Одинокая лисица для мажора Чередий Галина

Глава 15. 2

Она моргнула, проснувшись окончательно, и отпустила, почти отбросила мои бедные пальцы.

— Мажор, ты больной совсем? — зарычала она. — А если бы я камень или палку нашарила! Ты башкой своей думаешь?

— Так нечем, — рассмеялся я, про себя снова задаваясь вопросом, что же за жизнь у нее была в этом клятом детдоме или еще где, если спросонья вот такая первая реакция. Бить, ломать, защищаться любой ценой и всем, до чего дотянешься. — Все же выбилось. Вставай, Лиска, я там нам хоромы на переночевать нашел. Со жрачкой, настоящей кроватью и даже душем!

— Ты гонишь?

— Не-а. Пошли!

Она еще сонно и подозрительно щурилась, потирая помятую щеку, когда подходили, но, только заглянув внутрь вагончика, рот открыла.

— Да это же… просто офигеть! — восхищенно прошептала, но тут же насторожилась: — А нам трындюлей не отвесят за то, что ты замок сломал?

— Не, не ломал ничего. Не заперто было.

— Да ладно? Так, может, хозяин недалеко отошел тогда?

— Если бы просто отошел — уже пришел бы, ночь почти. И ты вокруг смотрела? Нормальной дороги не видать. Вряд ли он пешочком бегает в село ближайшее. У него что-то типа трактора эту хрень здоровую перетаскивать. Или вездеход. Так что мы его издалека услышим.

— Все равно… не запереть-то почему?

— Пофиг, Лись, заваливайся. Мы здесь вандалить не собираемся, а что возьмем или съедим — компенсируем потом.

— А хотя бы изнутри оно запирается?

Я посмотрел на обратную сторону двери. И да, там был засов такой дебелый и вся дверь так-то железная. Была бы заперта — я бы об нее убился, но не взломал бы.

— Да! — ответил, захлопнул дверь и грюкнул засовом, задвигая тот, развернулся, скорчив угрожающую рожу. — Ну все, ты попала в мои лапы, наивная жертва. Теперь не вырвешься! Сейчас стану тебя кормить от пуза и купать до скрипа, а после домогаться безжалостно.

— Согласна! Только приступай побыстрее, — фыркнула наглая мелкая и прошла мимо, щурясь и осматриваясь в полумраке нашего неожиданного убежища. — Особенно к первому пункту.

Первым делом, пока я зажигал керосинку, пытаясь поладить с этой хитрой штукой и не поджечь все вокруг, она сцапала с полки банку тушенки и принялась тыкать в нее ножом. Я отобрал, заработав недовольное ворчание.

— Погоди, я сейчас эту шайтан-машинку запалю, — указал я на керогаз, или как его бишь. — И разогрею. Холодная — невкусно.

— Думаешь, мне сейчас не пофиг? — насупилась она обиженно, но смирно сидела на стуле, внимательно наблюдая, как я ищу общий язык с гребаными кухонным приборами, мать ее, древности.

Но когда запахло охренительно вкусно нагретым мясным соком вперемешку с горящим керосином, что чудным образом придавал аромату и обстановке объема и уюта, она усидеть уже не смогла. Пошарив еще по полкам, нашла хлеб в пакете. Черствый, но без плесени, так что ели мы, едва ли не урча от удовольствия, как голодные зверюги — из одной тарелки, руками, наклонившись над той так, что почти сталкивались почти лбами, и макая кусочки хлеба в бульон наперегонки.

— Мало, — пожаловалась рыжая обжора и алчно сверкнула глазами на полки с провизией.

— Хватит пока. Она жирная, еще затошнит или пронесет.

— А я смотрю, ты умеешь сказать девушке приятное. — Она без всяких церемоний стянула свою футболку и пошла в сторону душа, расстегивая на ходу и лифчик. — Я — мыться.

— Угу, — согласился я и двинулся следом, сдергивая и с себя трикотаж и расстегивая ширинку. — Мы — мыться.

Заодно я хочу взять уже то, что мне было обещано и что я уже мысленно неоднократно присвоил. И нет, я не совсем уж скот. Если бы моя Лисица глянула через плечо испуганно или сказала “нет” вслух, взглядом или языком тела, я бы перебился. Не отказался бы наотрез, не включил бы заднюю. Тут ведь уже для нас, очевидно, без вариантов. Я мысленно давал моей рыжей право на оттормозиться, растянуть процесс, но не на отказ. И да, я знаю что это… ну, бля, почти насилие. По крайней мере давление — точно. Но не волновало это сейчас. И опять же да, я всегда, ВСЕГДА оставлял за девушкой право передумать в любой момент. Любой! Даже если х*й в ней уже наполовину. Потому что это ее тело, и ее право — пускать или нет в него кого. В ста долбаных случаях из ста. Обычно. Всегда. Но то, что будет происходить здесь между нами, в хреналионе световых лет от моего извечного всегда. От моих ужимок соблазнения и правил обращения с партнершами. И никакого “нет” не было. Ни на каком уровне, из тех, что мне еще остались доступны для восприятия, когда Лисица стряхнула ботинки и, качнув бедрами, столкнула вниз свои шорты вместе с трусиками и повернулась ко мне. Вздернула подбородок, бесстрашно глянув в глаза, и чуть прогнулась, опершись лопатками о стену за своей спиной.

— Вот так? — спросила, выдав свою нервозность только сглотнув. — Вот так это и будет?

— Это будет у нас по-разному, — пообещал я, — но много. Потом. А сейчас сначала все будет для тебя. — Я повернул вентиль, пуская воду, и прилип глазами к ее стремительно съеживающимся и твердеющим соскам, по которым ударили тонкие струйки. — Потом настанет мое время. Ну а после я стану долго-долго заглаживать свою вину, заставляя тебя забыть обо всем неприятном, что между нами уже не повторится.

— План четкий и подробный. Чувствуется опыт, который сходу не получишь, — криво усмехнулась она, прячась за этой саркастичностью, пытаясь ускользнуть от меня в нее.

— Не нужно этого, ладно? — попросил я, легко, не ломая себя, не притворяясь, не ища удачных формулировок. Я это выдыхаю, а не просто говорю, сотрясая воздух. — Для меня сейчас все не так, как было. Слова, но тебе придется в них поверить и не позволять им все для нас испортить.

Глава 16. 1

Страха не было. Его я уже успела пережить в момент пробуждения, когда причудилось спросонья, что я опять в каком-то из бесконечных подвалов или чердаков, где случалось бомжевать, и ко мне решил сунуться в трусы один из таких же бродяг, какой сама была. Я в те времена крепко спать совсем отвыкла и всегда держала под рукой что-нибудь колюще-режущее или хотя бы увесистое, чем обычно с первого раза отваживала желающих от меня любви и ласки.

Сомнений тоже не появилось, когда совсем голый мажор шагнул под душ ко мне. Я решила все еще там, в подвале, где могла остаться навсегда. Решила, и ничего не поменялось. Не знаю, ради правды, хочу ли я секса. У меня тут нет опыта. Но хочу, чтобы между нами произошло нечто, что не имеет обратного хода, что ли. После всего мне это почему-то необходимо. И да, я отдаю себе отчет, что все исключительно на здесь и сейчас. Нет никакого будущего для нас. Его не было до похищения, но это никак не помешало мне кайфануть как никогда прежде в той кладовке, даже при наличии понимания, со сколькими Каверин наверняка проворачивал такие фокусы. Не было будущего, даже, возможно, следующего утра для меня в вонючем подвале. Не появилось его для нас и после побега.

Он сказал: “Для меня сейчас все не так, как было”. И я в это верю и принимаю. СЕЙЧАС. И от этого внезапно чувствую свободу больше, чем когда-либо в моей жизни. Сродни той, что ощутила, убегая в никуда по ночной дороге от матери с ее подельником и тех мерзостей, что нам случилось сотворить вместе. И сама уже тянусь к нему, обхватывая шею и требуя поцелуя. У Антона уже стоит, и его член, напряженный и жесткий, оказывается в ловушке между нами, дергаясь и пульсируя, и это содрогание странным образом будто просачивается сквозь мою кожу, уходит в глубь живота, где все начинает тянуть и сокращаться, отзываясь. Эти жаркие желанные потягивания захватывают все больше места во мне, расходясь во все стороны, как если бы были кругами от брошенного в воду камня. Антон целует меня сразу глубоко, не жалея треснутых пересохших губ обоих. Загребает спутанные мокрые волосы полной пригоршней, вынуждая запрокинуть до предела голову так, чтобы чуть ли не вжираться в мой рот, требовательно вторгаясь внутрь языком. Этот поцелуй — безумная непристойность, он порочен до невозможности, даже порочнее того, что мы творили в клубе, и то, что Каверин меня при этом буквально втирает в стену за спиной, ритмично толкаясь бедрами и вдавливая в живот член, только усиливает остроту греховности происходящего. Эта пронзительная острота оборачивает мой разум сплошным пологом сладкой обреченности и какой-то неутоляемой жадности, что, встретившись-схлестнувшись с волнами жара из моего живота, окончательно срывают мне крышу. И я цепляюсь за плечи Антона сама, рвусь в новые и новые поцелуи, кратко лишь хватая между ними воздух, издаю черт знает какие молящие звуки и трусь об него, изо всех сил стремясь усилить все, довести до уже познанного мною взрыва. И совсем не сразу понимаю, что Каверин отстранил меня и что-то бормочет сквозь рваное дыхание.

— Что? — я пялюсь на него ошалевше, не понимая, как то, что происходило, можно было остановить. Зачем?

— Тихо-тихо, Лись, — хрипло ворчит он, разворачивая меня, бессильную сопротивляться, к себе спиной. — Я таким темпом приплыву в три секунды.

— Что? — все еще не выходит начать у меня соображать нормально.

— Башню рвет по-жесткому, мелкая. Дурею от тебя, не соображаю уже, что творю, — отвечает Антон, и на мои плечи ложатся его ладони в пушистых хлопьях мыльной пены.

— Ну и не соображай, — отвечаю и неосознанно гнусь, льну к его ладоням, что, кажется, плавят мое тело своими неспешными скольжениями.

— Нельзя. Не в этот раз. — Его губы теперь на моей шее, и я откидываю голову, позволяя-выпрашивая всего. Всего, о чем не знаю, но хочу уже до смерти.

Ладони Антона скользят на мою грудь, пальцы дразнят соски, и минутка моего просветления заканчивается, как ее и не было. Опять я стремительно и безвозвратно дурею. Рука моего мажора уверенно ныряет между моих ног, и он гортанно стонет, бормоча что-то неразборчиво страдальческое мне на ухо. Бум! В этот раз жаркая волна, что едва ли отступила, бьет в мою голову прицельно точно и навылет, а потом потоком хлещет вниз и бушует ниже моего пупка, заставляя внутри все заходиться в судорогах интенсивного, такого близкого к краю наслаждения, подчиняясь движениям пальцев Антона. Меня трясет и гнет, он стонет, как будто с ним творится то же самое.

— Не могу… бля… не могу больше… — слышу я перед тем, как его ослепляющие меня прикосновения исчезают, а потом я теряю опору под ногами, чтобы через секунду обрести ту под своей спиной.

Успеваю пару раз моргнуть осоловело и осознать, что уже лежу на спине поперек здешней лежанки, найти расфокусированным взглядом Антона. Его лицо пылает, с волос течет. Он поднимает мои ноги и раздвигает их, подныривая широкими плечами под колени, и я вскрикиваю, понимая, в каком дико развратном виде предстаю перед ним. Он коротко зыркнул мне в глаза, его лицо искажено, даже пугает, потому что такой лютой жажды я никогда в жизни не видала. Антон опускает голову, и через мгновение я уже не могу смотреть, говорить, думать, помнить. Только чувствовать, цепляться в жалкой попытке удержаться, удержать всего лишь скрюченными до онемения пальцами ту бурю, что в меня вливают его бесстыдные ласки. Я кричу, кричу, силясь пропустить через себя хоть малую ее часть, сохраняя от себя хоть что-то, но бесполезно. Меня отрывает от опоры и швыряет-швыряет. И даже когда я ощущаю тяжесть тела Антона на себе и вслед за этим пронзительную боль, это дикое кружение не прекращается насовсем. Оно преображается просто в ритмичные жесткие волны, что врезаются и пронзают изнутри распирающими, болезненным волнами. Волна-вторжение, мука никогда прежде не изведанная, стон Антона, в котором такой же муки через край, но и наслаждения той же мерой, и вдруг оно становится и моим. Другим, не таким, как только что, но оно есть. Оно в том, что ему хорошо, я это всем, чем сама являюсь, чую, и вот уже каждое его отступление опустошает, и я цепляюсь за него снова. Нет, боль не исчезла, но я ни за что ее не хочу остановить сейчас, остановить моего первого мужчину, пока и он не получит то, чем так щедро одарил меня.

Он становится твердым, будто живой камень, и во мне, и снаружи, дыхание сливается в один протяжный хриплый стон, волны вторжения жестче и чаще, но внезапно его больше нет. Каверина дергает и сгибает надо мной так, что его лоб врезается в мою ключицу, а между нашими животами мокро и горячо, и все сильнее с каждым сокращением его ствола.

Я не знаю, что сказать, и нужно ли вообще. Чуть пошевелилась под его тяжестью, и мой мажор тут же вскинул голову.

— Ли-и-и-ись! — выдыхает он в мои губы и целует снова.

По-другому, не так, как раньше, в душе, не требуя больше с безапелляционной алчностью, но утягивая в удовольствие так же безошибочно. Только теперь это удовольствие — умиротворение, завершение, расслабление.

— Все, Лись, все теперь, — шепчет он мне, а мои веки неумолимо наливаются тяжестью. — Слышишь, мелкая? Все. Насовсем.

Глава 16. 2

— Ну бли-и-ин! — морщусь я от неприятной прохлады повсюду, особенно на животе, когда вес его тела неожиданно исчезает.

— Лежи, только не ерзай секунду, — велит Антон, шлепая по полу босыми ногами. Журчание воды, и он возвращается. — Вот это я устроил бардак.

— А-а-а-а! — подрываюсь я, ощутив еще более холодное и мокрое на своей коже. — Какого…

— Тш-ш-ш! Не дергайся, я просто вытру тебя. Прости, не допер погреть, дебил. — И он действительно взялся тщательно обтирать сначала мой живот, лобок, а потом и довольно бесцеремонно, как-то по-хозяйски раздвинув ноги — внутреннюю сторону бедер.

Было немного неловко, но почему-то больше приятно.

— Я могла бы просто обмыться сама, — буркнула, неотрывно наблюдая за ним, едва видимым в темноте.

— Угу, ты же вон вся из себя самостоятельная у меня. — Закончив с вытиранием, он вынудил меня повернуться на бок и улегся рядом на явно одноместной лежанке, прилипнув ко мне со спины ближе некуда, и укрыл нас. Оплел меня руками и ногами, ну чисто спрут добычу, и я мигом опять пригрелась. Свою ладонь он умостил мне на живот, молча гладил губами изгиб шеи, прежде чем спросить: — Очень больно было?

— М? — Я уже опять начала задремывать. Внутри и между ног действительно немного тянуло, но не критично. — Да нормально. В смысле общего впечатления не испортило, не парься.

— Больше не будет.

— Что, вообще никогда? — фыркнула я. — Ты поклонник “одну бабу только один раз” идеологии?

— Чё болтаешь, балбесина мелкая? — и он куснул там, где только что гладил губами и толкнулся мне в поясницу, давая ощутить, что, походу, полностью расслаблена из нас двоих только я. — Я к тому, чтобы ты зажиматься и не думала. Дальше все будет только из раза в раз кайфовей. Обещаю.

— Ну раз обещаешь… А то обидно было бы знать, что впереди в постели один отстой ожидает. В смысле, было бы тогда странно, что люди занимаются сексом тогда и дальше, если все самое хорошее случается только в первый раз.

— По чесноку, Лись, сексом люди, особенно девушки, не всегда занимаются ради удовольствия. Но у нас так не будет.

Ну, у нас-то не так и много всего впереди будет, мажор, но если обещаешь, что все оно в кайф, то моя тебе душевная благодарность.

— Спасибо, — искренне ответила я и, подтянув его руку, поцеловала в центр ладони.

— Откуда ты взялась на той дороге, м? — пробормотал Антон, обхватив мой подбородок и вынудив повернуть голову к нему. Поцеловал в уголок рта, еще, и отстранился, тяжело вздохнув. — Так, тормознуть надо.

— Жила я там. — Я тоже невольно вздохнула, чувствуя разочарование от того, что он решил остановиться. — В поселке, что по соседству.

— Серьезно? А я как раз там навещал свою хорошую подругу. Рокси. Ты чего? — Он, видно, уловил, как я напряглась всем телом, услышав имя.

— Рокси — это Роксана? — уточнила я. — Уж не Камнева ли?

— Для меня она до сих пор Миргородская, конечно, — ответил Антон ворчливо, будто вмиг впал в раздражение отчего-то. — Но по факту да, Камнева.

— Вот же блин! — меня затрясло от смеха. Нет, ну надо же! — Как так-то!

— Ты чего? — приподнялся Каверин на локте. — Знаешь ее?

— Еще как знаю. Я у них жила. Меня туда Михаил, знакомый их хороший, сбыл на передержку, пока сам сначала в командировку по службе ездил, а потом оставил, устраивая личную жизнь, — я все не могла отсмеяться. — Пипец, в доме мы разминулись, а на трассе пересеклись. Бывает же!

— Хм… Никакого Михаила не знаю. — Что-то мое веселье благодушия мажору не добавило, и это меня насторожило. — Так, а теперь поведай мне, мелкая, ты чего из камневского дома-то побежала? Обижал кто? Яр?

— Да с какого бы перепугу? Яр — хороший мужик. Вообще не доставучий и ненапряжный, хоть и строгий.

— Ну не Рокси же тебя обидела! — произнесено было ни капли не вопросом, а утверждением, да еще и с четким таким давлением.

Так, а вот тут прямо интересно стало. Нет, Рокс меня тоже не обижала и близко, но чего это он так оживился. Такое чувство, что слово не то о ней скажи — и рот порвет любому.

— Ты чего так напрягся-то, Каверин? — В моих мозгах стала складываться стремительно картинка из обрывков услышанных фраз, услышанных в доме, и вдруг потянуло так гадко-гадко от центра груди вниз, да так, что противно скрутило живот, испаряя из тела разлившуюся после близости разнеженность. — А-а-а-а, ты к Камневой неровно дышишь, так?

А не тот ли он Длинный, будущий приезд которого так напрягал последние дни Яра? Не то чтобы он впрямую это Рокс говорил, но у меня уши на своем положенном месте, и краем их я его разговоры с Боевым ловила. Я вывернулась из его рук и полезла через Антона, стремясь выбраться из кровати. Чего-то прям как за горло кто взял меня и придушил, лишая рядом с ним воздуха.

— Куда, бля? — рыкнул Антон и завалил меня на себя, ловко перевернулся, придавив собственным весом. — Чё рванула-то?

— В туалет мне надо. Отчитываться во всем, что ли?

Я упорно отворачивала лицо, он же ловил его, удерживая между ладонями и вынуждая смотреть на себя.

— Если надо, вместе пойдем. Но психовать кончай.

— А я психую?

Идиотская, а главное безуспешная возня с моим отказом от прямого визуального контакта под ним выводила из себя все больше. Приспичило уже взять и врезать ему лбом по носу. Чего пристал?

— Нет? Врать только мне не начинай с ходу. И так выдаешь о себе все по капле. Хочешь знать о нас с Рокси?

— Не хочу! — рыкнула ему в лицо.

— Брехня.

— Нет мне до этого дела, ясно? — дернула я головой, освобождаясь. — Ни до того, что у тебя с ней было, ни до того, что с другими будет, включая твою невесту. Слезь с меня уже!

— Выдохни сначала, — не сдвинулся он с места, обхватил снова мое лицо ладонями, поворачивая к себе, хоть я и старалась всячески отвернуться. — Рокси дорога мне была и будет, но все. Все у нас на этом. Мы друзья в первую очередь раньше были и исключительно друзья теперь. А об остальном — не болтай того, о чем не знаешь. Не ревнуй, Лись. Не к чему. Не к кому. Сейчас. Чё и как будет когда-то — хрен его знает, я тебе не баба Ванга угадывать или пророчить. Но сейчас ревновать не к кому и не к чему, Лись.

Да какая ревность? Откуда? С чего бы? Мне она сроду неведома была, и с какого такого перепугу бы к нему?

— С хера ли я бы тебя ревновала? Мы с тобой вроде как схлестнулись покуражиться ненапряжно, разве нет? Я взрослой жизни хапнуть и свободы, ты — перед свадьбой гульнуть от души.

— Ты вот за что сейчас себя так хлещешь, мелкая? Да, так и сошлись, чего п*здеть попусту. Но не можешь ведь не чуять, что все поменялось.

— Что и когда?

Единственное, что поменялось, это мой типа статус. Стала я из девочки женщиной. Тоже мне чудесное событие. Все бабы через такое однажды проходят и что? Если бы каждой девственнице автоматом любовь до гроба к лишению невинности полагалась, то у нас сплошь бы счастливые женщины по улицам ходили. Но что-то такого вокруг не наблюдается.

— Да все, бля! И кончай беситься на пустом месте, — приказал мне нахальный мажор.

Все реально поменяется, когда мы обратно к людям выйдем. Там тебя живо в ум приведут и напомнят, кто ты и кто я. Но в том, что беситься не хрен, прав. Чего бомбануло-то? Все же четко осознаю. Вдох-выдох, успокоилась.

— В туалет-то пойдем? — спросила Каверина, что так и пялился неотрывно.

— Пойдем.

Он встал с меня, завернул в покрывало. Сделал знак постоять пока и высунулся наружу. Всматривался в темноту, отмахиваясь от комаров, прежде чем кивнул, разрешая выйти. Кусачих тварей снаружи оказалось просто тьма, так что резко стало не до раздумий с торможением. Обратно влетела, сделав свои дела, прямо птичкой.

— Все, спи, завтра будем обо всем разговаривать, — постановил Каверин, укладываясь обратно, как и раньше: прижавшись ко мне всем телом и опутав своими длинными конечностями.

Я к себе прислушалась, спрашивая, не выпростаться ли из принципа из этого его захвата. Не-а, не хотелось. Нормально, не жмет пока нигде, и не бомбит больше. Ну и ладно. Спать, так спать.

Показалось, только глаза закрыла, а Антон уж тряхнул меня за плечо, зажав одновременно рот.

— Тихо-тихо, Лись! — прошептал мне на ухо он. — В темпе вставай и одевайся.

Я спрашивать ничего не стала, потому что и сама уже расслышала медленно нарастающий звук, очень уж похожий на рев мощного движка.

Глава 17. 1

При всей пипец какой усталости уснуть у меня не вышло. Так, подремал в полглаза, когда внутри все угомонилось хоть чуть. Расшатало меня от секса с Лиской ого-го как. Растравило нутро так, что не помню за собой такого. Раздразнило дико, как вроде голодному до смерти дали чисто на попробовать вкусноты самой, и одновременно вставило по самое не могу, заполнило эту уже привычную пустоту внутри. Причем вдруг осознал, что не сексом ведь на самом деле заполнять начало. Он вроде как последняя капля или кусок чего-то мягкого, что заткнул эту гадскую брешь, которая после Рокси во мне осталась. И не только ее. Что-то еще. Больше во мне. Жил-ходил-дышал-спал-дрался я с этой дырой насквозь по центру, а тут раз — и нет. Да так резко, что и не сразу допер, что пропала она. Как бритвой опасной порезаться. В первый момент и не почувствуешь ничего, а кровища уже льет. Только с точностью до наоборот. Еще ни хрена не уловил, а уже целый. Что да как и почему — какая уже к хренам разница?! Я никогда склонностью к самоанализу не увлекался и в тонкостях своих порывов и мотиваций не копался. На кой раньше? На кой сейчас мне внезапно знать, отчего меня так мелкой этой приложило? Мне хорошо? Ох*ительно просто! От всего. Даже от того, как она мне мозги поиметь попыталась, приревновав к Рокси и припомнив невесту. Экс. Экс-невесту однозначно, тут нет сомнений у меня. И главное — сама ведь дурында сразу не поняла, что ревнует, и признавать это наотрез отказалась. А мне хорошо. Хочется ее все время. Хорошо. Смотреть на нее все время — хорошо. Болит все, как у псины побитой, но от понимания, что за нее дрался и словил, — хорошо. Даже, бля, представлять, какой адский п*здец надо мною разверзнется, когда родителям сообщу, что никакой свадьбе с кропаченской дочкой не бывать, — хорошо. Все, что связано с моей рыжей девочкой, — хорошо.

На звук, напоминающий поначалу тихое звериное ворчание, обратил внимание не сразу — все же сморило чуток. Зыркнул на маленькое окошко — светает уже снаружи. Выскользнул из нашего лежбища и, как был голышом, высунулся наружу, прислушиваясь. Так и есть, едет кто-то сюда. Судя по отдаленному реву, как я и предполагал, нечто с мощным движком. Скоренько оделся и тряхнул Лиску. Она проснулась мгновенно. Уже заметил у нее эту особенность — просыпаться сразу, напрягаясь так, будто готова с ходу нападение отражать. И почему так — она мне однажды скажет. Сама не скажет — так разузнаю. И вот прямо руки чешутся наказать по-жесткому того, кто принудил научиться девчонку юную такому. Это ненормально ни разу. Лиска одевалась, что тот солдат — быстро, несуетливо и молча, и, натянув шмотки, вопросительно уставилась на меня.

— Пошли! — тихо сказал ей, накинув на острые плечики покрывало, которым мы тут укрывались, и прихватил со стола нож.

Спрыгнул со ступенек сам, снял ее с верхней, чтобы не оступилась и не поскользнулась — все ведь в росе. Отошли мы метров на пятнадцать, как раз за крайние деревья, и залегли на землю так, чтобы было видно дверь в жилой вагончик пасеки. Рев движка стал уже гораздо громче, так что кто бы там ни ехал, появится он вот-вот. А бандюки это или нормальные люди — посмотрим. Меня передернуло от сырости и утренней прохлады, и Лиска придвинулась поближе и накрыла меня краем пледа. И-и-и-и-и опять же — хо-ро-шо от этого ее простого жеста.

На поляну неторопливо вкатило некое чудо-юдо, бывшее, по ходу, изначально УАЗиком, но явно прошедшее через очумелые ручки доморощенного рационализатора- доработчика, коими не зря родина наша славится. Двигалось оно на высоченных, в мой рост наверное, и широченных колесах, распугивая всю живность в округе ревом и распространяя запах солярки. Кто был в салоне и сколько их, пока было не видать. На вид неповоротливое механическое чудище удивительно проворно и маневренно развернулось задом к прицепному вагона-пасеки, что примечательно, не оставив глубочайших следов после своих монстроколес на почве поляны. По сути, так, только траву слегка примяло. Движок затих, и на землю спрыгнул кто-то. Я сначала разглядел лишь высокие берцы, как у спецназа, а потом на открытое место вышел и сам их носитель. Здоровенный такой детина в зеленых камуфляжных штанах и такой же куртке. На башке короткий темный ежик волос, рост однозначно за два метра, плечищи широченные — хрен, кроме как боком, в дверь вагончика этого войдет. Охренеть пасечники пошли. К такому и медведь оголодавший небось зассыт за медком сунуться.

— Блин, он побольше Камнева будет, — тихонько прошептала мне в ухо Лиска. — А я уж думала такое невозможно. Ох черт!

Последнее, судя по всему, относилось к шраму через всю правую сторону лица, который стало видно, когда мужик повернулся, оглядывая свое движимое имущество. Жуткий шрам, однако. Начиналась эта корявая белесая полоса на лбу, у границы роста волос, рассекала бровь, дальше из под глаза по щеке, до подбородка. И там же взглядом наткнулся на еще один, поперек шеи, будто ему горло перерезать пытались.

— Каверин, чего-то мне ссыкотно, — прижалась к моему боку своим, а к уху губами рыжая. — Ну его. Давай он пусть валит, а мы сами пешочком…

— Чего спрятались, выходите, гости незваные! — перекрыл ее шепот громкий голос пасечника. И главное не просто сказал — приказал, словно привык, что ему подчиняются.

— Как он… — придушенно охнула Лиска, а я скривился, понимая.

Вот я олень! На траве-то роса утренняя, а мы прошли по ней, посбивали и саму траву примяли, а она пока не высохнет — и не встанет, как было. Глянул — так и есть. Везде на поляне сверкает все ковром под вылезшим солнышком, а к нашему лежбищу прямо четкая такая дорога образовалась. Да уж, тот из меня еще конспиратор.

— Лежи и не звука! Если что — беги и выби… — начал я наставлять, но рыжая зараза уже взвилась на ноги и шагнула вперед, показав мне на ходу средний палец. Мне только и оставалось, что вскочить и пойти следом, пряча за спиной руку с ножом.

— Простите, дяденька, что мы в ваш шарабан без спросу залезли и там похозяйничали! — начала она таким невинно жалобным голоском, ну чисто ангелочек. Ага, чудо небесное, что запросто тебе в бошку ботинком своим впорет. — Мы тут заблудились, потерялись, оголодали! Вы нас вывезите, пожалуйста, к людям, а мы вам все компенсируем!

Пасечник слушал ее молча. Рожа непроницаемая, зато глазами прищуренными обшарил нас с голов и до обуви, и даже почудилось — насквозь слегонца просветил.

— Кто вас так? — отрывисто спросил, уставившись мне в лицо, четко давая понять, что от меня ответа и требует.

Глава 17. 2

— Люди нехорошие, — не стал я вдаваться в подробности. Оставалась вероятность, что он если и не подельник похитителей, но знаком с ними и запросто сдать может. Кто их в лесах этих знает. Неспроста же эти у*бки себя так вольготно тут чувствовали.

— За дело? — все так же сохраняя непроницаемое выражение лица, уточнил пасечник. Бля, ну и манера у него пялиться! Он тебя будто уже сразу в прицел рассматривает, выбирая место для самого эффективного поражения. Аж вся шкура по хребту у меня дыбом. И Лиска напряглась, не глядя на нее, нутром прямо чую, что она как пружина. Какого выперлась? Получит у меня за это.

— Нет.

Он еще секунд тридцать сверлил меня зенками, потом на Лиску глянул пристально и руку протянул:

— Нож мой отдай, парень. Он тебе против меня не поможет, а мне в хозяйстве нужен.

Я с места не сдвинулся, только рыжую за руку чуть потянул, пытаясь за спину себе спрятать от его беспардонного рассматривания.

— Если поможете нам выбраться отсюда — в накладе не останетесь. Я заплачу. Щедро. Очень, — посулил ему. — Или хотя бы дайте позвонить.

Пусть знает, что может с нас получить бабла и не встревая в криминал. Авось и перевесит это.

— Вернитесь в вагончик, положи нож, откуда взял, — снова выдал он приказ, как и не услышав мое предложение.

— С какой стати нам подчиняться? — вздернула подбородок Лиска. Не нарывайся, мелкая, тут перед нами явно зверюга та еще.

— С такой, девушка, что если бы я хотел вам плохого, то убил бы твоего отважного рыцаря до того, как он еще успел бы с земли подняться, и тебя бы мигом скрутил. И двух шагов бы не пробежала.

— Гордыня — смертный грех, дяденька. И кто сказал, что я бы без него бежала? — зло прищурилась моя девочка в ответ.

— Хорошая у тебя девушка, парень, — посмотрел на меня пасечник и ухмыльнулся: — И про гордыню права, да только не сейчас. Кончайте напрягаться. Я вам не враг. Заходите давайте уже.

И повернувшись к нам спиной, он тяжело затопал по ступенькам вагончика.

— И связи тут нет, — бросил он через плечо. — Надо до поселка выезжать, там уже ловит.

— Идем, — кивнул я, действительно ощутив, как вроде и воздух перестал быть вокруг плотным и тяжелым. — Он жуткий, конечно, но вроде нормальный.

Пчелы уже проснулись и стали активно роиться вокруг своих ульев, так что в вагончик мы с Лиской ввалились, укрывшись с головой пледом. Пасечник как раз разжигал свой керогаз, справившись с этим на раз, куда там мне, возившемуся с этой фигней столько. Я шагнул к столу и положил прихватизированный нож. Жест типа доверия и доброй воли, но по сути — констатация того, что правду он сказал. Чуял я, что ему не противник. Но это не значит, что не стану драться до смерти, если что.

— Садитесь, поесть надо, — велел он нам, указав на табуретки.

Мы сели бок о бок и наблюдали за тем, как он ловко вскрыл банку тушенки тем самым ножом, вывалил содержимое на большую сковороду, водруженную на огонь, которую выудил из шкафчика под потолком. Протопав мимо нас, ушел наружу, но через пару минут вернулся с пакетом с логотипом известной торговой сети продуктовых. Ага, выходит, цивилизация не так и далеко. На столе появился батон, кетчуп, банка огурцов. Вытащил упаковку яиц, разбил их по очереди в миску и вылил на сковороду. Запахло так, что наши с Лисицей желудки завыли в унисон.

— Мы вчера взяли еду без разрешения. Все оплачу, — заманался сидеть и наблюдать молча я.

— На кой мне твои деньги в лесу? — ухмыльнулся мужик. — Захочешь — купишь что взяли и вернешь где было. Нет — так и не надо, не обеднею. Для того и двери не запираю, чтобы любой прохожий, если заплутает или еще какая беда, мог и поспать не на земле и поесть.

— А если воры? — влезла Лиска.

— А их, думаешь, дверь запертая остановит? — коротко глянул на нее мужик и поставил тарелку с готовой едой ей первой, кивнув мне: — Хлеб-то порежь, чего сидишь. Только руки вымойте.

Мы послушно пошли мыть руки, и тут я заметил на полу трусики Лиски, что со вчера так и остались валяться у душевой зоны и были забыты в быстрых сборах. Живо подхватил их, сунул в карман, довольно глянув на нее, порозовевшую щеками. Чмокнул в висок, прошептав на распев в ухо “мо-о-оя девочка, моя де-воч-ка-а-а” и увернувшись от тычка в живот локтем. Вернулись и уселись за стол, на котором появилась еще и банка с жидким сияюще-желтым медом.

— Илья Горинов, майор войск специального назначения в отставке, — наконец соизволил представиться пасечник, усаживаясь напротив нас.

— Илья… — буркнула Лиска — Ожидаемо, чё. Оперативный позывной небось Муромец.

Я глянул на нее предостерегающе, но тут же и залип как дурак. Моя Лисица. Моя девочка. Дерись не дерись, против правды уже не попрешь. Тряхнул чуть головой, опомнившись, ловя себя на том, что лыблюсь, и нарвался на новый пристальный взгляд майора.

— Ешьте и выкладывайте все как есть, — кивнул хозяин, на это не ухмыльнувшись, как раньше, а улыбнувшись, хоть и едва заметно. — Только без брехни и умалчиваний. Будем план действий, исходя из вводных, составлять.

Глава 18. 1

Раскомандовался, смотри. В смысле мажор мой. Уже третий раз причем, и одно и то же. Типа ты в сторонке постой или беги сама спасайся, пока я тут разберусь. В клубе подерусь, бандюков на себя оттяну, богатыря этого, сука, былинного, у которого хрен знает что на уме, отвлеку. Или сдохну геройски, пытаясь. Ишь ты, заботушка героическая во всех, бля, отношениях. Я тебе кто, овца беспомощная, что ли? Была бы такой — уже давно или сдохла, или в притоне каком-нибудь на спине на ежедневную дозу себе зарабатывала. Терпеть не могу, когда мною помыкают! Всегда бесило и сейчас бесить должно. Но пока не подрывало. Ситуация не та, и обстоятельства не подходящие, чтобы цепляться начать или в позу становиться. Свободолюбие и самостоятельность не синоним откровенной дурости так-то, насколько шумоголовой меня вокруг ни считали бы. Куда как сильнее другое меня подгрызать начало изнутри, как только стало понятно, что вотпрямсчаз убивать нас страшный дядька в камуфляже не собирается и даже не наорет за то, что залезли в его вагончик. Походу, помочь он нам собрался. Ну не перед тем же как замочить или обратно тем беспредельщикам сдать кормит в качестве акта предсмертного милосердия у приговоренных типа! Потому я и расслабилась по поводу внешней угрозы чуток, но вот изнутри что-то мигом припорошило не шуточно. Ведь все, кончается наше с мажором времечко. Вывезет нас из лесу этот Илья Муромец — и все, прости-прощай. Его наверняка семья, перепуганная едва не случившейся потерей, в такой оборот возьмет, что только и видала я Каверина. А я… мне-то и пойти некуда, как выберемся. У Корнилова баба теперь, та, которая с ходу и с вещами. Не вперлась я ему уже никуда. А обратно к Камневым… Даже поежилась, представив, как на меня посмотрит Роксана, когда поймет, что я с ее другом переспала. С другом, у которого так-то невеста есть, о чем она наверняка в курсе, и свадьба, я так понимаю, на носу. А она поймет. Давно я просекла, что у Камневой на кой-какие вещи глаз-алмаз. Так что посмотрит она, как я и заслужила: как на тупую малолетнюю шалаву, что на едва знакомого мажора сразу запрыгнула, поведясь на тачку и бабки. Не, к Камневым тоже дорога закрыта. Так что остается вернуться к первоначальному плану. Вперед на юга к приключениям. Вот только теперь от этой перспективы почему-то кисло-тошно, а не привычно трепещет-расшатывает в предвкушении всего нового в пути, избавления от всего давящего на душу на старом месте. Плохо это, неправильно. И почему — не соображу никак. Разве что только от того, что в теле все как-то болит сладко, тянет, так, что то и дело волоски везде дыбом, течет тягуче при каждом воспоминании о том, что было ночью. О том, что со мной творил Антон. Как же это было… не описать. Остро, кайфово, даже когда под конец больно. И в низу живота как-то так стало… странно. Сжималось то и дело от входа до глубины, как если бы не хватало чего-то. Его во мне, пусть и причиняющего боль, не хватало. Безумие, разве нет? Как может не хватать боли и того пипец как шокировавшего в первый момент распирания? Почему то, что вроде как должно было чувствоваться как дискомфорт, ощущалось в моих воспоминаниях как ожог удовольствия по голым нервам от каждого его толчка.

— Лиска, ешь! — Антон положил ладонь мне на голое колено под столом, и я чуть не подпрыгнула. Поморгала, глянув на него, а потом и на пасечника, осознав, что, судя по всему, тупо зависла над тарелкой.

Ну трындец красота какая! А я ведь такое замечала у девчонок и всегда еще проходилась про себя да и вслух на тему, что им первым же входящим членом мозги повыносило. Сама чем лучше.

— Я ем, — нахмурилась и дернула ногой, избавляясь от его наглой лапы. Коже стало холодно. Блин, ну в чем же тут прикол-то?

Может, тут все дело в том, что этот чертов секс и всякие прикасашки-обнимашки распробовать надо как следует, чтобы дошло, чего тебе реально-то хочется? Чтобы было, или на фиг не надо. А по всему получается, что как раз с Кавериным мне распробовать это дело не светит. А до него мне не хотелось этого, и чует моя задница, фиг знает, когда еще захочется. Опять мажор этот гадский во всем виноватый выходит.

Антон прикончил свою порцию яичницы с тушенкой и принялся рассказывать Илье о нашем похищении, прихлебывая чай с медом и косясь на меня. Причем в его рассказе никакая невеста, с которой меня перепутали, не упоминалась. Как и то, что мы за собой трупы оставили. Так, кратенько: он сын депутата и очень состоятельного и влиятельного в области человека (еще одно подтверждение, что нам дальше вообще не по пути), культурно (мордобой в расчет не берется) отдыхал со своей девушкой (коих у него сто пудов по одной новой на каждый день недели) в клубе. Наотдыхались, вышли, чтобы тихо-мирно поехать к себе домой (без уточнения, что это исключительно его дом), а тут какие-то ухари напали. Он решил сначала, что просто грабители, а они нас вырубили и увезли. Очнулись связанные и в машине. Потом подвал, принесли камеру и стали ЕГО отцу видео снимать с требованием немалых денег. Тогда и поняли, что дело в выкупе и бабках. Представился случай — обманули сторожей (то, что обман вышел с летальным исходом как минимум для одного, так же опустил) и сбежали. Шли вдоль реки в надежде выйти к людям. Один раз видели преследователя с дробовиком, и пошел он вниз по реке, а мы вверх. Все.

— А твой отец что за шишка? — молча выслушав его с непроницаемым лицом, спросил Илья меня таким тоном, будто и не сомневался, что так и должно быть.

— Какая разница? — набычился Антон. — Я же все рассказал.

— Не все. Каким бы тупым бычьем не были непосредственно исполнители вашего похищения, им не было бы никакого резона тащить с собой еще и девушку, из под которой нечего поиметь. Пристукнули бы на месте или просто бросили, пока без сознания была. Разве что ты, Антон, имеешь репутацию упертого парня, а девушка твоя тебе так дорога, что ее можно было использовать борзоту твою поубавить.

— Никакая я… — начала я, но Каверин оборвал меня, снова стиснув колено. И на этот раз я дергаться не стала.

— Если вам нужно знать, кто заплатит за помощь в спасении действительно дорогой мне девушки, то это буду я, — влез он.

— Что же ты все так деньгами в меня тыкать пытаешься, парень? Не свои — не жалко или карман жмут так? — ухмыльнулся бывший военный, отчего шрам на его лице стал еще более бросающимся в глаза. — Угомонись. Если бы я не хотел вам помочь, то хоть засыпь ты меня ими с головой, не стал бы. Я уже за оплату нагеройствовался за свою жизнь.

Каверин резко вдохнул, похоже заводясь с ходу, но тут уже я положила свою руку поверх его на моей коленке и стиснула. Он зыркнул на меня коротко и таки выдохнул.

— Прошу прощения, — нахмурился Антон. — Я не кичусь деньгами и не пытаюсь купить вашу помощь. Просто пытаюсь сказать, что не собираюсь быть неблагодарной сволочью.

Глава 18. 2

— Ну так скажешь мне тогда спасибо, когда вывезу, и, может, заедешь когда посидеть и рассказать под пивко, как жизнь дальше пошла, — встал человек-гора из-за стола. — Ладно, давайте так решим: вы сейчас ложитесь и хорошенько высыпаетесь до темна.

— Но нас ведь могут найти! Разумно разве торчать тут? — возразил мой мажор.

— Я на страже, близко никого не подпущу, не переживайте. Я видел в поселке, когда выезжал, движняки какие-то подозрительные. Крепкие парни на нескольких машинах, одетые по походному мимо проезжали в сторону Флянцево, где вас по вашему описанию, похоже, и держали. Значит, будут искать. Кто такие — не знаю. Но с ними был и местный егерь. Жизнь сейчас такая, что знать, с бандитами он или против них, невозможно. Если бы думал, что вас встречу, остановился бы и спросил, конечно. Но пока исходим из того, что любой встречный может быть нашим противником, членом организованной бандгруппы, причем вооруженным. Так что считаю более логичным дождаться ночи. Все в поселке в курсе, что я перевозить пасеку на новое место поехал. А делают это исключительно по ночам, когда вся рабочая пчела домой вернулась. Так что незачем лишнее внимание привлекать. Поселок маленький, все на виду, и нам не только до него добраться надо, но и в город выдвинуться без помех. К тому же темнота даст нам преимущество в случае столкновения с противником по дороге. У вас будет возможность скрытно покинуть вагончик, пока я отвлекаю их на себя, спрятаться в окрестностях и дождаться, пока смогу вытащить, ну или самим дальше. Днем такой фокус не провернешь, и придется вступать в прямой огневой контакт с большой вероятностью получения ранения. Это нам надо, молодежь? Правильно, не надо. Поэтому шустро моете посуду и спать, чтобы ночью в дороге не вырубило случайно и были настороже. Я поброжу снаружи, послушаю, погляжу, а вас запру.

— А если с вами… ну что-то случится, а мы тут как в мышеловке. — Что-то мне сама мысль оказаться запертой поперек горла.

Майор отошел по вагончику на пару шагов и наклонился. Подцепил расстеленный тут линолеум у стены и аккуратно отвернул его в сторону, открывая вид на скрытый люк в полу.

— Ого! — изумилась я. Вот в жизни бы не нашла. — Аварийный выход типа?

— Да, на случай форс-мажора со мной. Открывается только изнутри, — отчеканил Илья. — Вагончик я этот весь собственноручно переваривал и укреплял. Его взломать почти без вариантов. Да и днем сунуться к пчелам — дураком надо быть. Вас отсюда только выкурить останется, если что. Но для этого надо точно знать, что вы здесь, иначе смысл напрягаться. Так что расслабьтесь и отдыхайте спокойно, ребята. Я вокруг похожу, посмотрю, не наследили вы еще где, затопчу как раз. А если и рыпнуться на меня эти ублюдки — вы это издали услышите и уйти успеете, не переживайте. А как только стемнеет— и тронемся.

— Почему я не могу пойти патрулировать окрестности с вами? — насупился Антон, глянув на него исподлобья. — Я не хочу быть бесполезным балластом.

— Сдурел геройствовать?! — рявкнула я на него, как натуральная мегера, раньше чем сообразила прикусить язык. — Нет, ну ты совсем больной, Каверин? Вся башка отбита многократно, что та груша, тебе по уму бы вообще в больницу, не спал ни черта и еще по лесу шататься? А я одна? Свалить от меня не терпится? Так не суетись так, я не навязываюсь. Выберемся из этой глухомани — и адье!

В вагончике повисла тишина, и обе мужские особи уставились на меня, тут же пожелавшую провалиться в тот самый люк в полу. Это, бля, чё за психовзбрык, Лизка?

— Кхм… Ну вы тут сами приберетесь. Я пошел, — прокашлявшись, Илья торопливо пошагал к выходу, снова чему-то ухмыляясь. — Только не шумите сильно.

Дверь захлопнулась, замок тяжело залязгал, и я сорвалась с места, сбегая из-под пристального взгляда мажора. Чё пялится?!

Схватила тарелки и закрутилась на месте, соображая, где и как тут посуду-то моют. Но Антон подступил ко мне со спины, обнял, точнее уж, заграбастал, забивая на то, что пыталась отпихнуть, и присосался нагло к шее.

— Лись, это чё сейчас было? — проурчал он в мою кожу, как кошак.

Не поверишь, Каверин, сама в шоке и задаюсь тем же вопросом.

— А типа не понятно? Бесишь ты меня своим гадским выпендрежем, ясно? — взбрыкнула я, выворачиваясь из его лап.

— А, вот что оно значит. А я уж подумал, что ты одна остаться боишься, — хмыкнул он, обдав только что зацелованное место выдохом, и притерся сзади так, что впереди в мой живот уперся край столешницы, а точненько между ягодицами в шортах на голое тело его стояк, и посуду я брякнула обратно, а то что-то ручки ослабли.

— Ещ… — В горле запершило и пришлось его прочистить, но все равно голос какого-то черта осип. — Еще чего! Да быть одной мне всегда было и будет в кайф по жизни. Какого хрена ты творишь?

Последнее относилось уже к тому, что охамевший в конец мажор ловко расстегнул мои шорты, и моргнуть не успела, и спихнул их по бедрам вниз. Обхватил еще крепче за талию одной рукой, а второй деловито так отодвинул посуду подальше. Его и до этого-то, мягко скажем, настойчивые поцелуи на моей шее и плечах стали жестче, почти злее, дыхание отрывистым и жарким, а вслед и мое. Эти новые волны сжатий и тягучих перекатов внутри словно потяжелели, одолевая своей мощью мое и без того почти несуществующее сопротивление и за считанные секунды разлились-захватили всю меня, подчиняясь ритмичным толчкам упиравшейся в мои бесстыдно голые ягодицы напряженной плоти Антона, все еще скрытой под джинсой.

— Жаль, мелкая, но я лишаю тебя этого кайфа, — пробормотал Каверин хрипло мне на ухо. — Но обещаю компенсировать.

— Что? — Я уже ни черта не соображала, и его слова доходили как через километровый слой ваты. Вся я уже была предвкушением ощущений, что он подарит.

— Лись-Лись-Ли-и-ись… Отвал башки ты просто, девочка моя… Хочу тебя п*здец как, Лись… — простонал он, наваливаясь и вынуждая покорно распластаться на столешнице. Он вдавливался, втирался сзади, а у меня все сжималось и одновременно раскрывалось внутри в дикой смеси предвкушения и страха перед болью. — Засадил бы… весь залез бы… но нельзя еще…

И его тяжесть исчезла с моей спины, и я застонала от потери жалобно на долгом выдохе, но тут же им и захлебнулась, ощутив уже знакомый жар его рта на своей ягодице.

Глава 19. 1

Адье, говоришь? А хрен тебе, Лисица моя языкатая. Исключительно мой причем. Употребляемый внутрь всеми известными людям способами. Не прямо сейчас, но однозначно со временем и отныне неизменно. Возражения во внимание не принимаются и не будут. А на данный момент я тебе еще разок покажу, в чем состоит основная прелесть оставаться в моей компании, а не взбрыкивать чуть что и махать у меня перед мордой своей уже отмененной мною независимостью, как красной тряпкой перед быком. И не смотреть в рот какому-то левому громиле, пусть даже он и готов нам помочь и вывезти из этого гребаного леса. Мужик крут до охренения, признаю, но это не повод глаза свои зеленючие-сверкучие в него впирать и каждое слово ловить и кивать. На меня смотри!

Я собой Лиску прямо-таки растер по столу, зажмуриваясь до разноцветных вспышек под веками и сцепляя зубы до хруста — так прижало вставить ей. Я эгоистичная сволочь по жизни и любую другую в подобных обстоятельствах наверняка уболтал бы дать мне и потерпеть. Ну или отсосать хотя бы. Но прикол в том, что я не помню такого дикого стояка на других. Так, чтобы мозг отключался на раз и практически полностью. Даже с Рокси, или уж особенно с ней, там все не так было. С любой другой я себя запросто бы сдержал или нашел, кем перебиться. А вот с Лиской и терпежа с самого начала никакого моего не хватало, и быть тварью, на все плюющей ради своего кайфа, не выходило. Не выходило. Само как-то. Так что кайфануть пока предстоит только моей девочке, я и ручной работой обойдусь. Нам обоим ее удовольствие необходимо на будущее. Чтобы оно было. Типа мой вклад в совместное потом. Подсажу на удовольствие, вышибу из головушки рыжей и буйной всякие свободолюбивые мысли.

Укусил чуток упругую ягодицу, коварно ухмыльнувшись вскрику и дрожи. Вобрал ее аромат до рези в легких и задержал выдох, наслаждаясь тем, что в голове зашумело, как от наркотического дыма. Потерся мордой небритой, уделывая себя в ее влагу, и снова оскалился довольной хищной зверюгой, услышав протяжный стон. Вот так, Лиска моя, я еще и не начал, а ты и протекла вся для меня и поплыла, походу, совсем. Да и меня поперло от твоего вкуса, и реакции уже не тормознуть, пока оргазм твой не словлю. Вылизывал, терся, зубами прихватывал, выцеловывал, тиская нещадно ее ерзающую задницу обеими лапами. Хотел понежнее, запряг неторопливо, но только она застонала, потекла мне на язык водопадом — и сорвало резьбу на хер. Погнал мою девочку к финалу на скорость, потому что у самого бедра, поясницу и промежность сводить стало от бешеной нужды двигаться, рваться в нее за своим наслаждением.

— Анто-о-о-он! — протянула жалобно моя рыжая, замирая, напрягаясь всем телом в одном миге от взрыва, и я резко встал и прижал свой гудящий ствол между мокрыми мягкими губами ее естества, ловя хотя бы так финальные сокращения.

Смотрел не отрываясь, как ее трясет, как вцепилась тонкими пальцами за края стола, и вторил ее каждому стону и всхлипу, гоняя текущую смазкой головку по горячей мокрой мягкости и помирая просто от необходимости всего лишь самую малость сменить угол и вогнать себя в тесноту ее тела. Как близко-близко и просто п*здец как далеко, недостаточно. Дернулся всем телом, прошипев “ох бляяя!”, ощутив пальцы Лиски, что неумело, но абсолютно уверенно поймала меня на очередном скольжении-толчке, сунув руку между своих же ног, и надавила на головку, направляя в себя. Мне только двинуть бедрами — и все, я в ней.