе. Здесь уместно вспомнить проект «Культура конфликтов», который был с большим успехом реализован во многих школах.
Если сравнить все подходы — а в настоящее время есть целый ряд превентивных и профилактических мер по предотвращению насилия, — то можно выделить две основные мысли, на которых я хотел бы остановиться.
• Нужно улучшать школьную атмосферу за счет укрепления социальных компетенций, например способности урегулировать конфликты. Агрессию детей и подростков невозможно исключать в принципе, это часть их развития. Но молодые люди должны учиться обуздывать свои разрушительные импульсы и искать способы разрешения конфликтов, которые предполагают взаимное уважение и дружелюбие.
• Нужно учиться состраданию, повышать чуткость, работать с агрессией: использовать ее творческий потенциал и усмирять деструктивную составляющую.
Насилие, гаджеты и увлечение компьютером
«Играя в компьютерные игры, можно отвлечься, пофантазировать»[29]
Бруно семнадцать лет, он подмастерье у художника и постоянный посетитель зала игровых автоматов. У Бруно нет подружки: «Я заказываю пиво и иду к своему автомату, почти всегда к одному и тому же. Некоторых посетителей я уже в лицо узнаю, знаю, в какие автоматы они будут играть, но так чтобы с ними разговаривать, что-то обсуждать — такого еще не было. Ну, может, только о том, что что-то не очень получается». Он объясняет мне принцип своей игры: «У меня есть четыре пушки и четыре бомбы. Их должно хватить на всю игру. Так что нужно обращаться с ними поэкономнее, иначе сразу проиграешь. Если будет опасно, я выстрелю или сброшу бомбу. Все, что было на экране раньше… берегись, вот, сейчас…» Он стреляет. «Исчезло. Видишь? То, что затрудняет продвижение, нужно убирать». Нелегко общаться с ним во время битвы с захватчиками из космоса. «Когда я отвлекаюсь на разговоры, я проигрываю. А нужно быть внимательным». Он сосредоточен, напряжен, зубы стиснуты. Он не отрывает взгляда от экрана, правая нога нервно дергается, превалируют невербальные реакции. Стреляя, он изо всех сил надавливает на электронные кнопки, мотает головой даже тогда, когда выигрывает бесплатную игру. «Еле успел. Сегодня что-то не очень выходит». Бруно не каждый день приходит в зал игровых автоматов. «Но все же регулярно. И если просаживаю десять-двенадцать евро, я ухожу». О компьютерных играх он ничего не знает. «Они слишком дорого обходятся, если я рублюсь в них дома». А еще ему совсем не хочется играть в своей комнате. «Я рад, когда ухожу… Родители смотрят телик целыми сутками». Отец Бруно рано вышел на пенсию («Он все равно не разбирается в технике»). Мама работает продавщицей («Она так устает к вечеру, что ей хочется просто посидеть перед телевизором»). «Я тоже смотрю телик, только не дома, а у своего друга… Но больше всего мне нравится ходить на вечеринки или в бар, там все время что-нибудь происходит». Бруно также бывает в кино (смотрит ужастики и боевики) или читает комиксы: «Я делаю это, чтобы отвлечься. Мне хочется, чтобы что-то происходило. Играя на компе, можно отвлечься, пофантазировать. Музыка, громкие звуки, образы, вся эта жизнь вокруг тебя. Очень круто. Я знаю, что нельзя таким образом игнорировать повседневную жизнь, я имею в виду уходить с головой в виртуальный мир, иначе сам начнешь что-нибудь придумывать. Но вот этот азарт, когда я играю. Когда я нахожусь в игре, я забываю обо всем: тысяча разных звуков, которые издает автомат, музыка, бормотание. Ты словно в коконе, почти паришь. Иной раз, когда я выхожу оттуда, мне хочется вернуться обратно».
«Я близок к гибели. Пузыри уже поднимаются»
Семнадцатилетний Артур учится в профессиональном училище, живет в сельской местности, считается местным пугалом. По пятницам и субботам он ездит на мопеде в ближайший город, берет в прокате видео. «В основном всякие штуки в стиле Рэмбо[30], там, где кто-то дерется, он совсем один и должен постоять за себя. Я смотрю его один, два, а то и три раза подряд». В другом разговоре он сообщает мне:
— На примере всех этих штук, этих фильмов я узнаю гораздо больше, чем в школе. Там все по делу. Либо ты выживешь, либо погибнешь.
Он делает короткую паузу, а затем продолжает:
— Я близок к гибели. Пузыри уже поднимаются… — Артур ударяет кулаком по столу. — Но прежде чем исчезнуть, я еще кое-что успею. Они еще увидят, что за дерьмо устроили!
— Кто они? — спрашиваю я.
— Да все, — выкрикивает он. — Все!
Артур сам пугается этой вспышки чувств.
— Иногда, — рассказывает его мать, — после этих своих брутальных боевиков он сразу засыпает, лежит в постели как ребенок. А бывает, — она колеблется, — садится на мопед и куда-то уезжает, я по звуку мопеда понимаю: жди неприятностей. И потом забираю его либо из полицейского участка, либо из пожарной службы.
Всякий раз, когда Артур пьет, он становится Рэмбо, «как будто он стоит рядом и говорит: „Ну давай же, давай, Артур, ты должен бороться“». И Артур выезжает за пределы деревни, забирается на столб линии электропередачи, достает привезенный с собой бластер и включает кассеты, в основном песни Питера Маффея[31]. Порой он так увлекается, что не замечает, как сползает вниз. Приходят односельчане, он начинает на них кричать, ругаться, оскорблять, угрожает, что спрыгнет. Только когда появляется его учитель, который также возглавляет местную пожарную службу, с ним удается поговорить — и Артур соглашается спуститься. Вся эта история повторяется с завидной регулярностью. Артуру кажется, что он аутсайдер. «И это хорошо. Только как аутсайдер ты что-то собой представляешь. И тогда тебя наконец воспринимают всерьез».
«Я всегда дохожу до предела»
Мирко отправляется взламывать машины, насмотревшись вестернов с Джоном Уэйном[32] или старых американских детективов. «Они меня успокаивают, как лекарственные препараты». Он задумывается. «В фильмах всегда все выходит гладко…» Иногда на финальных титрах Мирко начинает плакать.
— Как маленькая собачка, мне прям не по себе становится. Я ловлю себя на мысли: а кто поплачет обо мне, когда я умру? — Он вопросительно смотрит на меня. — Правда, кто поплачет обо мне?
— Кто?
— Я не знаю. Я тоже хочу оказаться в фильме, хотя бы разок.
Мирко четырнадцать лет, в полиции он известен как «малыш на драйве», «взломщик».
«Я открываю машины, чтобы чувствовать себя живым». Но что он имеет в виду, спрашиваю я. Ему хочется ощутить что-то — что-то очень сильное. «Важно ведь не то, что я их вскрываю, а это упоение от вождения. Я всегда дохожу до предела, до абсолютного предела, и иногда, когда вижу на пути подпорки моста, мне хочется влететь в них, но я этого не делаю». Он затихает. «Пока нет». Его родители не заботятся о нем. Он рассказывает: отец в море («Он возвращается раз в год!»), мать занята младшей сестрой. «А я на втором месте. Жив я или нет… Какая разница?» А как-то раз он мне сказал: «Когда я вот так мчусь и вдруг слышу песню Брюса Спрингстина[33], я делаю громче и начинаю воображать, что я в фильме. Абсолютное безумие, абсолютное. Но в эту минуту мне кажется, что счастливый конец возможен».
Из моих разговоров о вреде насилия и его многоликости я могу сделать один вывод: тому, кто хочет более точно определить релевантность насилия, нужно понять, что подросток привносит в процесс присвоения. Сюда относятся особенности восприятия, связанные с развитием, социально-психологические аспекты (индивидуальные состояния), поддержка в социальных сетях, различные стили семейного воспитания, а также соотнесение себя с конкретными (например, молодежными) культурными ценностями.
Когда я анализирую свои беседы с подростками, я вижу всю поверхностность и абстрактность, с которыми люди обычно смотрят на причинно-следственную связь (например, что насилие в играх порождает реальное насилие).
Страхи, одиночество и компьютерная зависимость
Научные исследования объясняют готовность к применению насилия экзистенциальными и социальными страхами подростков, а в разрушительной агрессии и жестокости видят отчаянный крик о помощи. Основываясь на моих разговорах — дополненных другими молодежными и медиаисследованиями, — можно выделить некоторые тенденции.
1. Застенчивые, неуверенные в себе подростки с низкой самооценкой отдают предпочтение боевикам — фильмам, в которых отдельный герой или целая группа должны проявить себя в бою. Такие медиапродукты становятся своего рода психическим протезом, который как будто бы нужен для стабилизации. Это может привести к отождествлению себя с героем.
2. Эмоционально опустошенные подростки используют медиапродукты в целях эскапизма: для побега в мир мечты, компенсации поражения или дистанцирования от конфликтов и непонимания. Они готовы взаимодействовать, соприкасаться с внешним миром только посредством медиасимволов. Активно используются гаджеты, потому что в них можно найти себя. Только они дают ощущение надежности, ориентиры, уверенность, только они сообщают смысл ближайшему окружению, которое его потеряло. В подобном использовании медиапродуктов есть что-то сродни одержимости.
3. Идентичность, которая формируется через осознание разрушительного поведения героев медиапродуктов, часто является негативной. Ведь она строится на обесценивании и ограничении. А самооценка и надежность таким образом не формируются.
4. Нельзя исключать и следующий вид влияния насилия, наблюдаемого в медиапродуктах, на некоторых подростков: страхи и эмоциональное беспокойство, вызванное экологическими, социальными, психологическими, экономическими или бытовыми причинами, могут повлечь за собой активное ритуально-принудительное потребление медиапродуктов — фильмов и компьютерных игр, — которые дают хоть какую-то опору в сложной жизненной ситуации. Любимые герои здесь не взаимозаменяемы, в восхищении ими скорее отражается конкретный запрос. Но поскольку погружение в виртуальную действительность ничего не меняет в реальной ситуации, у подростка могут со временем только усилиться беспокойство и тревога, паника и чувство неполноценности. Связанная с этим эмоциональная пробка (истории Артура и Мирко — яркое тому доказательство) может вылететь, дав волю деструктивным действиям или разрушительной аутоагрессии.
5. Не всегда, однако, все сводится только к медиасимволике. Решающими при оценке брутального поведения подростков являются переживания, источником которых становится родной дом: будь то принятие родителями насилия или практикуемый взрослыми принцип невмешательства (в том числе и насильственные способы его выражения), которое интерпретируется как равнодушие. Таким образом, привычное отношение к агрессии и насилию малоинформативно при оценке последствий медианасилия. Наиболее сложными оказываются два стиля воспитания: когда дети, испытывающие открытое антисоциальное отношение к агрессии, отождествляют себя с властно-ориентированными формами авторитета (например, героем, действующим во имя добра) — и не только в виртуальной, но и в реальной жизни. И другая крайность — это подростки, которые растут при тотальном контроле агрессии, в атмосфере, где и мысли о свободе быть не может, а если она возникает, то виновник тут же подвергается наказанию. Для таких подростков медианасилие становится символом, возможностью выразить вытесняемые, табуированные грани личности. Оба стиля воспитания на поверку оказываются несостоятельными, потому что чем меньше агрессия принимается и культивируется, тем сильнее она должна быть направлена вовне, прожита — в том числе и с помощью медиапродуктов.
Нет безвредных видео- и компьютерных игр. Воздействие, которое они окажут на подростков, в решающей степени зависит от того, с каким интеллектуальным, эмоциональным и социальным опытом подростки к ним обращаются. Если у последних нет других видов досуга, нет контакта с родителями, братьями, сестрами или друзьями, если они не понимают, как им быть, у них занижена самооценка, а компьютер рассматривается как возможность побега от реальности, то родители должны первым делом проверить, что происходит в ближайшем окружении ребенка, чем он живет. Слишком активное и длительное использование компьютера может быть истолковано как попытка ребенка обратить внимание:
• на школьные трудности (чрезмерная нагрузка, переутомление, страх неудачи и т. д.);
• проблемы с друзьями;
• отсутствие базового доверия, чувство неполноценности и уныние;
• сильные состояния напряжения при отсутствии стресса;
• эмоциональную опустошенность в кругу семьи, неудовлетворительные отношения в парадигме «родитель — ребенок», безразличие в межчеловеческих отношениях;
• родителей, которые сами являются активными пользователями компьютера;
• отсутствие альтернативного досуга.
Часть V. Отпустить и поддержать
Родители тоже проходят сепарацию
— Я хочу съехать, — говорит мне девятнадцатилетний Йозеф. — С меня хватит того, что происходит дома! Я люблю своих родителей. Но мы постоянно цапаемся из-за каких-то мелочей. Уборка. Пунктуальность. Помощь по дому и все такое! Меня это раздражает, не могу больше это выносить!
— Со мной все по-другому, — рассказывает Барбара, двадцать один год. — Я хочу жить со своим парнем. Просто попробовать. Так что я ночую то дома, то у него. Я то ребенок, то женщина. И эти постоянные метания очень утомляют. У меня нормальные отношения с мамой, но она очень беспокоится. Меня это потихоньку начинает доставать. Я знаю, что она желает мне добра. Но я хочу думать своей головой!
— Мы долго терпели друг друга, — делится девятнадцатилетний Яков. — Но теперь у меня свои интересы, а у родителей свои. Мы больше не уживаемся. Каждый идет своей дорогой. Думаю, если мы будем видеться реже, в какой-то момент нам удастся найти общий язык.
У подростков могут быть самые разные мотивы, чтобы хотеть вылететь из родительского гнезда: попробовать думать своей головой, проявлять самостоятельность, познать вкус свободы. Они хотят пожить с любимым, уйти от родительского контроля и самим нести груз ответственности, избежать постоянных трений, возникающих из-за пустяков, не мешаться. Многие подростки инстинктивно чувствуют, что ожесточенные конфликты влияют на их отношения с родителями и могут даже испортить их.
В высказываниях можно выделить еще один момент, который часто недооценивается: сепарация не означает полного разрешения проблем с родителями. Она скорее выявляет иной вид семейных отношений. Вы по-другому начинаете относиться друг к другу, устанавливаете новую связь. Оторваться друг от друга и в то же время быть объединенными особой связью — это две стороны одной медали. Иными словами, сепарация удается подросткам исключительно при условии эмоционально стабильной связи с родителями. Честные, основанные на взаимности партнерские отношения являются основой для самостоятельного поведения подростков, определяют их готовность взять на себя ответственность, начать искать себя.
Когда родители и подростки отрываются друг от друга, они одновременно сближаются — на качественно ином уровне, — по-другому определяя близость и расстояние, перестраивая границы. Это, в свою очередь, порождает более глубокое понимание друг друга и взаимное принятие.
Если родители воспринимают сепарацию как резкое окончание процесса воспитания, они тем самым сбивают с толку своего подрастающего ребенка, который трактует процесс как разрыв знакомых, привычных связей. Потому что, как бы яростно подростки ни подвергали сомнению ценность семейных традиций, их прекращение вызывает у них беспокойство и досаду.
Сын съехал, рассказывает мне Марайке Шен. Она была рада этому, но вдруг возникла проблема. Приближалось Рождество. Они с мужем договорились о том, что будут праздновать без сына. «Я решила отказаться от связанных с праздником ритуалов: никакой елки, только несколько еловых веток в вазе, никаких особых рождественских украшений. Я радовалась возможности сделать все по-другому!» И вдруг Макс вернулся домой. Когда он увидел пустую гостиную, он остолбенел!
— Что такое? Что здесь происходит? Нет елки? — удивился он.
— Я думала, ты не придешь, — ответила мама. — Да и вообще, в прошлом году ты только и делал, что ворчал: «Дурацкое Рождество! Какая скукота!»
Макс закатил грандиозный скандал и потребовал елку.
— Я за ней не поеду! Папа тоже! — мама стояла на своем.
— Тогда я сам ее срублю! — и Макс вышел. Купил елку на собственные деньги, украсил ее.
Мама усмехается: «Был удивительно душевный рождественский вечер. Максу вдруг понадобились традиции — я думала, мне все это приснилось. Он даже захотел сыграть колядки на пианино!»
Многие родители путают недовольство подростков по поводу ритуалов с их нежеланием иметь дело с заведенными правилами — и опрометчиво отказываются от полюбившихся привычек. А ведь конфликты, связанные с ритуалами, могут стать поводом для поиска иных смыслов, возможно, наполнения их новым содержанием.
Если же ритуалы удовлетворяют все потребности подростков, то их нужно придерживаться — неважно, в привычной или видоизмененной форме. Ритуалы символизируют собой надежность, знакомую атмосферу, в которую молодые люди любят снова погружаться после того, как уехали из родительского дома. Это их способ убедиться в принадлежности к семье.
Читать бесплатно другие книги:
