Одинокая лисица для мажора Чередий Галина

Глава 30

— Лиза, да я и сама бы … — рванулась с подушки Лена, когда я, пару раз стукнув по двери, вошла в их с Корниловым спальню с подносом, на котором паровала большая кружка чая с лимоном и отблескивала солнечно-желтым баночка с медом. От лесного жителя Ильи Муромца, кстати, гостинец. Вкуснющий — прям от сердца отрываю.

— Небось не переломлюсь, — буркнула я, поставив поднос на тумбу и оглядев расклеившуюся женщину. Глаза слезятся, нос распух, бледная, но на щеках красные пятна, волосы прилипли к потному лбу. Сто пудов жар у нее. Вот как умудрилась-то летом так заболеть? Точно в школе своей подхватила чего. — Пей, полегчать должно. Я что-нибудь мужикам на обед сварганю.

Федьку сегодня Корнилов с собой забрал, чтобы она могла спокойно отлежаться. По его физиономии я видела, что он с удовольствием плюнул бы на работу и остался сам квохтать над своей Еленой Прекрасной. Но ехать нужно было, и она убеждала, что почти в норме.

— Да я сейчас встану и сама… — опять дернулась она, но я раздраженно на нее зыркнула.

— О, бл…ин, да лежи ты уже! — отмахнулась я и пошла из комнаты. Еще наловлюсь всяких бацилл тут, ага. — Я, конечно, не такая Марья Искусница на кухне, как ты, но и не Камнева. Не отравлю наших, не переживай.

— Спасибо, Лиза, — сказала Лена, и повисла пауза, явно подразумевающая, что она собирается еще что-то сказать. Нечто, что я вряд ли захочу от нее услышать. Не надо оно мне.

— Было бы за что, — практически огрызнулась я, сматываясь из спальни.

С Орленком, которого зачем-то она кликала Воробушком, у нас уже сложились вполне нормальные отношения, а вот с ней самой… Нет, я на нее не бросалась, да и она границ не переходила, так что существовали, можно сказать, параллельно, что меня вполне устраивало. У нас-то и из точек соприкосновения только Корнилов. Тащится он, что она рядом, и ладно. От меня не убывает. А что касается Каверина… Ну, он сказал ждать, я и ждала. Не, вслух никому ни за что не признавала этого, еще чего! Но ждала. Псих мой давно миновал, по здравому размышлению я признала, что Антону лучше знать, что и как надо. Это же его семья. Но как же мне к нему хотелось. Хоть на стены лезь и вой. Если бы Корнилов не запретил строго-настрого, то однозначно бы уже каждый день торчала бы под офисом орионовским, стремясь его хотя бы увидеть. А так… держалась, дома сидела, зубрила, как заучка последняя, сука. Доки на поступление на юрфак подала. Опять же переезд этот. Отвлекало, но полностью никакая занятость перманентной боли внутри не отменяла. Спасали только письма от Антона. Не эсэмэс, они тоже у нас под запретом были. Настоящие бумажные письма, которые мне каждый божий день приносил из офиса Корнилов. А в них… там было все. Любовь. Ага, она самая. Точно все то, что и у меня. Тоска смертная, воспоминания о каждой минуте вместе, мечты дурацкие о будущем, похабщина, само собой, такая, что у меня от чтения уши мгновенно вспыхивали и в трубочки заворачивались, а в животе сладко сразу сжималось, и в трусах потоп. Писем этих я ждала как ничего в своей жизни. Металась под калиткой перед возвращением Михаила, а то и вовсе торчала снаружи, выглядывая его машину. И было глубоко пофиг, что об этом думают окружающие, даже сам Корнилов, который, славатехосподи, никак не комментировал нашу переписку, работая молчаливым и безропотным почтовым голубем. И да, первую неделю я не отвечала, я же то еще говно. А потом сорвалась. Молча совала Михаилу свои письма в карман пиджака по утрам.

В калитку кто-то позвонил, причем требовательно. Матеря визитера под нос, я глянула в экранчик домофона. Баба какая-то блондинистая.

— Вы к кому? — спросила без церемоний в микрофон.

— Добрый день! — произнесла она с нажимом. Так делают, когда стараются подчеркнуть, какая ты невежливая сучка. А по мне — со всеми здороваться заманаешься, и никому я вежливостью не обязана, если никого и не приглашала. — Мне нужна девушка по имени Лиза.

— Зачем? — насторожилась я.

— Меня зовут Анна Кирилловна Каверина. — Упс!

— Одну минуту.

Я нервно сглотнула, зыркнула в зеркало в прихожей на свой домашний прикид, чесанула пару раз по растрепанным патлам и пошла открывать калитку.

— Здравствуйте еще раз, — поприветствовала дама средних лет меня уже лицом к лицу.

— Угу, здравствуйте.

При взгляде на нее приходило на ум “шикарная”. Не разряженная в пух и прах, как сейчас телки и жены всяких нуворишей, а именно эдакая аристократка, королевишна, что в наш двор вплыла, как хозяйка в свой собственный. Я слегка растерялась. Гостей мне сроду принимать не приходилось, а уж учитывая, что за гостья… Она остановилась и внимательно осмотрела меня с головы до ног, доводя мою неловкость до максимума. Никаких эмоций на красивом и явно чрезвычайно ухоженном лице не отразилось. Похожа-то как на мажора, аж внутри все с новой силой заныло, потянуло, хоть и не прекращало никогда. То есть он на нее, конечно.

Что мне делать? Сказать, что страшно рада познакомиться? Чаю предложить с

печеньками? С ходу спросить, чего надо?

