Инженер. Часть 7. Вторая итерация Южин Евгений
Пока я тормозил, разглядывая собственный смарт, молодой пододвинулся ближе, взглянул, вытягивая шею, на экран и, не спрашивая моего разрешения, быстро ткнул пальцем в одну из иконок. На экране замелькали ноги Васильева, обведенные кучей разноцветных рамок. Тут уже включилась моя собственная забуксовавшая соображалка, и я навел смарт на оперативников, которые, как обычные пацаны, замерли передо мной, скалясь и позируя с видимым удовольствием. Экран расцветило мельтешение значков, среди которых выделялась парочка щитов с Георгием Победоносцем, прочно прилипшая к груди моих визави. Я же, уже догадавшись, что происходит, изумленно рассматривал настоящую россыпь разнокалиберных меток, кружившую в кадре, – одни прочно прилипли к зданиям, путям и даже фонарям, другие – испуганными цветными бабочками кружили вокруг. Я развернулся к стоявшему рядом поезду и ткнул пальцем в неприметную табличку, казалось бывшую частью вагона, которой, однако, в реальности не наблюдалось. Та послушно развернулась, брызнув кучей текста и таких же цветных насекомых. «Поезд номер 30, вагон 1», – успел прочесть я, пока меня не отвлек тот, кто назвался Васильевым.
– Господин Злобин, поверьте, я давно так не веселился, но давайте все же не будем терять наше время. Пройдемте, машина ждет нас. Наши полномочия рассмотрите по дороге. Если у вас какие-то планы, сообщите, и мы разошлем уведомления.
– Хорошо, – кивнул я, теряясь в догадках, о каких уведомлениях идет речь. – Пойдем, раз ждет.
Пока шагали по перрону, я постоянно крутил смарт, убеждаясь, что от меня все это время прятался другой мир – мир, где существовала практически полная копия города, вместе с его жителями, транспортом, домами и погодой, и я мог, при желании, взаимодействовать почти с любым элементом. Даже мусорные бачки у края перрона готовы были сообщить степень их заполнения, время очистки, тип отходов и контакты коммунальной службы. Даже к торговому автомату с мороженым не было нужды подходить – на выходе из вокзала дорогу заступил цветастый робот, вручивший мне случайно заказанное эскимо, чем в очередной раз, по-видимому, развеселил моих сопровождающих.
Машина оказалась небольшим микроавтобусом. Младший тут же забрался за руль, а мы с Васильевым уютно откинулись в комфортных креслах салона. Я посмотрел на оперов вооруженным взглядом, выяснил, что младшего звали Богданом, а старшего Игорем. Смарт теперь прочно прилип к моей руке – любой вопрос, любой ответ, а также сервис, услуга, связь и прочее. Машина тронулась почти сразу – я не заметил, чтобы Богдан вставлял куда-нибудь ключ или вообще трогал какие-то кнопки – просто сел и начал выруливать с переполненной парковки. Двигался автомобиль почти бесшумно, и я был уверен, что он электрический, пока на общей дороге, где водитель сразу же бросил руль и, ничуть не смущаясь, развернулся вместе с креслом к нам, под капотом не раздалось негромкое, еле заметное гудение.
– Чего гудит? – небрежно поинтересовался я.
– Старенький роторник. Что вы хотите? Машине уже лет десять! Она еще тридцатых годов, поди!
– Ага. Ясно, – соврал я, решив отложить эту тему.
Тем более что посмотреть было на что. Москва! Я, вообще-то, вырос здесь. Это мой город! Странно, но, вглядываясь в изменившийся мегаполис, чувствовал, что начинаю успокаиваться. Вряд ли тот же Богдан знает, что это за невзрачное здание на углу, а вот я, пожалуй, мог бы многое рассказать о нем – на всю жизнь запомнил чебуреки, которые когда-то, давно даже по моим меркам, там продавались и за которыми мы, студенты, частенько бегали. Или вот эти ворота – теперь модерновые, по виду стеклянные, а мне приходилось гонять туда, в затерявшийся в глубине автосервис, свою первую колымагу, тогда, когда они еще были настоящими – грохочущими крашеным железом. Я чувствовал, что моя Москва приветствует меня, знакомыми окнами выглядывая из-под налета будущего, как если бы ждала все эти годы, не сдаваясь строителям. Город, конечно, сильно изменился, но я по-прежнему без труда ориентировался. Поэтому легко сообразил, куда меня привезли, – проспект Мира, какое-то бывшее здание одного из московских министерств, теперь перестроенное снаружи, но все равно узнаваемое.
Запарковались. Вошли через главный вход. Просторный полупустой холл. Я удивленно вытаращился на настоящего живого охранника в форме, кивнувшего моим сопровождающим. Васильев, заметив мой взгляд, хмыкнул и гордо мотнул головой:
– А то!
Лифт, без единой кнопки внутри, поднял меня в сопровождении одного только старшего опера на четвертый этаж – Богдан умчался куда-то прочь, едва мы переступили порог здания. Унылый коридор – я помнил сотни его близняшек – привел к очередной двери. Васильев постучал, вошли. Просторный кабинет, в нем двое – один пожилой, с отчетливой сединой на висках грузный мужчина, очевидно, хозяин, сидел за столом в стиле хай-тек у глухой стены и устало разглядывал нас. Второй – молодой еще парень, подскочивший при нашем появлении, пожал руку оперу, с интересом косясь в мою сторону, потом развернулся ко мне, предложил:
– Присаживайтесь, Илья. Ничего, что я без отчества?
– Ничего, я привык.
Я сел на удобный стул напротив одинокого стола, посмотрел на пожилого – тот молчал, глядя на меня как на диковину. Из-за спины раздался голос Васильева:
– Он без модуля.
Обитатели кабинета одновременно уставились на него. Тот добавил:
– Вообще без ничего. Какой-то одноразовый смарт, типа тех, что были в тридцатых, – и все. Так что по старинке – он вас, господа, не видит. – И уже другим тоном, очевидно, обращаясь к пожилому: – Иван Саныч, может, я побегу? У меня Стромынка горит.
– Давай, Гош, – проскрипел хозяин кабинета и кивнул.
Его голос был сиплый и скрипучий, как у старого курильщика, но табаком в кабинете не пахло, да и признаков того, что кто-то еще в этом городе помнит забытую привычку, я пока не видел.
Дверь захлопнулась. Я сидел расслабленный. Вроде общались со мной вполне доброжелательно, никто не орал и не требовал признаться в убийстве первоклассницы, более того, опера даже интересовались моими планами на вечер. То, что я плохо ориентируюсь в реальности и похож на какого-то изолята, насколько я понимал, не преступление. Какие ко мне могут быть претензии у органов? Вряд ли убийства скелле подпадают под земную юрисдикцию, да и распространяться о своих путешествиях я пока не собирался. Кроме всего прочего, если честно, то полицейские оказались для меня настоящим спасением – на какое-то время я был избавлен от необходимости самому решать, что делать и куда идти. Я впитывал кусочки нового мира и при этом оставался подневолен, как турист, купивший экскурсию по городу.
– Господин Злобин, я старший следователь по особо важным делам Сивцов Иван Александрович, – заговорил пожилой, не меняя позы. – Вот тот товарищ – старший оперуполномоченный Александр Володин. Он у нас специалист по базам данных. – Тут пожилой как-то кисло скривился и добавил: – Ну, можно так сказать.
Он на некоторое время замолчал, разглядывая меня. Я пожал плечами и на всякий случай после паузы брякнул:
– Очень приятно.
– Вам понятна причина вашего задержания?
Я уже начитался метаданных, пока путешествовал по городу.
– Да. Я вроде числюсь в розыске на основании заявления родственников?
Иван Александрович кивнул и протянул ладонь в сторону молодого:
– Давай, Володин.
Тот подскочил ко мне, уселся на такой же стул напротив, как и оккупированный мной.
– Илья Егорович, у нас произошел сбой в данных, касающийся вашей личности. Мы сейчас проведем небольшую процедуру. Это, как вы понимаете, в ваших же интересах. Не беспокойтесь, у нас уже все подготовлено – она не займет много времени.
– Что за процедура? – поинтересовался я.
– Э-э. Надо обновить некоторые данные по вашей идентификации. – Ответ Володина был уклончив.
– Ну, обновляйте.
– Очень хорошо! – как будто обрадовался Александр.
Он на мгновение застыл, вглядываясь в стену, которая внезапно для меня превратилась в экран. Было ощущение, как будто там открылось широкое окно, настолько качественным было изображение. Виднелся пустой стеклянный стол, что-то вроде планшета на нем и стул позади. За стулом – комната, но ничего интересного в ней я не увидел. Так, стена вдалеке с косым отсветом солнца, незнакомая картина – какая-то абстракция – и высокий худой светильник. Иван Александрович крякнул и, немного оттолкнувшись от стола, развернулся в своем кресле с колесиками. Раздался женский голос:
– Одну минуту, пожалуйста!
– Не торопитесь, мы подождем! – отозвался Александр.
Кто это? Голос не старый.
Метнулась тень. Незнакомая женщина появилась в кадре, слегка запыхавшись. Уселась, посмотрела вопросительно.
– Здравствуйте.
– Еще раз здравствуйте, Дарья. Вы помните, о чем мы условились? – спросил Александр.
– Да, конечно.
Она с любопытством разглядывала своих собеседников, при этом росло впечатление, что меня не видела. Ее взгляд спокойно перемещался от Александра к следователю, абсолютно игнорируя мое присутствие. Женщина мне сразу понравилась – чувствовалось, что природная молодость уже ушла, но приятное открытое лицо, короткая стрижка в стиле «это случайно ветром надуло», ухоженное подтянутое тело оставляли ощущение здорового благополучия. Не скажу, чтобы она была в моем вкусе, но возникло чувство симпатии и доверия к незнакомке. Было в ней что-то, по чему я очень соскучился, что-то земное, домашнее.
Александр бросил быстрый взгляд в мою сторону, посмотрел на Саныча, тот, оказывается, тоже разглядывал меня, дождался еле заметного кивка и обернулся к гостье:
– Дарья, посмотрите, пожалуйста, внимательно – узнаете ли вы этого человека?
Я всмотрелся в оперативника – кого он имеет в виду? Тот, в свою очередь, разглядывал меня. «Кто это? Это опознание?» – мелькнули мысли и исчезли, вспугнутые задушенным женским криком. Незнакомка широко открытыми глазами уставилась прямо в мое лицо, зажимая рот обеими руками. Навсегда исчезнувшие волосы на моей голове, кажется, шевельнулись щекотной волной от макушки к затылку, показалось, сдвинулись напряженные уши. Узнать маленькую девочку со светлыми косичками в эффектной брюнетке казалось невозможным, но где-то в глубинах сознания билась уверенность – это она. Самое интересное, что фотографии моей дочери, которые я видел, гостя у Михаила тринадцать лет назад, ничуть не помогли – встреть я ее на улице, и прошел бы мимо, может, и не обернувшись. Чувства и ощущения не успели оформиться мыслью – женщина внезапно резко двинула рукой, и экран исчез.
Это не обои. Когда я попал в кабинет, взгляд мазнул по скучным стенам не задерживаясь – обычная офисная отделка, в мое время говорили «обои под покраску». Теперь я собственными глазами видел, как на месте исчезнувшего изображения не спеша проступил рисунок, бледный узор, вернувший стене ее скучный вид. Я таращился, силясь определить, есть ли граница между экраном и остальной стеной, или, что теперь казалось наиболее вероятным, обычных стен в этом помещении вообще не было. Сознание заполнило странное желание подойти, пощупать, колупнуть ногтем. Медленно, словно издалека, в голову пробивался невнятный шум – Володин о чем-то переругивался с Санычем. Скользя взглядом по стенам, я наконец-то разглядел его – Александр, озабоченно хмурясь, уставился в пол, время от времени зачем-то двигая рукой и бросая короткие фразы следователю – их смысл проходил мимо, не цепляя. Взгляд скользнул дальше и споткнулся о заледеневшее, напряженное лицо последнего, буравившего мою голову светло-серыми глазами.
– Что? – бросил я в ответ и очнулся.
Тело передернуло, я поежился. Саныч опустил глаза, глубоко вздохнул, бросил короткий взгляд на Володина.
– Не отвечает, – буркнул тот недовольно, продолжая водить руками по воздуху.
– Господин Злобин, – вновь нацелил на меня следователь глаза-буравчики. – Вы узнали эту женщину?
– Нет. Не узнал. – Я немного помолчал и решил быть искренним: – Хотя у меня есть догадки на этот счет.
– И? – Он побарабанил пальцами по столешнице. – Продолжайте, Илья.
– С вашего позволения, я оставлю их при себе.
Саныч покривил губы, откинулся в кресле, ответил сухо:
– Это ваше право.
Он посмотрел на Володина, тот, продолжая совершать таинственные жесты в воздухе, пожал плечами.
– Господин Злобин, заявление о вашем исчезновении поступило в полицию четверть века назад. Было возбуждено дело, и, по всем правилам, оно должно было быть окончательно закрыто и навсегда отправиться в архив лет десять назад. Но в 2032 году вы или некое неустановленное лицо активно использовали банковский счет и даже обновили биометрические данные в системе. В связи с этим производство было возобновлено, и был объявлен розыск этого неустановленного лица, использовавшего идентификационные признаки пропавшего гражданина. По делу были опрошены свидетели – супруги Касимовы, – однако никаких новых сведений получено не было. В связи с известными изменениями в системе гражданской регистрации, произошедшими за это время, дело было переквалифицировано. Теперь речь идет о незаконном использовании учетных данных. И у нас есть основание предполагать, что именно вы и являетесь тем неустановленным лицом, которое воспользовалось регистрационной записью пропавшего гражданина.
Я пожал плечами:
– И на основании чего, позвольте поинтересоваться, вы решили, что я – не я?
По лицу Сивцова, или Саныча, пробежала улыбка, явно укоряющая меня в умственной отсталости.
– Не знаю уж, как к вам обращаться, но потерявшийся Злобин должен бы быть несколько постарше того человека, который сидит передо мной – лет этак на двадцать пять! – Он покачал головой. – Промашка вышла!
– Это ваше субъективное мнение, Иван Александрович. – Я был спокоен. – Его к делу не подошьешь. А вот что подошьешь, так это личные биометрические данные и показания свидетелей, в том числе родственников. – Накатило раздражение. – Или думаете, я не понимаю, что здесь происходит?
– Что это вас так возбудило?
– Да то! Может, я по личным причинам не желал ни с кем видеться. Вы нарушили мои личные права. Испортили настроение любезной женщине, вмешались в дела, которые вас не касаются. И все это, заметьте, за казенный счет. Можно подумать, вам делать больше нечего!
– Не вам решать, чем мне заниматься! – Следователь остался спокоен, откинулся в своем кресле, задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, посмотрел на Володина – тот не отозвался, и он вновь склонился над столом. – Тем не менее вы должны понимать, что у нас к вам много вопросов, и от ваших ясных ответов зависит, как скоро вы отправитесь по своим делам.
Мы помолчали, Сивцов не выдержал первым:
– О чем задумались, господин Злобин?
– Да вот, думаю, если я вообще откажусь отвечать, может, удастся сэкономить еще больше времени?
Взгляд Сивцова метнулся к Володину, тот его заметил и с кислой гримасой покачал головой в ответ.
Что-то не срастается, подумал я. Опознание явно должно было подтвердить мою роль самозванца.
– Молчание не в ваших интересах, – продолжил следователь. – Вы должны понимать, кто бы вы ни были, а вы не с Луны свалились и знаете, что последует в случае вашего отказа.
Пришла моя пора всмотреться в лицо усталого следователя. С Луны, говоришь? Тот что-то почувствовал, мне показалось, смутился, отвел глаза.
– Предположим, что с Луны. Проясните последствия, господин следователь, если вам не трудно.
Сивцов пожал плечами:
– Не трудно. Вы будете зарегистрированы как отслеживаемый объект! И можете не сомневаться – судья охотно сделает это.
По его виду, по ленивой ухмылке, по тому, как он небрежно смотрел на меня, мало интересуясь или делая вид, что мало интересуется моей реакцией, я понял, что должен испугаться. Я и в самом деле ощутил некоторое беспокойство – скорее от самоуверенного вида Сивцова, чем от его слов, но внутри невидимой громадой висел мир Мау, Храм и его хозяева, висели годы странствий и смертельной опасности, новая реальность и загадки космических масштабов.
– Если я правильно понял, вы угрожаете мне слежкой? – я ухмыльнулся в свою очередь.
Сивцов дернул головой, как будто собирался что-то сказать, но замер, с прищуром вглядываясь в мое лицо, молча двинул челюстью, бросил быстрый взгляд на Володина, вновь всмотрелся в меня:
– Значит, будете молчать?
– Пока да.
– Что значит – пока?
– Иван Александрович, у вас, с моей точки зрения, уж извините, профессиональная деформация. – Меня отчего-то понесло. – Я буквально осязаю десятки версий, которые зреют в вашей голове. Вы ждете ответов, которые позволят избавить ваш разум от этой толкотни. Но у меня их нет! Я не собираюсь лгать только ради того, чтобы мои слова, как заклинание волшебника, оживили одну из этих гипотез, наполнили ее жизнью и ясным смыслом.
Сивцов откинулся в кресле, его серые глаза на загорелом лице, казалось, впились в меня невидимыми лучами.
– Ну что же, тогда мы сами оживим ее, как вы тут поэтично выразились.
– Не оживите. – Я повернулся в кресле, без спроса заняв локтями часть стола хозяина кабинета, наклонился вперед. – Вы спросили, что значит – «пока»? «Пока» значит, что я дождусь момента, когда у вас не останется никаких идей, никаких самых сумасшедших версий, когда вы будете готовы поверить чему угодно, лишь бы решить эту загадку. И тогда я, может быть, расскажу вам свою историю. Но не раньше! И причина не во мне, а в вас – вы пока просто не готовы меня слушать.
– Это ваше субъективное мнение, – вернул мне мои же слова следователь. – Может, проверим, готовы ли мы принять вашу версию?
– На месте. Мне нужно полчаса, – неожиданно вмешался Володин, все это время погруженный в невидимую мне бурную деятельность.
Иван Александрович недовольно мотнул головой, устало посмотрел на меня:
– Господин Злобин, вам придется задержаться еще на некоторое время. У нас есть такое право – можете свериться со своим… – Он поморщился, подбирая слово. – Со своим протезом. Если можно так назвать то древнее устройство, которым вы пользуетесь.
– Вы про смарт?
– Да какой это…?! – Он махнул рукой. – Пройдите, пожалуйста, в соседнюю комнату.
Я обернулся. В дальней стене бесшумно открылась дверь, которой я раньше не видел. На поверхности обоев сейчас обрисовался цветной геометрический узор, в месте, где должна была быть ручка. Ручки, впрочем, не было.
Встав, я медленно подошел к двери, заглянул в открывшееся помещение – небольшая комната с легким диванчиком, изящным столом и парой кресел. Окно – такое же, как и в кабинете Сивцова, никаких решеток, или что там должно быть в узилище. Обернулся. Володин вместе со следователем молча наблюдали за мной. От их взглядов, от пары внимательных глаз, мне почему-то стало не по себе. Шагнув вперед, миновал проем, осмотрелся. За спиной, почти над ухом, что-то тихо и коротко зашипело. От неожиданности я отпрянул и обернулся – дверь исчезла.
6
Ну и ладно. Я не против. Лавина информации: поезд, вокзал, полиция, наконец нежданное короткое свидание с незнакомкой – вероятно, моей дочерью, – куча непонятных терминов, недомолвок, намеков. «Смешались в кучу кони, люди…» – все как у классика. Устал. Хотелось закрыться от всего и немного подумать. И спасибо господам полицейским – сами того не предполагая, они оказали мне услугу.
За окном, накрытая тенью от соседнего здания, мирно лежала небольшая площадь. Редкие люди спокойно шли по своим делам. Дальше, резко высвеченный солнцем, переливался разноцветными боками незнакомых машин проспект Мира. Как же я скучал по всему этому! Я вздохнул – ну вот, наслаждайся.
Диван – гладкий, мягкий, легко проминающийся однотонный пластик. Такое ощущение – все новое, только вчера из магазина.
Сел, достал несправедливо презираемый Сивцовым смарт. Несмотря на опасения, тот послушно реагировал на мои манипуляции. Может, тут и есть какие-нибудь ограничения, но я их не заметил. Осмотрелся через его интерфейс – после буйства виртуального мира в городе поначалу показалось, что вокруг полная пустота, но – нет, пара иконок все же имелась: выглядящая наклейкой на стене пиктограмма бутылки – вероятно, вода – и цветной узор в том месте, где должна бы быть ручка невидимой двери. Подумав, решил не трогать эти значки до времени. Для начала хорошо бы понять, о чем говорили полицейские, считая меня упоротым идейным изолятом. Что за модуль? О чем речь?
Информации оказалось море. Смарт охотно вываливал на меня ее потоки по любому запросу, и я задумался – до визита сюда я провел целую ночь в поезде, развлекаясь с поездным и пытаясь, хотя бы поверхностно, ознакомиться с прошедшими изменениями, но оказалось, что мы находим лишь то, что ищем. Откуда мне было знать, что простой запрос по слову «модуль» откроет мне новый мир.
Итак, модуль. Картинка немного ошарашила – что-то вроде сперматозоида с очень длинным хвостиком. Хвостик – сложная конструкция из тончайшей несущей биметаллической спирали и автономной колонии генно-модифицированных нейронов, выращенных из стволовых клеток будущего хозяина. В голове – крохотный процессор и немного памяти. В ходе простейшей минутной процедуры специальным инструментом ваш персональный модуль загонялся этим самым хвостиком в один из кровеносных сосудов на затылке. Головка оставалась торчать на поверхности сосуда. При необходимости именно за нее модуль, в ходе уже более сложной процедуры, можно было извлечь – например, для замены. Хвостик этот – много тоньше волоса, голова – наверное, с маковое зернышко. Установленный, он никак не ощущался, обнаружить с помощью внешнего осмотра это устройство, скрытое покровными тканями и с хвостом, болтающимся в одном из сосудов, было невозможно. Но в новом мире Земли эта мелочь меняла почти все. Нейроны, питаясь своим естественным образом – из крови, генерировали слабое переменное напряжение на частоте около 50 герц, которого, как оказалось, вполне хватало на многолетнее сохранение функций процессора, прятавшегося в головке. Работа последнего была примитивна и однообразна – он дремал до времени и, разбуженный внешним электрическим сигналом, для приема которого, кроме всего прочего, и служил в качестве антенны хвостик, отзывался – посылая или принимая для последующей передачи пакеты данных. По сути, это был такой маленький ретранслятор, в обычных условиях сигнал которого был виден внешним устройствам на расстоянии не более полутора метров. Настоящая его миссия была одна – добавить к каждому пакету особую приписку, вроде паспорта, однозначно идентифицирующую пакет как принадлежащий именно вам. Подделать такой паспорт было исключительно трудно, так как основой для его подписи служил отпечаток вашего собственного генетического кода.
Сложнейшее устройство – гибрид биологии и техники, и абсолютно примитивный функционал. На хрена было огород городить? Оказалось, много для чего. Например, модуль сам по себе открывал многие двери – в буквальном смысле слова. Я вспомнил сумку, которую постоянно таскал с собой в той, ни такой и далекой для меня жизни. Ради чего? Да ради того, чтобы было куда рассовать связки ключей от дома, машины, работы. А еще – пропуска, карточки, паспорт, документы на автомобиль. Теперешние москвичи, подозреваю, просто забыли, что это такое, – открыть сумку, извлечь нужные ключи, открыть дверь в подъезд, потом в квартирный блок и, наконец, в дом. Сейчас, если дверь их распознавала, она для них всегда была открыта – и наоборот. Детвора суетливым ручьем рвалась через входные двери школы, даже не замечая последних, но стоило приблизиться постороннему, и все системы охраны вставали на дыбы. Городской транспорт распознавал пассажиров и снимал плату за проезд, о чем современные горожане зачастую даже не вспоминали. То же самое – повсеместно: магазины, терминалы, рестораны и прочее, о чем я еще даже не догадывался.
Но это на самом примитивном уровне. Еще там, на юге, я обратил внимание, что прохожие или посетители того центра, где мне посчастливилось заполучить смарт, в отличие от моего времени, не таращились, как завороженные, в коробочки с переливчатыми экранами. Оказалось, что более половины населения давно носили искусственные глазные хрусталики. И эта доля непрерывно росла. Старики, наиболее стойкие противники новых технологий, просто не могли отказаться от возможности смотреть на мир как в молодости. Да и молодежь, несмотря на все усилия изоляционистов, или изолятов, как их часто называли, делала несложную операцию, все последствия которой исчезали за день. За это они получали не только надежный оптический прибор, который, в отличие от природного хрусталика, никогда не помутнеет и не потеряет свою эластичность, но и собственный, встроенный в него интерфейс. Им не было нужды осматривать город через экран древнего смарта – они видели его модифицированный облик изначально. Конечно, для обработки такого потока информации требовались мощности, несравнимые с теми, что были у модуля. Да и хрусталик собственного процессора не имел – лишь пленочную электронику, питавшую сам интерфейс. Всю работу делали серверы, или сервы, как их тут называли, – настоящие маленькие компьютеры, связанные с большой сетью и способные, если понадобится, поручить нужную работу их старшим собратьям, разбросанным по просторам планеты. Сервы были по-настоящему вездесущи. Их устанавливали, что ожидаемо, везде, где было электричество, и не только. Кроме вашего ночного светильника, сервер, скорее всего, вы бы нашли в ваших кроссовках, некоторой одежде и вообще везде, где можно было найти способ снабдить их энергией. А если такого не было – где-нибудь в джунглях или пустыне, – то всегда можно было прихватить с собой небольшую коробочку со спутниковой связью и автономным питанием.
Вот для того, чтобы связать воедино хрусталик с сервером, и служил, кроме прочего, модуль. Тупое устройство лишь транслировало запросы и ответы от посторонних узлов, но делало это защищенным способом, гарантируя вашу личную уникальность. Без него – никак. Ну, почти. У меня же его не было, вот и приходилось, согнувшись на скользком диванчике, таращиться в крохотный экранчик допотопного смарта.
Вообще, оказалось, что на Землю буквально накатывал вал устройств и изобретений, позволявший связать воедино реальный мир с виртуальным двойником. Прямо сейчас шли дискуссии о допустимости использования нового поколения модулей. Это должна была быть сложная сеть генно-модифицированных клеток, свободно плававших в потоке крови, способная, по необходимости, образовывать сложные агрегаты, вроде тромбов, для выполнения тех или иных функций.
Я откинулся на спинку, переваривая вычитанное. Объяснилось странное поведение оперов. Володин вон руками по воздуху двигал – небось, у него целый букет этих самых модулей! Да и опера, скорее всего, напичканы ими по самые ноздри. Они же на службе – кто им позволит разоружаться?! Напротив, вставят даже то и туда, что и куда не надо, – вдруг понадобится! Нравится, не нравится – терпи, боец!
В комнате было тихо. Я встал и осуществил давнее желание – колупнул ногтем стену. То ли она тут была другая, то ли еще что, но показалась самой обычной крашеной штукатуркой. Подошел к окну – тень на площади слегка сместилась. Интересно, как долго они собираются меня тут держать? Сивцов сказал, что я могу просмотреть всю информацию по задержанию, но почему-то именно это волновало меньше всего. Земля не стала проще. Если бы, вернувшись, я встретил мутное средневековье, то – да, надо бы было волноваться. Вдруг герцогу моя рожа не понравилась – велит придержать ее в подвале пару лет, пока не надумает, чего с ней делать. Здесь же явно стало только сложнее, а значит, система сама проследит, чтобы права пропавшего гражданина случайно не нарушили.
Вернулся на диван. Надо было выяснить окончательно, несмотря на то, что я уже догадывался, что к чему, что это за изоляты, к которым меня причислили?
Ничего особенного. Любые изменения порождают противодействие, как, собственно, и вообще любое движение материи. Изоляционисты выступали за сохранение чистоты данного нам от природы тела, активно противодействовали любым попыткам сделать обязательным установку любых модулей. Кроме того, и тут отчетливо запахло паранойей, пропагандировали избавление от любых электронных элементов из-за угрозы массовой слежки и под предлогом соблюдения права личности на изоляцию – отсюда и термин. Как по мне, слово скорее намекало на мое текущее положение. В этом смысле я – да, изолят. Хуже было то, что, как ожидаемо оказалось, это движение активно использовалось разного рода криминалом невысокого уровня с вполне утилитарной задачей – скрыть свою деятельность. Из-за этого любой относительно молодой человек, приписывающий себя к изолятам, в глазах полиции по определению становился подозрителен, что, вероятно, напрямую коснулось меня.
Смарт в руках пискнул, потом еще, и еще. Чего это? Я всмотрелся – боковая грань пульсировала, меняя цвет. Звонок? Мне звонят? Немного потупил, разбираясь, как ответить. Наконец, на экране развернулась непонятная картинка – потолок, край светильника, полоса отблеска от чего-то наискось. Я ждал. В нижнем углу была видна моя физиономия – незнакомая, осунувшаяся и чересчур загорелая. Какое-то время молча рассматривал самого себя, потом раздалось шуршание, потолок дернулся, мелькнуло далекое слепящее окно, и появилась она – Даша. Теперь я был в этом уверен.
Мы молча смотрели друг на друга.
– А почему ты лысый? – неожиданно спросила она.
– Так получилось, Даш. – Я ухмыльнулся. – Вроде эпиляции, только на всю жизнь. – Я помолчал, добавил: – Наверное, на всю. Очень удобно, кстати, – бриться не надо.
Она снова, как в первый раз, зажала рот ладошкой, ее глаза расширились, я услышал какой-то писк, взгляд Даши метнулся, изображение дернулось, на секунду остановилось – очевидно, женщина держала камеру, или что там было в руке.
– Извините, – почему-то перешла на «вы». – Мне звонят. Это из полиции – я должна ответить, – быстро проговорила почти шепотом, и все кончилось.
Какого хрена?! Что там происходит?! Как она нашла мой номер?
Неважно. Накатила очередная волна раздражения. Я всегда с уважением относился к работе полиции, но никогда не был объектом ее интереса. Внутренняя убежденность в собственной невиновности подпитывала сложную смесь обиды на творящуюся несправедливость и раздражения – рука сама тянулась в карман за кристаллом. Того не было, только странный камень – коварный подарок Старшей сестры. Некоторое время смотрел на него, как будто он мог чем-то помочь. И, как ни странно, помог – Мау никуда не делся, я не бредящий шизофреник, за мной иная реальность – моя опора, моя миссия.
Ну что же, к ней и обратимся. В комнате тихо, будто и не течет неподалеку проспект огромного мегаполиса. Глухая стена напротив, отблески солнца на далеких московских зданиях, теснивших другую сторону рукотворной реки. Откинулся на диване, закрыл глаза, напряг рецепторы – дар Храма. Те легко, без тошноты и изнеможения, отозвались. Сдуло, сдернуло настоящее, бесконечным потоком уносилось прочь прошлое. В его завихрениях и водоворотах узнавалось окружающее. Вот – Земля, Луна, Солнце, стена напротив, испятнанная тенями. Я чувствовал, как несется на меня моя планета и никак не настигнет.
Не было судорожного отвращения, я мог осмотреться, успевал думать. И сразу же заметил – мое тело явно отличалось от окружающего. Точнее, материя, из которого оно состояло. В блестящих тенях угадывалось то тошнотворное, разрушающее сознание мерцание, неизменно выбрасывавшее меня из наблюдения на Мау.
Внезапно пришла догадка: что в маяках, что в подарке Старшей, что в реальности далекой планеты, омываемой потоками материи черной дыры, что в моем теле, было одно общее – мы все словно были опалены Источником – черной звездой. Это ее отблеск невыносимо вонял относительным будущим, которое не давало мне сосредоточиться там, под иным небом. Здесь и сейчас это ушло, но не совсем – осталось тело, принесшее сюда следы дикого ветра чужой звезды. В нем было столько этого блеска, что я торопливо перевел внимание прочь, так тошнотворно он ощущался – его было больше, чем в любом маяке, больше, чем в камне Старшей. Я принес сюда, на Землю, материю, обожженную черной дырой. Как на Мау тело, напитываясь местным веществом, обретало неожиданные способности, пока сохранялась разница между принесенным с Земли и тем, что было впитано в новом мире, так и здесь я был носителем огромной энергии, порожденной разницей между возрастом – так я это ощущал – вещества в моем теле и Землей.
Вот, видны тела полицейских в соседней комнате – сплошное мельтешение теней. Здание вообще выглядело как бурлящий хаос, переплетение кипящих брызг и их отблесков. Я был будущим, они прошлым. Как если бы я стоял выше в речном потоке, чем силуэты рыбаков поблизости. Чувствовалось напряжение, я ощущал себя наблюдателем, тратящим слишком много сил, чтобы разобраться в запутанной картине, накатывала усталость. Поток прошлого омывал ближайшее, он беспокоил, он мешал отрешенному созерцанию. Темными тенями ворочались символы языка творцов Храма. Пытаясь разглядеть силуэты людей, развернулся и машинально прикрыл мерцавший поток от моего тела, мешавший сосредоточиться – как если бы тенью одного из символов загородил свет от слишком яркой лампы.
Мелькнул внезапно раздвинувшийся потолок. Твердый пол жестко, обидно, но безболезненно ударил в спину. Секунду лежал, соображая – как это меня выкинуло, торопливо поднялся. Володин и Сивцов, разглядывавшие огромный экран во всю стену, полуобернувшись, ошалело таращились на меня.
Сам, немного ошалело, осмотрелся. Соседняя комната! О как интересно!
– Э-э, извините. А где у вас туалет? – первое, что пришло в голову.
– Туалет? – Володин.
– Ну да.
Они переглянулись. Что-то происходило из ряда вон, и это было на их лицах.
– Вы как сюда попали? – уставился на меня следователь.
– Через дверь. – Я улыбнулся.
– Какую дверь? – Сивцов даже рот приоткрыл, отчего показалось, что снял невидимую форму, стал проще и естественней.
Я ткнул пальцем за спину, как будто было не ясно, через какую. Володин тихо буркнул, экран, который я не успел рассмотреть, закрылся, Сивцов дернулся, оглянулся на пустую стену и выпрямился. Выглядел он донельзя удивленным, но говорил уверенно:
– Вернитесь, пожалуйста, в помещение для задержанных.
Я оглянулся, дверь позади вновь проявилась, и на моих глазах с тихим шипением приоткрывалась.
– А туалет?
– Потерпите. Мы вас вызовем через пять минут. Решение по вам судья уже принял.
– Хорошо. – Я пожал плечами и, делая вид, что так и надо, вернулся в «помещение для задержанных».
Дверь закрылась. Я прилип лбом к окну. Стекло оказалось теплым и оттого ощущалось пластиковым каким-то. Внизу на площади какая-то женщина, по-видимому громко, издалека что-то говорила мужчине у входа. Тот, полуобернувшись, отвечал, затем махнул рукой и скрылся под нависающим козырьком. Все – в полной тишине. Я сообразил, что слабый шум, который принимал за отголосок живого города, издавал поток воздуха по периметру помещения – вентиляция? Я в изоляции. Помещение для задержанных. Криво усмехнулся. Ну-ну!
Честно признаться, до случившегося я был все же немного растерян. Храм, миссия и все такое казались сном больного разума. Ощущал себя одиноким и даже беспомощным. Где-то в глубине души прятался крохотный, но беспокойный страх прожить остаток дней кем-то вроде городского сумасшедшего, пытаясь догнать убежавшее по своим делам человечество. Дар Храма выглядел как бесполезная финтифлюшка. Гравицапа. Что с ней делать? Демонстрировать желающим? Было ощущение, что с этими демонстрациями я скорее найду себя в цирке, чем среди ученой братии, разве что последняя будет из области психиатрии. Неожиданное открытие все изменило – вернулась немного высокомерная уверенность, сродни той, что питала самолюбие таинственного эля, сотворившего не пойми что в Козьем переулке. Годы на Мау не прошли даром – у меня есть что предъявить самоуверенным соплеменникам!
Когда за спиной знакомо прошипела дверь, я был в отличном настроении. В кои-то веки мне не нужна подзорная труба с линзами из Радужного разлома. Я теперь сам как те линзы. Лишь бы заряда энергии, ненароком принесенной мною от черной дыры, хватило. А то кто его знает? Может, еще одна попытка, и моими благодарными слушателями навсегда станут студенты какого-нибудь медицинского института.
Сивцов вернулся за свой стол. Володин, стоя у окна, задумчиво разглядывал что-то мне невидимое. Понятно – просматривает, наверное, запись моего внезапного появления на собственных хрусталиках. В кабинете добавились еще два персонажа. Оба в незнакомой темной форме, молодые и равнодушные. Конвой – подумалось, и я не ошибся.
Следователь скучным сиплым голосом сообщил, что я арестован на один месяц решением какого-то там суда по подозрению – дальше шел список статей уголовного кодекса, которые я не запомнил, но уяснил, что меня обвиняют в подделке и в незаконном использовании чужой регистрационной записи – страшное преступление в текущих реалиях! Основанием для ареста послужил акт генетической экспертизы, установившей мой биологический возраст как не соответствующий возрасту пропавшего более четверти века назад гражданина. Думается, это, пока я сидел в соседней комнате, успели. Интересно, законно ли это? Впрочем, посмотрим. Так или иначе, откуда-то начинать надо. Конечно, тюрьма – не лучшее место, но у меня теперь всегда есть выход – в буквальном смысле слова. Пока потерплю, посмотрю, как там у них сейчас.
– Иван Александрович, вы упомянули супругов Касимовых. – Наконец я осознал, что беспокоило меня уже какое-то время. – Можно с ними связаться?
Один из конвойных тронул за рукав, Сивцов остановил его, приподняв тяжелую ладонь со стола.
– Они погибли. – И в ответ на мой невысказанный вопрос добавил: – Три года назад. Автокатастрофа. За рулем был Михаил. Вы его знали?
Я кивнул. Не вытерпел, видно, решил окончательно стать землянином, освоить последний не дававшийся ему рубеж.
– Как это случилось?
– Не интересовался, извините. – Сивцов покачал головой и опустил ладонь.
Уже выходя, натолкнулся на взгляд Володина – никаких линз и виртуальной реальности – взгляд, который я часто видел у немногих коллег в прошлом, взгляд человека думающего, человека, получившего задачу и увлеченно решающего ее. Странно, но именно его вид вернул мне ощущение, что я по-настоящему дома.
7
Только сталкиваясь с властями, Круча вспоминал то имя, которым неведомые чиновники наградили подкидыша в далеком прошлом, – Крутов Павел Валериевич. Конечно, у него должны были быть папа и мама, но его судьба, судя по всему, их совсем не интересовала. Жизнь свою, впрочем, он начинал не в городских трущобах, а в подмосковном доме ребенка, куда найденыша доставила местная полиция.
Подкидыш оказался не простым. Острый быстрый ум в подросшем малыше сочетался с почти полным отсутствием эмоций. Круча не чувствовал чужих, хотя и прекрасно распознавал, а позже научился и сам изображать загадочную для него черту обычных людей, когда это было выгодно. Нельзя было сказать, чтобы он совсем ничего не чувствовал, – плотские ощущения были вполне ему доступны, хотя некоторые из них, по-видимому, и в урезанном виде. Он слабо чувствовал боль, был равнодушен к еде и почти равнодушен к сексу. Пожалуй, единственной оставшейся дверью в мир нормальных людей было удовольствие от получения новой, желательно ограниченно доступной информации. Чужие тайны притягивали его, даже когда не могли принести никакой выгоды.
Может быть, поэтому, а может быть, потому, что ему казалось это более перспективным, он отлично учился, попутно поглощая массу литературы, подбор которой показался бы, мягко говоря, странным, если бы нашелся воспитатель, поинтересовавшийся, что же читает этот подросток с внимательным пытливым взглядом. Чего он точно не читал, так это художественной литературы. С его точки зрения, герои романов, которые заставляли читать преподаватели литературы, вели себя, в большинстве случаев, абсолютно неадекватно. А те немногие, поведение которых он считал разумным, казались ему предельно глупыми.
К двадцати он уже знал: он – психопат. Эта информация, может быть, потому что относилась к его личности, оставила его равнодушным. Психопат? Очень хорошо.
Сейчас Круча гулял. Гулял по загородному лесу, сосновая опушка которого начиналась прямо за забором его загородной резиденции. Никакого удовольствия от этого он не ощущал – спасибо, хоть небольшой ветерок отгонял назойливых комаров и немного остужал вспотевшее тело. Странным, с его точки зрения, времяпровождением он занимался вынужденно – приехал Серый, его доверенное лицо во многих делах и давний напарник. А лес был одним из немногих мест, где можно было говорить прямо, без опасения быть подслушанным. У такого авторитета, как Круча, причастного почти ко всем операциям серьезного криминала, касавшимся сетевых структур, были более чем весомые основания опасаться наблюдения. Да и почему – опасаться? Круча был под негласным наблюдением со времен своего первого столкновения с законом, еще пятнадцать лет назад. Так что сейчас он не просто гулял – он бродил по участку леса, заранее осмотренному и подготовленному для такого случая.
Серый боялся Кручи до одури. И последний, прекрасно зная это, умело поддерживал эти чувства. Вот и сейчас он, не реагируя на поток слов, замер мрачной фигурой, повернувшись к собеседнику спиной, – пусть понервничает, будет больше ценить жизнь, когда выберется из страшного неухоженного леса в знакомый с детства город, в котором, надо признать, Серый чувствовал себя как рыба в воде.
– Еще, Круча. Мусорок изоляторский капнул – к ним пассажир заехал по нашей статье.
Круча дернул плечом – мол, говори. Конкурентов он не любил.
– Я пробил. Фраерок этот находил учетки пропавших и доил их понемногу. Сам чистый – типа идейного. Даже модуля нет. Спалился по-глупому – подцепил запись чувака лет на тридцать старше себя. Чего делать? Он на нашей поляне кормился. Поучим малость?
Круча резко развернулся, отчего Серый, побледнев, отступил назад.
– Зачем? Его закрыли уже. Тебе что, больше делать нечего?
– Не, Круча, я типа подобрать. Ценный же кадр! А чтобы посговорчивей был, прижать маленько. Хату там найти пострашнее или еще чего.
Круча молчал, сверля взглядом партнера – того сильно интересовала глубина хвои под новомодными кроссовками, и он увлеченно раскапывал ее пяткой.
– Говоришь, тридцать лет?
– Ага. – Серый продолжал рыть.
– Тогда ведь модулей не было. Как же он древнюю учетку сломал?
– Не знаю. Вроде смарт у него был.
– Оставь Америку в покое! – немного резко бросил Круча, отчего Серый испуганно замер. – Ей и так досталось! Чего ты докапываешься до нее?!
Собеседник хмыкнул, но взгляд остался испуганным.
– Прессовать не надо. Попроси Павла, пусть посмотрит, можно ли достать его. Если есть вариант, пусть подкатит, предложит работу – ну, как обычно. Но при любом раскладе я должен точно знать, как он ломал учетки, – понял?
– Ясно. Сделаем.
Серый, с видимым облегчением, уехал. Круча готов был отправиться следом. Загадка! Что-то, чего он не знал. А так быть не должно! Этот мир подчиняется ему, и, если он что-то прячет, в чем-то не признается своему повелителю, это бунт! Возбуждение, если это можно было так назвать, было настолько необычно сильным, что он даже почувствовал слабые отголоски гнева. Круча никогда бы не признался, но он ждал и подсознательно искал таких мгновений – его влекло и манило то, чего он от рождения был лишен, – эмоции. Хотя бы в таком суррогатном виде, как злость. И весь остаток вечера он бережно хранил и растягивал немногое доступное ему.
Жвало был мрачен. Все бы ничего, но он был во плоти. Лично приперся в кабинет оперативников и теперь вышагивал за спиной Володина, воняя каким-то древним одеколоном – последний писк столичной моды, между прочим.
Смонтированную картинку с камер они просмотрели уже несколько раз: вот в помещении для задержанных неподвижно сидит подозреваемый, откинувшись на спинку дивана, вот в следующий момент он исчезает, чтобы в той же позе и том же положении очутиться посреди кабинета Сивцова, еще миг – и он валится на спину, потеряв опору. Диван остался на месте. Порядок событий не менялся, с какой бы камеры они его ни просматривали. Изначально Володин подозревал трюк, который провернул техник с сетевого узла, сдвинув временные метки так, что пропала часть записи, но, внимательно изучив все детали, ничего подобного подтвердить не удалось. Даже на экране, который рассматривали следователь и оперативник во время появления Злобина, отразилась его тень – точно в тот момент, когда он и появился. Никаких разрывов в картинке не было, ведь в углу экрана постоянно меняли свои цифры часы.
– А что с этой, его дочкой? – буркнул Жвало, уставившись в окно, помолчал, фыркнул: – Дочь – она же старше его!
– Пока на контакт не идет, товарищ подполковник. – Так как Жвало молчал, Володин добавил: – Может, негласно, так сказать?
Речь шла о генетической экспертизе – так как предполагаемая дочь не являлась подозреваемой, то и заставить ее сдать пробу на тест официально было невозможно.
– Почему? Это же в ее интересах!
– Мне, товарищ подполковник, кажется, она боится чего-то. Подозреваемый действительно очень похож на Злобина. Она мне его фотографии показывала – одно лицо. Только этот лысый и потертый, что ли.
– Какой?! – Жвало развернулся к Володину, и кабинет тому показался слишком маленьким.
– Потертый, – тихо повторил опер, поднял глаза и добавил: – На фотографиях он такой ухоженный, домашний. А этот как старый ножик – весь царапанный, битый. – Замолчал на секунду, подбирая слова. – Как будто его точили сто раз, лысый весь, и, похоже, у него волосы вообще не растут – ни на голове, ни на морде.
– Это возможно? – Жвало сел, и Володин немного успокоился. Сидящий подполковник был привычен и не так грозен.
– Я попросил в изоляторе. Медблок там все обязаны проходить. Эскулапы сообщили, что у него повреждены все волосяные фолликулы. Сами они есть, а волосы не растут. Можно заказать исследование.
– Закажи. – Жвало устало махнул рукой. – А что его… – Он пожевал губами, помычал. – Что эта дама говорит?
– Ничего существенного. Говорит, на лицо – вылитый. Только, как я и упоминал, покоцанный какой-то. Она пыталась связаться с ним, пока тот сидел в комнате, хотя я и обговаривал специально, чтобы никакой самодеятельности. Пришлось вмешаться. – Он виновато потупился. – После этого заперлась. По нашим данным, плакала. Психи сказали – шок. Говорят, скоро пройдет. Медцентр не использовала.
– Ладно, Володин, давай негласно – надо убедиться, что это не он. – Жвало помолчал. – Или он.
– Есть, товарищ подполковник!
– Есть у него, – Жвало поднял глаза на Володина, – какие идеи, Александр?
Володин внезапно вспомнил слова Злобина, которые тот адресовал следователю. Он обратил тогда на них внимание, хотя и был страшно занят. Торопливо вызвал интерфейс на хрусталик привычными движениями глаз, используя детали окружающей реальности как указатели, открыл запись с заранее заготовленной меткой и повторил слово в слово:
– Он Сивцову сказал: «…дождусь момента, когда у вас не останется никаких идей, никаких самых сумасшедших версий, когда вы будете готовы поверить чему угодно, лишь бы решить эту загадку. И тогда я, может быть, расскажу вам свою историю».
– Ишь ты! – Жвания потянулся к столу поблизости, оперся о столешницу вытянутыми руками, коротко пробарабанил неясную мелодию. – Работаем, Александр. Делайте тест. И закажите исследование по волосам. – Он ухмыльнулся, потер рукой подбородок. – Может, и я такую эпиляцию сделаю. – Хитро прищурился. – Косяк работает?
– Уже в камере.
Жвало задумчиво кивнул:
– Володин, ты нашу схему знаешь. У Сивцова своя задача – у нас своя. Учти, он калач тертый – не заметишь, как будешь на него работать.
– Да, я уже почувствовал, – пробурчал Александр и неожиданно для самого себя озвучил то, что подспудно беспокоило его все это время: – А если, товарищ подполковник, он и правда тот самый Злобин?
– Ну вот тогда и отправишься к нему на поклон. Скажешь: извините гражданин, я – все. Сдулся! Рассказывайте, я чему угодно теперь поверю! – Жвало встал. – Но не раньше. – Он задрал вверх указательный палец и добавил, почему-то с грузинским акцентом: – И только по моей команде.
8
В изоляторе я никогда не был. Хотя и довелось посидеть на Мау, но вспоминать о тех временах не было ни малейшего желания. Версия из будущего приятных впечатлений оставляла мало – представляю, что тут творилось в мое время. Догадываюсь, что кое-что изменилось в лучшую сторону. И это кое-что – количество заключенных. В камере, куда я в конце концов попал, было шесть коек, никаких двухэтажных конструкций, выделенное помещение под санузел и окно в дальнем конце длинного помещения. Без каких-либо решеток, просто наглухо закрытый полупрозрачным стеклом проем. Вероятно, была вентиляция – воздух был свеж и прохладен, несмотря на пяток любопытных физиономий, уставившихся на свежего пассажира.
Чувствовал я себя, как ни странно, замечательно. Во-первых, тело наконец-то адаптировалось к земному тяготению – но это что касается плотского, а во-вторых, внутри меня кипело и клокотало свежее открытие, буквально выталкивая мои ощущения из унылой реальности. Мало того, что в местных условиях я, наконец, мог пользоваться непрошеным подарком – новыми рецепторами, – так еще и символы языка создателей Храма оказались не просто закорючками чужих знаков, а настоящими шаблонами или фильтрами-закладками. Нацепил такой на фонарик, и вот тебе картинка на ближайшей стене, поменял фильтр – другая. Фокус лишь в том, что источник света в моем фонарике – распадающаяся материя моего собственного тела, побывавшая в объятиях настоящей черной дыры. Результат – изменение не просто игры теней, а воспринимаемой реальности. Почему воспринимаемой? Да потому, что я помнил новую физику древних – трехмерное эвклидово пространство, в котором мы существуем, лишь плод нашего сознания, минимально необходимая пространственная топология нейронов, воспринимающая окружающую действительность без явных противоречий.
Мне нужно было время. Спокойное и сытое. Такое, чтобы я мог погрузиться в новые ощущения, разобраться с даром, оценить все его возможности. Тюрьма – это, конечно, хорошо – тебя поят и кормят, дают время поспать и подумать, но, как выяснилось, оставлять в покое меня, по крайней мере пока, не собирались. Сначала долго везли куда-то в совершенно закрытом электромобиле, потом непрерывно дергали: пройдите сюда, станьте здесь, разденьтесь, положите руки сюда, станьте вон туда, оденьтесь, подпишите здесь, здесь и здесь, пройдите, стоять, идите, опять стоять, опять идти, возьмите это, читайте, распишитесь – и так, мне показалось, целый день до вечера. Я чувствовал себя малышом, которому родители только что подарили суперский игрушечный грузовик, вынужденным после этого таскаться за предками по бесконечным лестницам, эскалаторам и станциям метро с одной-единственной мыслью – добраться наконец до дома и вскрыть запечатанную цветную коробку, рисунки на которой издеваются над невинным пацаном, маня фантастическими возможностями.
Читать бесплатно другие книги:
