Незнакомка в зеркале Константин Лив

40. Кассандра

Из ресторана мы едем в молчании, словно боясь разрушить чары словами. Я счастлива и погружена в мечтательное состояние. Наверное, так чувствуют себя подростки на пороге чего-то важного. Перевожу взгляд на Джулиана: его чеканный профиль, сильные руки на руле и золотое обручальное кольцо; потом на свой безымянный палец – интересно, какое кольцо носила я.

Мы останавливаемся у дома, Джулиан обходит машину и открывает дверцу с моей стороны. Я смотрю ему в глаза, когда он подает мне руку, и вижу в них тот же блеск, когда мы входим в дом и поднимаемся по лестнице. Слова излишни. Мы оба знаем, что сегодня я не пройду мимо нашей старой спальни в гостевую. Джулиан останавливается, распахивает дверь и пропускает меня вперед. Большая комната выглядит совсем не так, как вчера, когда я вошла в гардеробную и почувствовала, что вторгаюсь на чужую территорию. Сегодня она встречает меня тепло, как свою, и я знаю, что мое место здесь.

Я делаю несколько шагов к кровати и, заколебавшись, поворачиваюсь к Джулиану. Угадав мое смущение, он подходит и заключает меня в объятия. Я кладу голову ему на плечо и снова вдыхаю его запах. Некоторое время мы стоим, обнявшись и слегка покачиваясь. Потом он отстраняется, медленно подводит меня к кровати и дает лечь. Ложится рядом лицом ко мне, его рука скользит по моей щеке и замирает на губах. И тогда он целует меня, долгим чувственным поцелуем, который заставляет меня содрогнуться от желания. Джулиан поднимается и снимает одежду. Тело его стройное и мускулистое. Он возвращается и медленно раздевает меня, лаская мое тело, пока я не остаюсь нагой. Он раздвигает мне ноги, поднимает мои руки к губам и целует шрамы на запястьях. Я словно тону в нем. Когда он опускается и наши тела соприкасаются, я пылаю огнем.

Утром, пробудившись, я вижу, что Джулиан еще спит рядом со мной. Понимаю вдруг, что спала крепче, чем всегда, и совсем без дурных снов. Я приподнимаюсь на локте, лежу, поддерживая голову рукой, и смотрю на Джулиана. Он лежит на животе лицом ко мне, волосы растрепались. Как он красив, думаю я, и вздрагиваю от наслаждения, вспомнив страсть этой ночи. Плечи начинают мерзнуть, и я снова ложусь на спину, как следует укрывшись одеялом. Моя возня будит Джулиана, и он придвигается ко мне вплотную.

– Доброе утро, моя красавица, – шепчет он, целуя меня в шею.

– Привет, – говорю я, внезапно робея.

– Я люблю тебя. Это была невероятная ночь.

Я улыбаюсь и уютно прижимаюсь к нему. Кажется, я вот-вот засну снова. Через несколько минут Джулиан отворачивается и встает. Я сразу думаю, что сделала не так, чем его обидела. Сажусь в постели, прикрыв грудь простыней, и смотрю, как он надевает халат и идет к письменному столу. Открыв верхний ящик, он вынимает коробочку из красного бархата, возвращается и садится рядом со мной.

– Я ждал, когда могу отдать тебе это, – говорит он, вручая мне коробочку. – Кажется, теперь самое время.

Я беру ее и на несколько секунд закрываю глаза. Я знаю – это должно быть мое обручальное кольцо, и пытаюсь представить его, вспомнить до того, как открою коробочку, но тщетно. Вздохнув, открываю глаза и поднимаю крышечку. Вот оно, кольцо, о котором я думала вчера вечером, глядя на золотой ободок на пальце Джулиана. Оно неправдоподобной красоты: изумительно ограненный изумруд с двумя сияющими треугольными бриллиантами по бокам. Пораженная таким великолепием, перевожу взгляд на Джулиана.