— Лиза, мы можем где-нибудь присесть и поговорить, чтобы не прямо в дверях или посреди двора? — мягким приятным голосом спросила она.

— А! — вскинулась я, начиная дергаться еще сильнее. — Конечно. Хотите, в беседку в сад пойдем.

— Было бы замечательно, — кивнула она благосклонно, и я повела ее вокруг дома.

— А у вас тут неплохо. Господину Корнилову повезло приобрести дом в таком престижном пригороде, да еще и с прекрасным молодым садом за очень даже небольшие деньги за такую недвижимость.

Я вздрогнула и обернулась. Это же не просто так сказано, да? Прямое указание на то, что ей известна цена дома, но не в том суть. Главный намек на то, что ей известно много чего еще. Нутром чую, что именно так.

— Чаю хотите? — спросила, предложив ей жестом сесть на лавку.

— Нет, я бы предпочла перейти сразу к делу, Лиза, — она грациозно опустилась на лавку и мило улыбнулась. — Или же мне лучше называть вас Лидией?

— Вам лучше сразу начать пугать меня впрямую, — вся моя первоначальная нервозность прошла, сменяясь обычной злостью. — Приступайте!

— Ну зачем же сразу так, девушка. Не знаю, что вам рассказывал о своей семье Антон, но мы с его отцом не какие-то криминальные элементы, чтобы заниматься запугиванием. Я не для того пришла.

— А для чего? Денег предложите?

— Если вы этого пожелаете, то да. Но для начала я бы хотела вас попросить понять меня. Вы так молоды, и до того времени, когда у вас появятся свои дети, еще очень далеко. Но все же попробуйте услышать меня. Антон — наш единственный сын. И устройство его будущего — наша главная в жизни задача, как и у любых нормальных родителей. И как бы это банально и оскорбительно ни звучало для вас, но вы ему не пара, — она сделала паузу, похоже ожидая моих возражений, но я просто молчала и смотрела. То, что я Каверину не ровня, я и без нее знаю, а вот как раз на чужое об этом мнение мне срать. — Даже если сейчас кажется, что это не так и различия и трудности вполне преодолимы. Нет, Лиза, это временная иллюзия. Антон не тот мальчик, что станет действительно трудиться в поте лица год за годом. Он быстро наиграется в самостоятельность и существование на копейки. А учитывая, что мы никогда не примем вас, то рано или поздно ему придется выбрать между вами и его обычной достойной жизнью. И все сведется к тому же, что и сейчас: перед вами буду сидеть я или же его отец, решая, какую сумму отступных вы сочтете для себя достаточной. Поверьте, я прекрасно знаю своего сына, он с легкостью переложит эти неприятные формальности на наши плечи, а сам к тому времени весь будет в очередном романтическом приключении.

С каждым ее новым словом я начинала потихоньку закипать. Не из-за себя. Да, их право, как родителей, переживать о судьбе своего ребенка, признаю. Да, я в качестве невесты для такого, как Каверин, — натуральная засада и худший из вариантов, согласна. Да, я осознаю, что для Антона самостоятельная жизнь без родительского капитала может оказаться настолько в тягость, что он не потянет. Смысл спорить. Может! Но не обязательно!

И я отказываюсь считать его безответственным МАЛЬЧИКОМ, который запросто сдуется и ломанется без оглядки утешаться, наплевав на меня. Не согласна!

Не факт, что у нас что-то выйдет. Но и не факт, что не получится. Никто знать наперед не может. И опять же, это исключительно наше с мажором дело. И кого другого я бы уже послала в пешее эротическое.

— Если бы вы были действительно уверены, что именно так все и будет, то зачем этот визит, Анна Кирилловна? Просто дождитесь, когда все само собой произойдет.

— Я бы так и сделала, но Антону, в отличие от вас, уже не восемнадцать, — на лице ни один мускул не дрогнул от моего возражения.

— Или дело в том, что невеста из состоятельного семейства не захочет долго ждать, — усмехнулась я.

— Лиза, эти аспекты уже совершенно не ваше дело. — А вот тут ее маска величавой невозмутимости дала трещинку. — Единственное, что вас касается: я знаю своего ребенка и знаю, что будет именно так, как мы с его отцом запланировали.

— А я думаю, что вы Антона совершенно не знаете, если все еще зовете его мальчиком и ребенком. Он мужчина, что спас меня. Вытащил из лап бандитов. Нес на себе, когда не было сил. Готов был прикрывать собой, случись что снова. И он не отвернулся от меня, узнав ужасные вещи. — Короткое движение головы и острый взгляд с недобрым прищуром окончательно смели образ непрошибаемой аристократки. — Он видел, что у меня за дерьмовый характер, но не отказался. Он даже сейчас не рядом потому, что бережет. Я знаю. И я… люблю его. И не полной ли я буду дурой, если сама откажусь от него. Ради чего? Ради энной суммы? Ради того, чтобы вы могли принудить его соответствовать вашим ожиданиям и выполнить ваши пожелания?

— Ради его же блага, если ты его действительно любишь! — хлопнула женщина по столу ладонью, вскакивая. — Любить, девочка, — это не быть эгоистичной дрянью и не отравлять жизнь дорогому тебе человеку!

— Здорово сказано, Анна Кирилловна, только почему бы вам в первую очередь не применить это к себе? — я не насмешничала, просто говорила что думала.

— Ну что ты можешь ему дать, кроме сиюминутного удовольствия? Какое будущее? Быть безвестным никем, вместо того чтобы занять по праву принадлежащее ему место среди людей своего круга? — вскочила женщина, нависнув надо мной. — Что ждет его с тобой? Вечный страх, что твое уголовное прошлое вылезет наружу и превратит его существование в ад? На тебе и твоей мамаше-сиделице столько человеческих страданий и проклятий, и ты все это хочешь повесить на моего сына? Какая ты ему пара, жена, мать детей? Любишь, говоришь? Откуда тебе знать, как это! Думаешь, я не понимаю, о чем ты мечтаешь? Мы с его отцом не вечные, и в итоге тебе все и достанется? Не будет этого, так и знай! Мы лучше все на благотворительность пустим, но тебе, дрянь хищная, ничего не перепадет!

— Не смейте оскорблять Лизу в нашем же доме и потрудитесь немедленно покинуть его! — сиплый от простуды голос Лены раздался за моей спиной, опережая мой собственный ответ.

Обернувшись, я увидела ее: бледную, все лицо в испарине, ворот теплого халата комкает на горле и, кажется, едва стоит на ногах. Я чисто на автомате шагнула к ней и подперла собой. Ну чего вскочила-то! Будто я сама не разберусь.

— Да вы хоть в курсе, кого приютили в этом своем доме? На этой девке жизней человеческих угробленных сколько! Мать срок мотает, и ей туда же дорога! — то есть мать посадили… Ну…и ладно. Ничего не шевелится вроде. Так даже лучше. Никому больше не навредит. — На сына моего она рот раскрыла свой! Дешевка безродная, опозорить нас и обобрать размечталась! Не выйдет!

— Как вы смеете! Лиза — замечательная девушка, которую полюбил ваш сын, и вам нужно радоваться и гордиться, а не беситься и оскорблять. Она через такое в жизни прошла, но душу свою сохранила, к этому Антон и потянулся.

— Да кому не наплевать на эту душу! Вот как ваш сын свяжется с хищницей и швалью такой, тогда будете умничать! — лицо госпожи Кавериной некрасиво исказилось, глаза прям полыхали ненавистью.

— Лиза не такая! Не. Такая! Не сметь так о ней говорить! — голос Лены зазвенел металлом, заставив меня охренеть, а потом совсем сорвался, и она закашлялась, продолжая однако гнуть свое: — Вашему сыну не наплевать на ее душу, потому что он тоже хороший и не такой, каким вы привыкли его считать. А вы этого так опрометчиво не цените и пытаетесь растоптать! Одумайтесь, пока не поздно!

— Мне одуматься? Это вы глаза раскройте! Мамашина натура все равно в ней вылезет, и тогда поплачете еще! Мало я, думаете, этих всяких бедных сироток, выродков уголовниц повидала по детдомам? Сами тебе в глаза жалостливо смотрят, а ручонками так и шарят украсть чего. Паразиты и попрошайки сплошные, мечтающие хорошо пристрои…

— Убирайтесь отсюда! — рявкнула корниловская женщина, добавляя мне офигея. — И запомните: мы не позволим вам обижать нашу Лизу! И не приведи вам бог задумать что-то дурное против нее! Я лично вам глотку перегрызу за этого ребенка! Не говоря уже о том, что за ней еще много защитников, что готовы будут сражаться за эту чудную девочку, и первый из них — ваш собственный сын! Неужели вы станете упорствовать и сражаться и с ним?

— Сражаться — это не про моего Антона. Всего лишь упрямство, что быстро пройдет! — огрызнулась Каверина и зашагала к калитке, бросив через плечо: — Вы еще сильно пожалеете, что пригрели такую змею.

— Ты на черта встала? — накинулась я на Лену, только маман Антона скрылась за углом. — Еле на ногах же стоишь!

— Уф-ф-ф… правда плохо, — привалилась она ко мне боком, утирая рукавом полившийся градом пот. А я сначала замерла, чуток деревенея, а потом неловко обняла ее за плечи, поддерживая. — Ты не слушай ее, Лиза. Все у вас будет с Антоном хорошо. Он хороший, и ты хорошая.

— Ты меня не знаешь. С чего взяла? Так-то про мать мою и прошлое она не соврала.

— Прошлое — не настоящее, Лиза. Ты — не твоя мать. Антон — не копия своих родителей. Миша тебя любит и в тебя верит. А я ему верю и люблю его. И все у нас всех будет хорошо.

— Пфф! — фыркнула я насмешливо. — Странная логика.

— Ну уж какая есть.

— И никакая я не ваша Лиза, — проворчала, потащив ее обратно в дом.

— Наша, еще какая наша.

— И я не ребенок!

Глава 31

Номер на входящем вызове через полчаса после отбытия родителя я узнал сразу. Уж отцовский я помню наизусть, а тот факт, что у него есть мой новый, даже не на меня так-то оформленный, нисколько не удивил. Сто процентов знает его чуть ли не с первого дня. Чего звонит? Имеет еще что-то мне сказать?

— Да!

— Сынок, ты все еще занят работой автомойщика? — спросил, нисколько не скрывая насмешки.

— Нет. Я еду к своей девушке. — Теперь ведь можно. А раз можно, то гори весь мир огнем, мне к ней надо.

Только он скрылся с горизонта, я упросил Лаврова, одного из оперативников, немедленно подкинуть меня к моей мелкой и уже несся на всех парах на служебной орионовской “Ниве”, доставая мужика просьбами ехать еще быстрее.

— Что же, тогда ехать стоит побыстрее, возможно. Мне позвонил Никита, парень из охраны твоей матери, и сообщил, что они ее ожидают под одним из домов в хорошо, думаю, тебе известном загородном поселке, и последние пять минут из-за забора слышен разговор на повышенных тонах.

И без того колошматящее в предвкушении сердце забилось чаще и тревожнее.

— Спасибо, пап!

— И, Антон! Девушку никто не тронет. Никогда. Даже если твоя мать сдуру прикажет. Все.

Он оборвал вызов, не став слушать моего очередного “спасибо”. Я повернулся к Лаврову.

— Ага, слышал, — кивнул он и прибавил газу, — но штрафы за ваш счет, если что, Антон Вячеславович.

— Просто Антон, а! — уставился я в лобовуху, мечтая полететь вперед со скоростью звука.

— Проставляюсь! — крикнул оперативнику, выпрыгивая из тачки практически на ходу и наблюдая, как моя мать выходит со двора корниловского коттеджа.

И пребывала она явно в ярости. Чего наговорила Лиске? Если сорвалась, могла много чего и совсем не хорошего. Мама у меня собой владеет мастерски, как-никак всю жизнь моего отца терпит, его характер, похождения налево, да и меня. Но если срывается, мало никому не бывает.

— Антошенька, сынок! — она остановилась и протянула ко мне дрожащие руки, так, будто нуждалась в опоре, без которой упадет.

— Мам, зачем? — я шагнул к ней и обнял, она в ответ вцепилась в мои плечи как-то чуть ли не отчаянно. И заплакала, шокируя меня. Я никогда не видел, чтобы моя мать плакала. Никогда.

— Ты ни разу со мной не увиделся за это время! Не приезжал, не звонил!

Стало вдруг стыдно до тошноты. Правда это. Я после похищения и не подумал с ней повидаться. Но мы раньше тоже могли не видеться месяцами, хоть и жили в одном городе, не говоря уже о моем отъезде за бугор. И никогда ее это не задевало и не волновало. Мне так казалось.

— Я думал ты злишься. Из-за свадьбы этой.

— Я злюсь! Я просто в бешенстве! Но ты мой сын! Единственный, а из-за этой…

— Ма! — отстранил я ее, держа за плечи. — Не надо. И слез не надо. Ничего не изменят ни слова, ни слезы. Нечего тут менять, мам.

Она смотрела пристально на меня с пару минут, постепенно беря свои эмоции под обычный железный контроль и вытирая глаза платком.

— Когда ты таким стал? — спросила она как будто больше у себя, а я пожал плечами. У меня нет ответа на это, я никаких переломных изменений в себе не ощутил так-то. Таких, что раз — и мир по-другому видеть стал.

— Я пойду, мам. К ней, — стоять на месте, даже с ней, даже осознавая, что надо, — это как наживую себе нервы ножом полосовать.

— Ты же осознаешь все последствия, — мама не спрашивала, но я все равно кивнул. — Что же… значит, ничего уже не поделать. Ладно, до встречи, сын.

Ни объятий, ни дежурного поцелуя в щеку. И на заднее сиденье садилась уже мама, какой я привык ее видеть — ледяная невозмутимая особа королевских кровей. А я шагнул к калитке и уперся пальцем в звонок, да так и держал, пока она не распахнулась и передо мной не предстала явно заведенная не на шутку моя мелкая.

— Мажор! — произнесла она, прищурившись зло. Неужто мама ее так обидела, что прилетит сейчас мне?

— Ли… — только открыл я рот, когда она сграбастала меня за рубашку и рывком втянула во двор, с грохотом захлопывая калитку. И тут же буквально вскарабкалась на меня, обвивая руками и ногами. Вогнала безжалостно ногти в затылок и столкнула наши рты с такой силой, что мигом стало солоно. Я подхватил ее под ягодицы, сжав их и застонав в ее рот от наслаждения. Развернулся, упирая мою девочку спиной в полотно забора, и просто ухнул в наш поцелуй. В башке грохотало так, словно и в разуме и во всем теле одна за другой лопались стальные изуверские оковы.

Можно-можно-можно! Можно эти губы, что чуть ли моих не жаднее, можно ее тело в моих лапах бесстыжих, можно ее вкус допьяна, можно дышать ее ароматом, можно ощущать жар между ее ног, которым она трется о мой стояк, зверски изголодавшийся. Нам все теперь можно! И стоны, не поймешь сразу: ее или мои эти, и мягкость ярких кучеряшек полными горстями, и невесомость под ногами — все это тоже можно.

— Скучал… п*здец просто… — прохрипел, дав только глоток воздуха обоим.

— Все? Все, да? — не столько спрашивала, сколько требовала моя рыжая, целуя мое лицо коротко и часто, будто метила-метила всего, чтобы ни одного места без ее следа. А я тоже тыкался, куда придется, губами, тиская ее и втираясь еще плотнее.

— Все, Лись… Все… Насовсем уже… Не забыла меня?

— Забыла… Сдался ты мне… — А сама все целует и целует, да еще и всхлипывать начала. Глаза пьяные, щеки-губы полыхают, ерзает передо мной, руками под рубашку полезла. — Только попробуй теперь… Еще хоть раз… От меня…

— Я от тебя никогда и не уходил, мелкая. Не от тебя… Но завтра уеду.

— Каверин! — с ходу перешла на рык она, дернувшись в моих объятиях. — Ты надо мной изде…

— Тш-ш-ш! — поймал я ее губы снова, успокаивая. — По работе. Всего на несколько дней! А сейчас поехали ко мне, а? Лись, я тебя хочу адски просто. Я от твоих писем обдрочился весь просто. Все ладони в мозолях, клянусь!

— Ты первый начал писать такое! Думаешь, мне легче было?

— А ты себя ласкала, м? Обо мне думала и трогала, Лись? — спросил и зашипел, потому как по ощущениям, кто яйца как в кулаке стиснул. — Су-у-у-ука-а-а-а! Ли-и-и-исссь! Помираю реально. Поехали, а?

— На чем, Каверин?

Бля, вот это я тупанул! Надо было Лаврова попросить подождать. Такси сюда черт-те сколько ехать будет. А потом еще до старого дома Камневых сколько. Все, я точно покойник.

— Твоя комната? — нагло предложил я. Корнилов с пацаном в офисе, сам видел.

— И нас опять поймает Корнилов и в этот раз точно прибьет тебя?

— Похер. Если я сейчас же не буду в тебе, то мне и так кранты!

— Не драматизируй, Каверин.

— Да я еще сильно преуменьшаю масштаб бедствия, мелкая, — пробормотал, толкнувшись между ее ног, чуть не размазывая Лиску по забору.

Она ахнула, голова ее запрокинулась, отяжелевшие вмиг веки прикрыли одурманенные глаза. Я снова принялся зацеловывать ее горло, открытое сейчас моим нападкам. Лиска же заерзала на мне, упираясь пятками в мои ягодицы и требуя новых толчков. А мне еще раз десять так — и спущу ведь в штаны. А пох*й! Лишь бы с ней.

— Нет-нет! — захныкала Лисица моя, останавливая меня, и, вывернувшись из моего захвата, съехала на ноги и схватила меня за руку. — Пошли! Только тихо, в доме Лена больная.

Для большей конспирации мы крались наверх на цыпочках, хотя всю секретность портило гневное шипение Лиски, которую я без конца лапал на ходу то за грудь, то за задницу. Потому как пройти целых два пролета, не делая этого после того, как не видел и не трогал столько времени, — миссия, бля, невыполнимая.

Ввалились в ее комнату, и Лисица моя тут же развернулась и потянула с меня рубашку, забив на треск ткани. Пойду я, чую, отсюда снова, как бомжара, в лохмотьях, да только срать мне на это.

— Убери-убери! — тихо, но свирепо зарычала моя грозная Лисица, ныряя под неподатливую ткань и наклоняясь, чтобы добраться губами до обнаженной кожи на моем животе.

— Ох, бля-я-я! — выдохнул сквозь зубы, сдернув и отшвырнув уже наверняка тряпку, а не рубашку, а она взялась за мою ширинку. — Лись… голодная моя девочка… да?

Я перехватил у нее инициативу, содрал домашнюю футболку, обнаруживая отсутствие лифчика, толкнул вниз ее пижамные штаны на резинке, так что они зависли в самом низу лобка, открывая мне почти все, но еще скрывая самое вкусное. Изловил ее жадно шарящие по мне руки и, сковав запястья одной рукой, поднял их и прижал к стене над ее же головой. Пару секунд продержался, сжирая ошалевшими от счастья зенками результаты труда своего. Моя почти обнаженная девочка, вытянутая почти в струну у стены, извивается, силясь освободиться, гневно и голодно зыркая из-под тяжелеющих от возбуждения век, хватает воздух рвано, то кривясь, то облизывая губы от нашей общей жажды, сиськи с острыми съежившимися сосками режут мне глаза, живот вздрагивает, спину то и дело гнет.

— Каверин!.. — потребовала гневно. Ну и все на этом. Хватит простых рассматриваний. Невмоготу же обоим.

Отпустил ее запястья и накрыл ладонями груди, снова нырнув в поцелуйный заплыв. Вот уж стихия, в которой тонешь, не сопротивляясь, кайфуя от потери воздуха и отсутствия опоры под ногами. Чем глубже тебя тянет, тем охотнее тонешь и без зазрения совести тянешь с собой любимую.

— Да не могу я больше! — всхлипнула Лиска и уперлась с неожиданной силой в мои плечи, принявшись толкать к своей кровати.

Я подчинился ее напору, пятясь, и плюхнулся в итоге на задницу, и тут в заднем кармане хрустнуло.

— Да ну бля же! — опомнился слишком поздно я и взбрыкнул, выуживая из заднего кармана уже приспущенных джинсов махонькую коробочку, обшитую белоснежным атласом. Само собой, раздавленную почти в лепешку. — Вот же я баран безмозглый, Лись! Увидел тебя — и опять стал только нижним мозгом думать.

— Это что, мажор? — остановилась надо мной мелкая, глядя настороженно и даже, как мне почудилось, немного тревожно, пока я вынимал, слава богу, уцелевшее кольцо из останков упаковки. — Ты это из-за слов Корнилова, что ли? Что типа без печати он нам жить вместе не даст? Так ты забей.

И она даже дернулась отступить от меня, но я резво сцапал ее за руку и затянул, преодолев легкое сопротивление, себе на колени. Поднял ее кисть между нами и стал целовать центр ладони, не давая сжать пальцы в кулак.

— Это не из-за Корнилова, Лись, — сказал ей, когда она, наконец, расслабилась и, облизнув с оттягом ее палец, стал надевать на него кольцо. — Это даже не для всего гребаного мира, чтобы показать всем, что ты моя. Это для тебя, Лись. Чтобы знала уже наверняка. И чтобы я знал, что ты все до конца осознаешь и между нами никаких непоняток больше в этом вопросе.

Надев кольцо до конца, я повернул ее руку и поцеловал еще раз, пока Лиска смотрела на меня. Именно на меня, ловя мой взгляд своим, все еще немного тревожным и неуверенным.

— Каверин, ты разве не понял, что жениться на таких, как я, — к беде, — гулко сглотнув, пробормотала она.

— Дурочка ты, Лиска. Нет таких, как ты, понимаешь? — Я не стал притягивать ее к себе, позволяя смотреть и дальше. Смотри-смотри и разгляди все, как есть, и во мне, и в нас вместе. — Ни одной такой больше во всем свете. А жениться на тебе для меня к счастью, рыжая ты моя. Да, Лись?

Она несколько раз рвано вдохнула и выдохнула, практически всхлипывая, а потом сжала-таки руку в кулак, захватывая и мои пальцы.

— Не надейся, что откажусь, — вскинув голову и гулко сглотнув, ответила моя уже невеста. Невеста. Моя! Кто бы еще понять смог бы, что в этом избитом-истасканном “моя” для меня. Сколько значения и осмысленного выбора, а не простого присвоения одной человеческий особью другой. — От тебя сама — ни за что, Антон! Ни за что!

Вот же зараза, и так ведь внутри уже расперло всего от нежности и еще кучи эмоций, а тут как контрольный в башку. Это ведь ее “люблю” мне! Да что там “люблю”! Разве от такой, как моя одинокая Лисица, все уместишь в одном слове? Это ее добровольный отказ от вечного одиночества. Ради меня. Не импульс, это так же осмысленно, как и у меня. И я в рожу плюну тому, кто посмеет утверждать, что для нее это просто. Ведь отказаться от одиночества так естественно для любого человека, ага. Не. Для. Нее! Это важнее всех клятв и печатей в любых документах. Она передает ответственность за безопасность своей души мне, отказываясь от прежнего одиночного плаванья, вот что это. Мало кто поймет, но я-то понимаю.

— Вот и охрененно, — засмеялся, а точнее уж, закаркал из-за сжавшегося спазмом горла я, смещаясь и валясь на спину, увлекая ее на себя. — И я тебе никогда не дам отказаться от себя. Не отвяжешься от меня веки вечные, Лиска моя. Я ведь тот еще эгоист. Что я люблю, то мое навсегда.

— Это мы еще посмотрим, кто чей! — дерзко ухмыльнувшись, мелкая села, сдвинулась и уставилась на мою полурасстегнутую ширинку. Один ее взгляд, и меня тут же прошило похотью от паха до макушки, выгибая в спине. Твой, твой, мелкая. Владей! Ты владей мной, а я нас сберегу.

Эпилог

Два месяца спустя

Антон

— Ты надолго улетаешь? — покосился я на пару больших чемоданов, что как раз ставил водитель матери на ленту досмотра. Следом туда же и две спортивные сумки. Свои сто процентов. И блин, мне стоит перестать называть его просто водителем. Теперь его следует величать близким другом матери. И звать по имени.

— Не знаю, сынок, — пожала она плечами легкомысленно, с улыбкой глядя туда же, куда и я, — на этого своего близкого друга. Романа, бля. Не… Без “бля”. Просто Романа. — Сколько душа попросит.

— Ох… Удивительно, — не удержался я.

Моя мама, и “душа попросит”. И улыбка эта. Вот такая. И развод внезапный спустя двадцать пять лет брака. И отъезд. И никакой тайны из их с Романом связи. Говорю же — ох*еть!

— Осуждаешь? — глянула мама мне в лицо с легкой тревогой.

— Что? Не-е-ет! Да я только… — Ну, сказать “за”, когда твои родители развелись, это как-то… стремно все же. Даже если давно любви не было, даже если жили они вот так, порознь, даже если уже большой все понимающий мальчик и сам почти женат. — В смысле, я считаю, что так правильно. Если тебе так лучше, то все правильно. Просто мне до сих пор как-то… странно, что ли. Ну… и как бы вину какую-то ощущаю.

— Антош, — мама повернулась ко мне и обхватила лицо ладонями. Смущающе, надо сказать, учитывая, что у нас в семье всякие нежности подобные прежде отсутствовали. — Вина — это неправильное чувство, хотя все дело действительно в тебе.

— В смысле?

— Я ведь сначала очень злилась. Ты и твоя… Лиза, вы ведь просто взяли и порушили все планы нам с твоим отцом. Причем безвозвратно. Никак этого не одолеть. А потом я думала-думала и постепенно осознавала, что от этого не хуже никому. Никому не хуже от того, что больше нет этих самых планов, произрастающих из них перспектив и все прочего. А еще что давным-давно, кроме этих планов, то одних, то других, у нас с твоим отцом общего-то и нет. А тогда зачем? Зачем я так живу? Разве у меня будет еще одна жизнь? — она отпустила мое лицо и перевела заблестевший от слез взгляд снова на Романа, что, глядя на нас, обеспокоенно нахмурился и затоптался на месте, явно готовый броситься и спасать от плохого меня свою королеву. — Ну и вот.

— Ну раз “вот”, то и дай бог, — пожал я плечами и кивнул-таки переживавшему мужику. — Лишь бы тебе хорошо. И не пропадай уж совсем, мам.

— Да куда же я теперь пропаду, сынок. Вы только делать меня бабушкой сильно не торопитесь. — Она обняла меня в последний раз, и на этот раз я не смутился. Я втихаря за ее спиной скорчил страшную рожу Роману, беззвучно, но преувеличенно отчетливо прошептав “не дай бог, сука!”, на что он только ухмыльнулся. Мама легко махнула мне рукой и пошла к нему, и тут уж последовала демонстративная акция от наглого засранца. Внаглую, прямо-таки по-хозяйски, обнял ее за талию и повел по проходу к стойке регистрации. Ну-ну, смотри у меня, накосячь только, будешь тогда до конца жизни по заграницам прятаться, клянусь.

— Эх, что-то я чем дальше, тем больше становлюсь похож на Камнева и остальных этих пещерных мужиков из “Ориона”. Ну оно ведь с кем поведешься, как говорится. И главное, что мою Лисицу все устраивает. И пойду-ка я к ней, пожалуй. Как раз должен застать еще тепленькой в постели в этот ранний утренний час. Уходил — вдул, и вернусь — вдую. Эх, жизнь-то кайф!

Полгода спустя

Лиза

— А может ну его нах? — прошептала я себе практически под нос и прикусила до боли губу, глядя на надпись синим по белому глухому забору, гласящую, что там, за ним находится исправительное учреждение такое-то.

Посмотрела вправо — такой же глухой забор с бесконечными витками колючей проволоки по верху, влево — такая же байда. Сзади пиликнула сигналка тачки, которую заблокировал мой мажор, и на мои плечи легла его рука. Привычно так уже, по-свойски, прижимая меня к нему боком тоже уже идеально отработанным нами этими месяцами образом. Мое плечо входит как раз ему под мышку, вроде бы сковывая, но и давая опору, так необходимую сейчас. На самом деле необходимую всегда.

— Лись? — заглянул Антон мне в лицо. — Только скажи, и мы забьем. И домой.

— Не… давай пойдем, — качнула я головой и вздохнула. — Я должна… — он резко вдохнул, и я знаю, что скажет, поэтому быстро добавила: — Себе, родной.

И да, говорить ему все эти нежные слова мне уже тоже легко. А как же поначалу ломало, у-у-у-у-у! И от него слышать все эти уси-пуси первое время щекотало по нервам, аж подергивало моментами. Но прошло, попустило, и даже сама не поняла, как однажды прошептала Антону, целуя его спящего ранним утром, свое первое “малы-ы-ы-ыш”. За что тут же была нежно и обстоятельно отлюблена мигом проснувшимся Кавериным.

— Антон Вячеславович? — на проходной колонии нас встречал сам ее начальник. — А это, как я понимаю, ваша супруга? Ждем вас.

— Супруга. До сих пор мне как-то непривычно это. Уж во мне-то визит в ЗАГС тут же разбередил кучу говенных воспоминаний. Но в этом Каверин уперся намертво — должны пожениться до начала занятий в сентябре, и хоть тресни. Балда, будто печать в паспорте и демонстрация кольца удержит всяких любителей поволочиться от приставаний. Вот присовокупленное к кольцу мое простое и незатейливое “на х*й пошел” удерживало.

Нас никто не досматривал. Ну еще бы, мы же сюда не как простые смертные на короткую свиданку с заключенной пришли, а по звонку очень-очень крутых чинов и совсем не официально.

Все вокруг серое и грязно-зеленое, щербатая рыжая плитка на полу, лязгающие прямиком по моим нервам запоры на дверях, решетки повсюду. Я рвано вдохнула перед очередной дверью с окошком, Антон обнял крепче. Решившись, шагнула за начальником в комнату и осмотрелась.

— Закончите или что-то пойдет не так — просто постучите. Охрана сразу за дверью, — сказал он и отступил, освобождая мне обзор. И я ее увидела. Но не узнала. Не сразу.

Так и стояла, моргая и недоуменно шаря по лицу практически старухи, застывшей у стола. Глубокие морщины, оплывшее лицо, седые короткие волосы вместо прежних великолепных длинных светлых, что она умела укладывать вокруг головы как корону. Я даже когда-то в раннем детстве была уверена, что моя мама — королева. Самая красивая, добрая.

— Лидка, ты, что ли? — сильно щурясь, спросила, наконец, сильно располневшая незнакомка у меня. — Вот это да! А я-то думаю, кто бы ко мне мог…

Ее лицо внезапно скривилось, губы задрожали, и она пошла ко мне, раскрыв руки с надрывным “доченька-а-а-а!” А я совершенно инстинктивно подалась назад, и тут же Антон молча выставил перед нами растопыренную ладонь, останавливая мою мать. Она застыла и как-то очень цепко глянула на Каверина, потом скользнула взглядом по нашим рукам с кольцами и ухмыльнулась. Так, что мне мигом заплохело. Как будто одной этой усмешкой она что-то умудрилась изгадить.

— Здравствуй! — назвать ее мамой мой язык не повернулся. Напрасно мы пришли.

— Здравствуй, здравствуй, доченька, — перешла с вытья на довольный тон мать, продолжая шарить по нам глазами, и я знала, что происходит в ее голове — тщательная оценка каждой детали нашей одежды и аксессуаров. — А это, стало быть, зятек мой.

— Это — мой любимый муж. Мой! Любимый! А тебе он никто! — Крепкое пожатие ладони Антона на моем плече остановило, и я осознала, что последнее выкрикнула. — Я пришла сказать тебе, что не хочу тебя в нашей жизни никогда.

— Вот ты как с родной то матерью… — начала она ядовито и ощерилась мерзко. — Я тебя кормила-поила, растила, жизни учила, а теперь мать гниет в тюрьме и не нужна тебе?

— Ты была гнилой всегда! И этой гнили мне в жизни не надо. Передачи присылать тебе буду регулярно, но знать о тебе ничего не хочу. И в глаза скажу — все, чему ты меня учила, что внушала — дерьмо! Твое дерьмо. В моей жизни этого нет и не будет.

— А ты не зарекайся, доченька, не зарекайся, — и снова так со значением зыркнула на Антона.

Я слушать ее больше не хотела. Я шла сюда сказать ей и сказала. Крепко схватив молчавшего все это время Антона за руку, я потянула его к двери. Хлопнула по ней ладонью, гаркнув: “Мы закончили!” Но мой муж притормозил, обернувшись к… осужденной Царьковой.

— Ты слышала мою жену, тварь, — тихо процедил он. — Только потому что ты уже сидишь, ты живешь. А выйдешь — беги и прячься. Не дай бог к ней решишь приблизиться… Сдохнешь, как твой подельник.

Железная дверь распахнулась, выпуская нас, и с грохотом захлопнулась, отрезая от моего прошлого. Все. Это все. И я Антона не спрошу. О Феликсе. Потому что мне плевать на этого ублюдка. Туда ему и дорога. Я не спрошу, только буду благодарна моему мужу еще в миллион раз больше. За все.

Четыре с половиной года спустя

Антон

— Какого черта это так долго? — грохотал отец на весь приемный покой, расхаживая от стены к стене. — Они соображают тут, с кем дело имеют?

— Слава, будь ты хоть сто раз важной шишкой, а наша внучка не сможет родиться раньше, чем это положено природой, — у мамы был свой способ справляться с нервозностью. Она старательно читала какой-то замусоленный журнал, сидя у окна. Вверх ногами. — Поэтому прекрати метаться и шуметь. Здесь работают профи, и они знают, что делают.

— Да что они там знают! Я же говорил, что нужно Лизу везти в Германию рожать? Говорил! А вы все уперлись! — и не подумал он уняться. — Ишь ты, лучший роддом области! Три часа уже! Три часа! Еще и молчат все! Партизаны чертовы!

— Славик, роды могут длиться и гораздо дольше. Вон с Антошей я двенадцать часов промучилась, — наигранно невозмутимо парировала будущая бабушка. — И что-то я не помню, чтобы ты так нервничал.

— Да откуда тебе знать, Аня! И спасибо, конечно, успокоила парня! — он ткнул пальцем в меня. — Двенадцать часов! Это же рехнуться можно.

Они так и препирались, не уставая, похоже, нисколько. А я… я ждал. Мой нервяк перешел в тихую форму. Острая и бурная была ночью, когда Лиза разбудила меня, нежно поглаживая по лицу, и с благостной такой улыбочкой сообщила, что у нее воды отошли. Я моргнул несколько раз, постигая смысл сказанного, а потом рванул с кровати, чудом не впоровшись в стену спросонья. Метался по дому, как полоумный, хватая то одно, то другое, пока моя мелкая не остановила меня, вручив штаны, и кивнула на остальные шмотки на стуле.

— Сумку бери и поехали, — велела, когда я таки справился с самостоятельным одеванием трясущимися руками. — Может, лучше такси вызовем? Ты немного не в форме вроде.

— Иа-а-а?! Это не я тут рожаю!

— Еще нет. Я засекала время между схватками, как на курсах учили. Помнишь?

— Да ни хрена я…

Какие курсы? Я рехнусь сейчас! И это я был тем взрослым, мать его, мужиком, что должен был ее поддерживать и успокаивать? Да я обосраться готов был, стоило ей в машине прикрыть глаза и застонать.

— Лись-Лись-Лись, ты только не смей… Не вздумай, поняла? — Чего несу вообще?

— Все будет хорошо, Антош, — сжала она мою ладонь. Чуть сильнее, чем нужно для успокоения, явно пряча свое истинное состояние. И вот это вот меня отрезвило. Да что я на хрен за истеричка-развалюха? Это ей сейчас и больно, и трудно, и страшно, а она меня успокаивает. Внутри воцарилась тишина, будто кто-то поставил меня на паузу ровно с той секунды, как я сдал свою девочку на руки врачам. Подпер собой стену и закрыл рот, да и сознание тоже, не позволяя в него прорваться ничему. Все, что я хочу услышать, — это то, что моя дочь родилась, а жена в порядке.

Первым примчался отец, конечно, же без моего звонка. Зачем? Он же сто процентов знал больше подробностей протекания Лизкиной беременности, чем я. Хотя ни разу к нам не полез, кроме вопроса с местом родов, за что ему спасибо. И за то, что продавливать не стал. Хотя хотел аж до зубовного скрежета — я видел. Потом маму Роман привез. Вот так и ждем. А за окном светает.

Дверь приемного скрипнула, и в помещении появился Корнилов.

— Могли бы и раньше позвонить, — пробурчал он, не здороваясь, и подпер стену рядом со мной. — Новости есть?

Я мотнул башкой. Стоим. Ждем.

— Так, товарищи родственники, кто тут будет ожидающий Каверин…

— Я!.. — общий хор заглушил голос медсестры, но не смутил ее. Видать, такое ей не в новинку.

— Значит так, у вас девочка, три четыреста, пятьдесят один сантиметр, задышала сама, горластая, как маманя прям, ага, наслушались. Роженица жива-здорова, без разрывов даже и отдыхает, чего и вам советую! Часы посещений с восьми до двадцати, список разрешенных продуктов вон на стенке. Поздравляю!

И захлопнула перед нами дверь, прежде чем кто-то успел что-нибудь сказать.

— Да-а-а-а-а-а! — заорал я, запрокинув голову к потолку.

— Тьфу ты, сын! Я с тобой точно инфаркт заработаю! — потер грудь кулаком отец и тут же присел на своего любимого конька. — Так, а давайте теперь сразу, когда все в сборе, поговорим о перспективах нашей внучки. Как назовем, где будем учить…

Но я не стал их слушать. Походя обнял Корнилова, маму, хлопнул по плечу отца да и пошел на воздух.

Мои девочки. У меня теперь две моих родных девочки. Лись, я тебя так люблю!

Конец

Конец