– Оно сногсшибательное, – восхищенно говорю я. – Это было мое кольцо?

Джулиан кивает.

– Твое обручальное кольцо, – говорит он, вынимая его из коробочки и надевая мне на палец. Оно сидит идеально, и я вытягиваю перед собой руку, выпрямив пальцы, чтобы полюбоваться. Джулиан берет меня за подбородок, поднимает мое лицо к своему и целует в губы. Потом он опускает руку в карман халата и что-то достает.

– А это свадебное, что ты носила. Ты оставила оба на туалетном столике.

Он разжимает руку – на ладони лежит тонкий золотой ободок. Я снимаю перстень с изумрудом и протягиваю руку, чтобы Джулиан надел мне другое кольцо. В эту секунду я чувствую себя счастливейшей женщиной на земле.

– Джулиан, – говорю я, – я хотела бы переехать в нашу спальню.

Он улыбается до ушей и стискивает меня в объятиях.

– Я надеялся, что ты это скажешь.

Мы слышим голос Валентины, и Джулиан встает.

– Она проснулась. Я о ней позабочусь, а ты не спеши. Там есть халаты.

Он указывает на высокий шкаф возле окна и выходит из комнаты.

Я убираю одеяло и вылезаю из постели. В спальне тишина, звук моих шагов поглощает толстый восточный ковер, покрывающий почти весь паркет. Снимаю с вешалки и накидываю на себя голубой шелковый халат, завязываю пояс вокруг талии. Этим утром я вижу комнату другими глазами: высокий потолок, как повсюду в доме, а в углу два глубоких кресла с подушками на сиденье и спинке, обитые серовато-белым льном. Наверное, мы с Джулианом сидели в них, разговаривая перед сном.

Ну хватит, думаю я и иду в гостевую комнату. Вещей у меня немного, и я начинаю переносить в общую спальню то, что мне понадобится. Кое-какую одежду, привезенную из Филадельфии, решаю не брать: больше не чувствую ее своей. Спрошу Нэнси, кому эти вещи можно отдать, а если некому, отнесу в благотворительный магазин.

Освободив шкаф и комод, забираю с ночного столика стопку книг и поворачиваюсь к выходу, но тут вспоминаю про подарок Валентины. Перехватываю книги поудобнее и немного выдвигаю ящик. Выдвигаю еще и еще и нахмуриваюсь. Ящик пуст. Обвожу глазами комнату. Книжечки нигде не видно. Я знаю, что положила ее сюда. Или нет? Лихорадочно обыскиваю комнату: открываю каждый ящик, шарю руками внутри. Проверяю даже в ванной: распахиваю дверцы зеркального шкафчика и выдвигаю ящики. Пусто. Сажусь на кровать и пытаюсь сосредоточиться. Может, я положила книжечку куда-то еще? Нет. Уверена, она была именно в этом ящике.

Но я не могу больше тратить время на поиски, пора спуститься и позавтракать с Валентиной и Джулианом.

Валентина сидит за столом со стаканом апельсинового сока, Джулиан стоит у плиты спиной ко мне.

– Мама! Папа делает вафли, – радостно говорит Валентина. – Можно мне сверху не сироп, а мороженое?

Мы с Джулианом смеемся.

– Думаю, не стоит, – говорю я. – Рановато для мороженого. Съедим потом, обещаю.

– Я знаю, я шучу! – теперь уже смеется Валентина.

– Помочь тебе? – спрашиваю я Джулиана.

Он оглядывается через плечо:

– Нет-нет, садись. Сегодня завтрак подаю я.

Я сажусь рядом с Валентиной, и Джулиан, не дожидаясь просьб, ставит передо мной чашку кофе.

– Спасибо.

Я делаю глоток – кофе крепкий, для меня даже слишком, но Джулиан любит именно такой.

– Готово, – говорит Джулиан, подавая тарелки с вафлями, одну для Валентины, другую для меня, берет свою тарелку и наконец садится. Валентина не умолкая болтает о фильме, который они вчера смотрели с ее временной няней. Постоянную мы отпустили после того, как я вернулась.

– А в школе что нового? – спрашивает Джулиан, когда Валентина делает паузу, чтобы перевести дух.

Валентина широко улыбается, вся сияя.

– Я сама сделала для мамы книжку! – она дергает меня за рукав. – Можно я покажу папе?

Джулиан выжидающе смотрит на меня. У меня внутри все сжимается.

– Конечно, – отвечаю я. – Только я спрятала ее в укромное место, чтобы никуда не пропала. Принесу попозже, и мы ему покажем, хорошо?

– Хорошо.

Кажется, Валентина не расстроилась из-за отсрочки. Она начинает рассказывать, что в классе новенькая, но я слушаю вполуха. Что же мне делать, если книжечка не найдется?

41. Кассандра

Вечером мы идем в «Хантингтон» на «Сон в летнюю ночь». Джулиан сказал, что у нас абонемент и раньше мы не пропускали ни одного спектакля. Но с тех пор как я исчезла, он не ходил ни разу. Полчаса назад пришла женщина, чтобы посидеть с Валентиной, сейчас она кормит нашу дочку обедом. Смотрю на часы – одеваться еще рано. Всего пять недель до Рождества, и эти серебряные часы подарила мне Джиджи как раз на прошлое Рождество. Внезапно понимаю, что мне очень хочется ей позвонить. Набираю номер, и она тут же отвечает:

– Эддисон! Я только что тебя вспоминала.

Это имя режет мне слух, ведь я уже начала привыкать к имени Кассандра. Хочу поправить ее, но отказываюсь от этой мысли, чтобы не ранить ее чувства.

– Я по тебе скучаю, – говорю я вместо этого.

– О, радость моя, и я по тебе скучаю, – ее голос звучит очень тепло. – Как твои дела? Все в порядке?

– Вообще-то даже больше, чем в порядке.

Я рассказываю о прорыве в лечении.

– И мои чувства к нему вернулись. Уверена, я была здесь счастлива.

Довольно долго она не отвечает, и я уже решаю, что связь прервалась.

– Джиджи?

– Я тут. Ну что ж, это прекрасно.

Она откашливается:

– Ты не говорила в последнее время с Гэбриелом?

«Ну вот», – думаю я и вздыхаю.

– Я больше не могу отвечать на его звонки, Джиджи. Я замужем, у меня ребенок. В моей жизни больше нет места для Гэбриела.

На этот раз она отвечает торопливо:

– Конечно, конечно. Прости. Просто мы только-только начали привыкать ко всему этому. Но я страшно рада, что к тебе возвращается память.

Почему-то это звучит фальшиво.

– Спасибо. Мне уже пора, мы скоро едем в театр. Передай большой привет Эду. Поговорим потом еще.

Я нажимаю на кнопку, думая, что нужно держать Джиджи немного на расстоянии. Пришло время сосредоточиться на воспоминаниях, наверстывать упущенное. Если я буду цепляться за то, что оставила в Филадельфии, то усложню себе задачу. Джиджи поймет.

Иду в ванную и включаю душ, чтобы вода согрелась. Вернувшись в спальню, снимаю часы и кольца, кладу их в хрустальную шкатулку на ночном столике и раздеваюсь. После душа на минуту присаживаюсь за туалетный столик. Разочаровавший меня разговор с Джиджи все еще не выходит из головы. Я знаю, что чем увереннее я освоюсь в своей нынешней жизни, тем дальше придется отступить прежней. Но я не ожидала, что мне будет неловко разговаривать именно с Джиджи. Знай я ее немного хуже, я, наверное, решила бы, что она желает мне здесь несчастья, чтобы я вернулась в Филадельфию и продолжала жить как жила. Стараясь больше не думать об этом, я сосредотачиваюсь на подготовке к вечеру.

Закончив с макияжем, я вхожу в гардеробную и выбираю, что бы надеть. Рассматривая один наряд за другим, добираюсь до шелковой туники бирюзового цвета с золотой каймой. Провожу рукой по ткани, и в голове всплывает образ: я в каком-то доме, смотрю на свое отражение в зеркале. Я кричу, мое лицо покраснело и исказилось от ярости. «Правильно. Беги. Проваливай к чертовой матери, пока я тебя не убила!» Я отступаю от вешалок и выхожу из гардеробной, ловя ртом воздух. На кого я кричала? На жестокого первого мужа? Стараюсь вытеснить эту картину из головы и сфокусироваться на реальности. Я так и не выбрала платье на вечер, поэтому медленно возвращаюсь в гардеробную. Затаив дыхание, просматриваю каждую вещь и наконец вытаскиваю пурпурное шелковое платье с запахом, а к нему пару туфель бежевого цвета на каблуках.

Уже в дверях сталкиваюсь с Джулианом.

– Какая ты красивая, – говорит он. – Тебе безумно идет это платье.

Мне ужасно хочется спросить его про тунику, но я сдерживаюсь. Не хочу давать сегодня дорогу плохим воспоминаниям. Хочу, чтобы вечер был прекрасный и обещал только лучшее. Улыбаюсь в ответ:

– Спасибо.

Я иду к столику за украшениями. Сначала надеваю кольца, беру часы, но, передумав, кладу на место. Они и не слишком подходят для вечера. Последний раз оглядываю себя в зеркале и остаюсь довольна. Последний штрих – духи. Перебираю флаконы на туалетном столике в поисках «Крид Авентус», которые Джулиан принес мне вчера. Их нет.

Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– Ты случайно не видел мои новые духи? Еще утром они были здесь, на столике.

Он приподнимает брови и в два шага оказывается рядом со мной.

– Их нет?

Он сам перебирает флаконы и тоже не находит «Авентус».

– Ты уверена, что оставила их здесь?

– Абсолютно, – говорю я.

– Неужели опять, – шепчет он.

– Ты о чем?

Он выпрямляется:

– Ни о чем. Уверен, они найдутся. Может убрала их куда-то, когда переставляла вещи. Давай посмотрим на столике в комнате для гостей.

Я иду за ним, но в комнате на столике нет ничего, кроме лампы и книжки.

– Поищем, когда вернемся домой, – говорит Джулиан, но лицо у него по-прежнему обеспокоенное.

Я молча киваю. Он выходит из спальни, я следую за ним, мысленно повторяя его слова. «Неужели опять». Что это значит? Я поставила духи в другое место и забыла? И то же самое с книжечкой Валентины? Я уже знаю, что моей памяти доверять нельзя. Получается, и моему рассудку тоже?

42. Кассандра

Утром я хотела надеть часы, подаренные Джиджи, но они исчезли. Надеюсь, это просто стресс: нужно заново приспособиться к прежней жизни, и лечение тоже требует усилий. Решила принимать антидепрессант и по утрам. Я прочитала, что тревожное состояние может повысить рассеянность, и хотя тревожности я не чувствую, возможно, стресс сильнее, чем кажется. Надеюсь, это поможет. Начинаю задумываться, бывает ли мой рассудок в норме. Джулиану рассказывать боюсь: не хочу, чтобы он изменился по отношению ко мне, ведь мы только начали снова узнавать друг друга. Валентину я отправила в школу, дальше у меня сеанс терапии.

К врачу я буду ездить каждый день, пока не восстановится память, и это довольно-таки утомительно. Но лечение практически творит чудеса: ко мне вернулись многие воспоминания о том, что было за год до моего ухода, особенно о Рождестве. Помню, как мы втроем выбирали живое дерево, как погрузили его на крышу нашей машины. Напоминаю себе, что нужно спросить Джулиана, поедем ли мы за елкой в это Рождество. Еще я помню, как мы отмечали день рождения Валентины, и еще какие-то дни и вечера, наполненные будничными, но веселыми делами. Но не могу пока вспомнить, что произошло в тот день, когда я ушла, и что стало причиной моей амнезии. И мрачный период после рождения Валентины тоже – когда я пыталась покончить с собой. Я решила, что нужно восстановить подробности, ведущие к этой попытке. Если бы Джулиан больше рассказал мне, то, возможно, подстегнул бы таким образом мою память. Я бы разобралась с этим моментом и двинулась дальше.

Я попросила нашу экономку Нэнси забрать Валентину на одну ночь, чтобы мы могли обсудить все с глазу на глаз. Потом предупредила Джулиана в сообщении, и теперь он едет домой. Наливаю себе бокал вина. Джулиан говорил мне, что при моих лекарствах алкоголь лучше не пить, но один бокал точно не повредит. Мне нужно расслабиться. Оставляю для него бокал на стойке, иду в гостиную и включаю газ в камине. В комнате прохладно, и я накидываю на плечи вязаный плед. Присев на диван, потягиваю вино и перебираю в уме вопросы, которые хочу задать.

Слышу, как открывается входная дверь, и опускаю бокал. Джулиан входит, но не садится рядом, а берет стул и ставит его напротив меня. О вине ни слова.

– Хочу видеть твое лицо, – объясняет он. – Чтобы знать, когда остановиться.

Я качаю головой:

– Спасибо, что пытаешься защитить меня, но я выдержу. Я сильная.

В моих словах больше храбрости, чем я чувствую на самом деле.

– Я знаю, – говорит он.

И я иду напролом:

– Мне нужно знать, почему я это сделала. Оба раза.

Джулиан соединяет ладони и смотрит вверх, как бы обдумывая, что сказать. Я стараюсь не притоптывать ногой и не ерзать на месте, пока он соображает. Наконец он опускает глаза на меня и откашливается:

– Это нелегко рассказывать, но ты имеешь право знать. Все время, что я тебя знаю, ты страдала от депрессии, но лекарства держали ее в узде. А потом, сразу после рождения Валентины, твое состояние ухудшилось.

Несколько секунд он молчит, поджав губы.

– Ты ужасно ревновала к Соне. Даже подозревала ее. Ты боялась, что она пытается отбить меня.

– Не понимаю, – я наклоняю голову: – Почему я так решила? Она флиртовала с тобой или что?

– Ничего подобного. Она была профессиональная суррогатная мать. До нас выносила ребенка уже для двух пар, и рекомендации у нее были безупречные. Поначалу ты была ей благодарна. Но иногда твое расстройство обостряется, если добавляется какой-то стресс. Ты начинаешь… злиться.

– Мое… расстройство?

– Не люблю ярлыки. Но в прошлом у тебя был параноидный бред. Это не значит, что ты шизофреник…

Я подпрыгиваю, как будто меня током ударило.

– Шизофреник! Это невозможно. Я же два года прожила без лекарств, и не было у меня никакого бреда.

Он встает и мягко кладет мне руки на плечи:

– Успокойся, Кассандра. Я сказал, это не значит.

– Тогда зачем ты вообще произнес это слово?

Он усаживает меня обратно на диван и садится рядом.

– Прости. Я не хотел тебя нервировать. Просто… ну, ты всегда была тайной. То ведешь себя вполне нормально, то будто делаешься другим человеком.

Я потрясена. Я что, сумасшедшая?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, как я уже сказал, сначала ты была благодарна Соне за то, что она вынашивала для тебя Валентину, а потом стала ненавидеть ее за это.

– Она продолжала общаться с нами после родов?

– Нет. Мы распрощались насовсем.

– Так что же произошло?

– Первое время ты чувствовала себя хорошо, но недолго.

Он мрачнеет:

– А потом ты начала слышать голоса.

Теперь я отпиваю большой глоток вина. Меня ужасно мутит.

– Голоса?

– Они говорили, что ты должна причинить зло Валентине. Очень похоже на послеродовой психоз.

Ерунда какая-то.

– Послеродовой психоз, притом что я не была беременна?

Он пожимает плечами:

– У некоторых женщин даже бывает молоко без беременности. Мозг многое может.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю:

– Продолжай.

Он встает и начинает мерить комнату шагами.

– Мы боялись за Валентину, и за тебя тоже, конечно. Испробовали всевозможные лекарства, и первое время они помогали, но потом голоса всегда возвращались. Хотя как раз в тот день, когда ты пыталась покончить с собой, тебе стало лучше.

Он встает, облокотившись о каминную полку, и качает головой.

– Теперь я понимаю: ты сознательно приняла такое решение, и оно принесло мир твоей душе. Утром я уехал, а на полпути к больнице сообразил, что забыл мобильник. Развернулся и поехал домой. И нашел тебя в ванне. Ты уже потеряла очень много крови. Вернись я на пять минут позже…

Я откидываюсь назад и закрываю глаза, осмысливая услышанное. Жуткая история о женщине, которая оказалась на грани. Я не хочу быть этой женщиной, но леденящий ужас, который я испытываю, заставляет меня опасаться, что это действительно я.

– А где Соня?

В его глазах тотчас мелькает боль.

– Не спрашивай, Кассандра, тебе лучше не помнить.

– Но… – начинаю я и тут же останавливаюсь. А вдруг Соня – та женщина из моих кошмаров? Без половины лица? Мне становится трудно дышать. Я встаю, пытаясь набрать воздуха в легкие.

– А второй раз, когда я въехала в стену?

Он громко вздыхает:

– Тебе было гораздо лучше, но ты перестала принимать лекарства. Пациенты часто так делают. Ты чувствуешь себя хорошо и думаешь, что оно больше не нужно. Это было летом, Валентине уже исполнилось три. У тебя снова начался бред, голоса толкали тебя на дурные действия. Ты оставила Валентину дома одну и направила машину в кирпичную стену нашего спортзала.

Он сглотнул.

– Но потом ты пошла на поправку. Стала принимать лекарства. Я думал, все в порядке. А ты взяла и исчезла.

Джулиан встает, поднимает меня на ноги и заключает в объятия. Я начинаю плакать и скоро уже захлебываюсь от рыданий. Он держит меня крепко, шепча, что все будет хорошо, пока я не выбиваюсь из сил. Душевный подъем, который я испытала еще несколько дней назад, воссоединившись с Джулианом, уступает место полной опустошенности и такому нестерпимому ужасу, что впору утопиться. Кто же эта Кассандра и какие секреты она хранит?

Что бы это ни было, я чувствую: в них достаточно силы, чтобы меня уничтожить.

43. Блайт

Блайт надписала адрес на последней рождественской открытке, отложила ручку и сделала глоток ромашкового чая. Холодно. Она поставила кружку на стол и повернула ее, разглядывая изображение скульптуры «Эней, Анхиз и Асканий». Эту кружку подарила ей Эддисон, прошлым летом на день рождения, зная, как она любит Бернини. Это был продуманный подарок. Блайт вздохнула про себя, вспомнив Эддисон. Та недавно сообщила, что должна прервать общение с их семьей. Хейли была огорчена, но отнеслась к этой просьбе с пониманием. А вот Гэбриел с ума сходил от беспокойства, убежденный, что Эддисон в опасности, и никакие доводы Теда и Блайт не могли заставить его думать иначе.

– Привет, мам, – сказала Хейли, войдя на кухню и обняв Блайт.

– Привет, солнышко. Молодец, что зашла. Покормить тебя?

– Нет, я ненадолго. Нужно обратно на работу.

– А чаю выпьешь?

– Да, с удовольствием.

Блайт поставила чайник, взяла свою кружку и чистую из шкафчика.

– Вот, – сказала она, когда чайник вскипел, поставила дымящиеся кружки на стол и села.

– Как вы съездили в Майами? – спросила Хейли.

– Хорошо. Там всегда чудесно. Жаль только, вы оба не смогли поехать с нами.

– И мне, – Хейли состроила гримасу. – Хотя там Гэбриелу, наверное, было бы еще тяжелее, чем здесь. Он только и говорил, что о волшебной поездке во Флориду с Эдди и как они планировали вернуться на «Арт-Базель».

Она вздохнула:

– Не знаю. Вроде бы еще не так много времени прошло, но ему не становится лучше, скорее, даже хуже.

Блайт тоже глубоко вздохнула:

– И я за него волнуюсь.

Она побарабанила пальцами по столу, качая головой.

– Я с самого начала знала, что-нибудь такое случится. Это было неизбежно. Рано или поздно прежняя жизнь должна была догнать ее и потребовать сделать выбор. И выбор просто не мог быть в пользу Гэбриела.

Они посидели в молчании, прихлебывая чай и думая каждая о своем. Наконец Блайт заговорила:

– Интересно, Джиджи и Эд еще с ней на связи? Если она звонит им и говорит, что счастлива и все прекрасно, может, Гэбриел перестанет бояться, что она в большой опасности.

Хейли пододвинула к Блайт мобильник:

– Так позвони им сейчас.

– Позвоню.

Блайт взяла телефон, пролистала список контактов и кликнула по номеру.

– Джиджи, это Блайт. Как вы поживаете?

– Неплохо, так, готовимся к праздникам. А у вас все хорошо?

– Да. Мы тут сидим с Хейли. Хотели спросить, вы говорили в последнее время с Эддисон?

В трубке послышался вздох.

– Я уже несколько недель ничего о ней не знаю. Она перестала брать трубку, сразу включается автоответчик. Я пыталась писать сообщения, и какое-то время она отвечала, но несколько недель назад написала, что благодарна мне и Эду за все, что мы для нее сделали, что любит нас, но сейчас должна перенести все внимание на семью. И что, может быть, в будущем мы снова сможем общаться, но не теперь.

Блайт была потрясена. Она понимала, что Эддисон ищет собственный путь, но как она могла вот так взять и порвать с Эдом и Джиджи, которые спасли ей жизнь и помогли выстроить новую?

– Мне очень жаль, Джиджи. Для вас с Эдом это должно быть очень тяжело. А когда вы еще разговаривали, какой она вам показалась? Спокойной, довольной?

– Да. Поначалу она сомневалась, но со временем начала вспоминать разные вещи. Вроде бы она даже счастлива, что вернулась.

Джиджи снова сделала паузу.

– Только вот на днях мне позвонил Джулиан и сказал, что тревожится за нее.

Блайт взглянула на Хейли и нахмурилась.

– Объяснил почему?

– Он не вдавался в подробности, но, судя по всему, она снова лечится, и это отнимает у нее много сил.

– Ну, этого можно было ожидать, учитывая, сколько всего она пережила. И переживает до сих пор.

– Верно. По словам Джулиана, у нее нет близких друзей, и он советовал ей звонить мне, но она не хочет. Он даже предложил ей пригласить меня, но она отказалась.

– Хм. Странно. У вас не возникло мысли, что он говорит неправду?

Джиджи снова вздохнула:

– Если честно, я уже не знаю, что и думать. По идее, если бы все было плохо, Эдди позвонила бы мне и Эду. Я понимаю, что с Гэбриелом все сложнее, но от нас ей незачем было бы это скрывать, разве нет? Да и Джулиан кажется достойным доверия. Если он не желал ей добра, зачем было тратить время на поиски и везти ее домой?

«И то правда», – подумала Блайт.