Одинокая лисица для мажора Чередий Галина

Глава 19.2

А у меня для нее был все тот же ответ, как тогда в клубе. Хоть как! Хоть, бля просто дыши на него и вот так и дальше смотри. Но выдавил из себя совсем другое. Важное.

— Это не ты — мне, я — тебе, Лись?

— Какая разница? — прищурилась она и, издеваясь над моей выдержкой, потерлась носом об основание ствола, но я отшатнулся. Наклонился к ее лицу, загреб яркие кудряшки в кулак, вынуждая глаз не отводить.

– “Дашь на дашь” мне и на х*й не надо, поняла? — и поцеловал жестко, до обоюдной боли, до вкуса соли и железа, давясь внезапным гневом сам и наказывая за это и ее. И остановился, только когда дышать стало нечем. — Если так — я обойдусь, мелкая.

— Дебил ты, Каверин! — хватая жадно воздух, зло рыкнула Лиска и схватила меня за руку, которой я потянулся спрятать член, а второй крепко так, прям-таки по-хозяйски обхватила его и повторила с нажимом: — Скажи как! Я хочу!

Я как по башке кирпичом словил. Поплыло все мигом, колени резиновые стали, и яйца поджались, еще чуть — и быть фонтану. Та степень кайфа от одних только слов, взгляда ее, решимости, что это почти боль. Держать в себе такое не вариант. Порвет к херам, и собирать будет нечего.

— Хоть как, мелкая! — прохрипел, сгибаясь над ней и упираясь ладонью в столешницу. — Делай что хочешь.

Потому что самого факта, что ты хочешь, сама, мне выше крыши.

Лиска лизнула мокрую головку, заставив меня со свистом выдохнуть.

— Соленый и чуть язык щиплет. Но ничего так вкус, — одобрила она, а я нервно хохотнул, хотя звук напоминал, скорее уж, предсмертное удушье. Потому что помирал. Но торопить ее — ни за что. Сама, пусть все сама.

— Обоих пробуешь, мелкая.

— Так это я, значит, ничего на вкус? — сверкнула она глазами ехидно и лизнула еще раз, теперь без скромности, с оттягом по всей длине.

— Ох… су-у-ука-а-а-а! Ты ох*итель… а-а-а-а-а-а!

Она втянула меня в рот, и я захлопнул пасть, едва не откусив свой язык болтливый, и с того момента только и мог, что издавать нечто нечленораздельное. Мычать от обволакивающей, кажется, не член, а мой разум, жаркой тесноты, шипеть, когда она по неопытности цепляла меня зубами, добавляя только остроты происходящему, и хрипеть, закусив до крови кулак, когда подошло к самому краю, потому как на самом деле хотелось орать дурниной. Лиска наблюдала за мной, часто моргая от выступивших слез, явно сначала отслеживала мою реакцию, удерживая этим и меня от полного ухода в отрыв. Но вскоре ее взгляд расфокусировался, стал снова пьяным и она застонала, ловя свою первую волну этого нового кайфа — когда тебя прет от того, что хорошо твоему партнеру. И вот этой волной меня и снесло. И нет, я не был хорошим парнем, что предоставляет девушке выбор или хоть предупреждает. Я конченый эгоист, и мне было нужно, чтобы она приняла меня всего. И она приняла. Все до последней капли. И не остановилась до тех пор, пока я не взмолился сам об этом, потому что размотало и так-то по-жесткому, извилин не соберешь, и от каждого нового ее касания в адски чувствительных сейчас местах шарашило все новыми остро-болезненными разрядами. Так и сердце встанет к такой-то матери!

Я хотел поднять ее с колен, но вместо этого сам стек к ней и завалился на пол, увлекая и Лиску за собой и укладывая сверху.

— Тут кровать есть, — хмыкнула она.

— Погоди чуток. Подох я весь, — ответил ей, подтянул повыше и поцеловал соленые распухшие губы.

— Так уж и подох. А то я не чувствовала, как ты мне в спину стояком ночью после одного раза упирался.

— Раз разу рознь, — ловил я ее губы снова и снова. — Ушатала меня бедного и довольна. Довольна хоть?

Хотел ли я на самом деле спросить, первый ли это у нее минет? Чуйка подсказывала, что да, хотя и услышать подтверждение подпекало. Ну вот такая натура, видно, мужицкая: кайфануть вдогонку к охеренному оргазму еще и от осознания, что ты первый тут вбил свой долбаный столбик с флагом. Но, так как я внезапно стал взрослеть не пойми с чего и умнеть вроде как, то ни черта не сунулся на эту опасную территорию. Не хрен в моей рыжей опять дурные мысли будить про мой прежний опыт, гори он теперь синим пламенем. Не было ничего, да-да. У нее не было, и у меня не было, на том и стоять будем и с этого же все и начнем для нас.

— Это было странно, особенно в конце.

— Из странного было только то, что я выжил и мне оргазмом черепушку не пробило. — Я собрал силы и поднял-таки голову, ловя ее задумчивый взгляд. — Но ты не ответила.

— Мне понравилось смотреть на тебя… и чувствовать, что тебе хорошо. Но это странно.

Она прикусила губу, похоже уходя в себя и не замечая моих усилий удержать визуальный контакт, и сползла с меня.

Так… и где я лажанул?

Глава 20. 1

Вкус, который только что нравился и будоражил что-то на неизведанном раньше уровне, вдруг стал казаться отвратительным. Но куда как отвратительней было все в моей башке. Я вскочила с пола и приложилась к носику чайника с еще очень теплой, едва ли не горячей водой и напилась, а потом набрала полный рот и, выполоскав его, пошла и сплюнула в слив душевой зоны, все это время стараясь игнорировать пристальный взгляд тоже поднявшегося Каверина. Мне почудилось, что стоит ему глянуть в мои глаза, и он увидит там, как в долбаном телевизоре с высокой четкостью, все те мерзотные картинки из моего прошлого. Услышит, что говорила моя мать как раз о том, что и случилось между нами несколько минут назад. Точнее, что я сделала для него. В реальности. Сделала, а не пересказала с чужих слов, полных отвращения, презрения, злорадного превосходства. Я сделала для него то, в принуждении к чему обвиняла других мужчин, давясь лживыми слезами и словами. И пока это между мной и Антоном происходило, ни единая мысль о схожести не коснулась даже разума, но вот после того, как он спросил… Мне реально подурнело. Кто я? Кто я, после того, что осознала и признала вслух, что мне понравилось. Все. Если верить словам матери, то лохушка дешевая и давалка беспонтовая. Одна их тех шалав конченых, что позволяют себя иметь мужикам за просто так, да еще и кайфуют от этого. Она таких баб ненавидела буквально люто, считая, что из-за таких дешевок мужики и не ценят других женщин. Не ценят в ее представлении — это не понимают, что иметь красивую женщину — очень дорогое удовольствие и большое снисхождение со стороны этой самой красавицы. За которое нужно платить-платить и даже в итоге расплачиваться. Правильно, а как же будут ценить, если потрахаться можно найти и на халяву. Но знаешь что, мама? Пошла ты! Я отказалась быть такой, как ты, еще тогда, когда сбежала. И я отказываюсь принимать твои сраные взгляды на секс. Мне понравилось все, что делал со мной Антон. Мне понравилось видеть и понимать, что я доставляю ему удовольствие. Я после этого дешевка и шалава, что готова давать безотказно, только чтобы кайфануть еще разок так же? Ну и похрен! Сама я разберусь, что и как с этим сексом и ощущениями от него.

Отыскав глазами алюминевый тазик литра на три, я слила в него оставшуюся воду из чайника и принялась мыть чашки и тарелки, стараясь действием изгнать из разума материнский голос, что продолжал презрительно нашептывать, невзирая на то, что я мысленно ее решительно посылала. Да еще Каверин продолжал на меня пялиться, я это спиной чувствовала, и оборачиваться не надо. Стоит, молчит и смотрит.

— Лись, какого хрена, а? — наконец подал он голос, подойдя ближе. — Что я сказал или сделал?

— В смысле? — не поднимая глаз, спросила его, наподдав в голос беззаботности. Вышло паршиво, потому как нервно-визгливо как-то. — Нормально же все, сказала уже.

Его ладонь внезапно легла на мои кисти с тряпкой, и только в этот момент я осознала, что руки у меня тряслись, как у паралитички. Я заморгала изумленно, одновременно силясь изгнать из глаз подступившие слезы. Да что это еще за на хрен?

Антон забрал тряпку, кинул ее в воду и, взяв со стола полотенце, принялся вытирать мне руки. Медленно, начиная с пальцев и до запястий, мягко при этом массируя.

— Что было, Лись? Кто-то заставлял? — спросил он, и я вздрогнула, потому как эти его прикосновения меня в подобие транса какого-то погрузили, что ли.

— Что? Ты об… — я машинально коснулась пальцами нижней губы, — об этом? Нет! Ничего такого не было!

Я попыталась снова отвернуться, но он удержал меня.

— Но что-то было же. Говори! — теперь он уже приказывал, и я, само собой, тут же вспыхнула.

— Да с какой, блин, стати? И что рассказывать? Я же сказала уже тебе все!

— Ни хрена ты мне не сказала! — тоже напрягся Антон. — Ты мне о себе вообще ничего не говоришь.

— А чего ты так завелся-то? Внезапно дошло, что целовался с девкой, что до тебя члены сосать, может, пробовала? Так не бзди, не было такого, я до тебя нецелованной еще даже ходила.

— А то я, бля, и сам этого не понял, балбесина. И срать бы мне было, что ты там по доброй воле в жизни пробовала, я о другом спрашиваю.

— А-а-а, ну конечно срать! Ты-то до меня других баб напробовался от души, да? Ну и как я…

— Кончай это! — Каверин заткнул меня, попросту зажав рот ладонью. — Не пытайся сбить меня на вот эту вот фигню с ревностью и соскочить с ответа. В чем наша проблема, Лись? Я же помню, что тебя после зажиманий в клубе тоже нахлобучило от чего-то. Что это?

— Да что ты ко мне… — начала, как только Антон убрал руку, и он тут же опять заткнул. Попыталась вырваться, но он мигом скрутил, вжав спиной в свою грудь.

— Так, вдох-выдох, мелкая. И еще разочек, — чуть нараспев произнес он мне на ухо. — Успокаиваемся и объясняем все понятненько для недогоняющего меня. Угомонилась? Все, давай.

Ну что, блин, я могу ему сказать? И почему вообще должна что-то говорить? И если расскажу действительно все, его самого-то не вывернет от осознания, с какой дрянью соприкоснулся?

— Я… — нахмурилась так, что между бровями даже запекло, — не могу понять. Себя.

— Ага-а-а. Давай понимать вместе.

Он мягко, но уверенно подтолкнул меня к койке, уселся сам и затянул меня к себе на колени. А я решила не сопротивляться.

— Хм… А давай! — согласилась на его предложение, умостившись поудобнее и положив гудящую голову ему на плечо. Уютно ведь. — Ты же опытный у нас в этом деле.

— То есть дело все же в сексе?

— То есть дело в отношении к нему. Точнее уж — от него. Вот скажи мне, Каверин, тебе часто попадались девушки, что ловили кайф от минета?

— Вопрос с подвохом, Лись? — Я качнула головой, отрицая. — Честно? Ладно. Тогда мой ответ — нечасто.

Вот как. А по его же собственным заявлениям, абы с кем он не встречался, потому как агрегат свой нашел не на помойке.

— Ясно, — вздохнула я. То есть я именно та, кем моя мать считала подобного сорта девиц. Ну и ладно.

— Хорошо бы и мне стало ясно, потому как кажется, что все стало еще хреновей, — попытался Антон заглянуть мне в глаза, но я прикрыла веки. — Слушай, вот мне серпом по одному месту про своих бывших говорить с тобой, потому как понимаю, что себе же подляну могу сделать. Но тут такое дело, Лись… Тебе, возможно, стоит понять кое-что обо мне. Я обычно же встречался с девушками, ну, скажем так, особого склада характера.

— Это как?

— Это… ну, знаешь, те самые особи женского пола, что чуть не с рождения знают себе цену.

Я аж замерла, услышав одно из любимых маминых выражений.

Глава 20. 2

— Судя по твоему тону, это как-то плохо, — нахмурилась я, не понимая. — Или это ты с сарказмом и речь ведешь о шлюхах?

— Мелкая, а тебе не кажется, что любой человек, определивший для себя свою же цену, и есть шлюха. И не важно, какого размера эта цена и в чем выражается — деньгах или дорогих подарках.

— Погоди, по-твоему выходит, что любая женщина, принявшая у мужчины подарок, уже шлюха. А как же в семьях? Если мужик содержит жену, то она сразу продажная, по-твоему?

— Не путай мягкое с вонючим, Лись. Во-первых, уж поверь, семья семье рознь и есть такие, где все как раз и держится на бабках и только на них, так что сама понимаешь. Во-вторых, принять подарок — это одно, а вести в голове учет этим подаркам, отсчитывая объем их и стоимость до той критической массы, как уже можно ноги раздвинуть или тот же минет сделать — это абсолютно разные вещи. А уж то, что только сделала для меня ты, — это вообще и рядом не стояло. Но что ты еще и сама от этого кайфанула… — Каверин резко вдохнул, так что меня на его груди подкинуло и так же резко выдохнул, поерзав подо мной. — Это отвал башки реально. Понятно стало?

— Не совсем. Скажи, если, по твоим словам, с теми, кто сам кайфует от этого, все лучше, то зачем же ты встречался с девушками, кому это не нравилось?

— Э-э-эм-м… ну, знаешь ли, вопросы у тебя… — мажор мой нервно хохотнул. — Вот чую, что нарвусь ведь, но раз пошла такая пьянка… Лись, секс в любом его проявлении, кроме насилия, — это хорошо. Плюс мы, парни, к этому относимся попроще и особенно по молодости. Любой секс лучше, чем его отсутствие. И к тому же я сразу тебе признался, что хорошим мальчиком никогда не был. Да и, собственно… похрен мне было до сих пор, мелкая. Это уже какая-то на автомате херня, понимаешь? Если есть возможность, то чего нет-то? Все какой-то движ и жизнь. — От этой его фразы у меня отчего-то больно, чуть не до тошноты, потянуло от сердца к желудку. — Да и когда сравнить не с чем, то разница в глаза не колет.

Появилась у меня крамольная мыслишка спросить его, а как было с Роксаной, если у него были к ней чувства. Но стало дико стыдно, что даже подумала о таком. И немного припекло еще внутри. Ревность это, я уже понимаю. Блин, сколько этих самых чертовых чувств разом и все во мне одной! Как бы не порваться.

— То есть, по-твоему, получается, моя реакция на минет — это хорошо, и ничего в этом неправильно нет? — решила я подытожить и прекратить себе голову ломать.

— Лись, твоя реакция на меня — вот что хорошо, и это охренеть как правильно, — он перемежал слова касаниями губ к моему виску и скуле. — Самая правильная штука, что со мной за жизнь случалась и еще будет случаться, надеюсь. А теперь поведай-ка ты мне, кто тебе всякую хрень в голову вложил, раз тебя второй раз уже подорвало так? И сколько там еще чего такого, на чем я имею шансы опять подорваться.

Мое сердце замолотило вдруг, а во рту высохло. Рвануть с места, бежать — вот моя извечная первая реакция. Но потом… А я могла бы ему рассказать? Всю гадкую правду до самого гнилого донца? Ему первому за эти годы. Разве это правильно, что после того, как он мне жизнь спас и дал столько всего нового и хорошего, я отплачу ему водопадом дерьма из моего нутра? И что потом? Всему конец, и станет смотреть на меня, как на мерзкую жабу или, скорее уж, подлую змею. Хотя… Эй, Ржавчина, а ты что, внезапно позволила себе подумать о каком-то продолжении? Сдурела? С самого же начала все знала четко и без липко-розовых иллюзий. У него невеста из богатого и влиятельного семейства, а ты… даже не долбаная Золушка, мать ее. Эта дура трудолюбивая была хотя бы хорошей. Чистой. А я — изгвазданная в дерьме до самой души тварь, что обрекала людей на страдания и смерть. Хочет знать он все обо мне? Ну ладно, пусть знает. Все равно тут уже считанные часы остались. Оно так и к лучшему.

— Пусти, — высвободилась я из его рук и пересела на кровать. Отодвинулась еще подальше, сглотнула, справляясь с тихой паникой, и начала:

— Я тебе соврала про то, что у меня не было семьи. Была. Мать. И мы с ней и ее подельниками обманывали, грабили и убивали людей. Мужчин.

Глава 21. 1

Я думал, что готов к любому дерьму, что может оказаться в прошлом Лиски. Считал, что виртуозно поставил защитный блок, готовясь как к удару в драке. Что меня не перешибешь ничем и я останусь собранным и готовым к самому главному: что бы там с ней кто ни сделал или чего бы ни навнушал, я с этим справлюсь и смогу найти слова, чтобы свести на нет весь причиненный вред. Но вот услышав ее первые слова, только и мог, что сидеть и таращиться, тупо моргая, как если бы словил хорошим таким камнем по черепушке.

Убивали людей.

Сбросила на меня эту разрывную бомбу и замолчала, цепко всматриваясь в мое лицо. Что она видит там? Полное охренение, скорее всего, потому что именно его я и чувствую и даже на натягивание “все норм” маски пока сил нет. А Лиска рвано кивнула каким-то своим мыслям или выводам и дернулась отвернуться. Видимо посчитав, что на этом все. Большего мне не потянуть.

— Нет! — рявкнул я и остановил ее движение, жестко схватив за запястье. — Рассказывай все!

— А надо ли? — с горечью усмехнулась она. Да, точно решила, что слабоват я для большего. А я и правда слабоват. Но не тогда, когда это связано как-то с ней. Похрен уже почему. Да, в первый момент я поймал столбняк от услышанного, потому как показалось, что это разнесло в пыль ту защиту, к которой я изготовился. Потому что вроде как в ней нет необходимости. Но пары секунд прояснения и взгляда на нее такую, как сейчас, хватило для понимания: не-а, не поменялось ничего. Передо мной все та же моя Лиска, которая, всем нутром чую, нуждается в защите. Нуждается во мне, хотя хрен признает это.

— Надо.

— Любопытно узнать подробности? — дернула она головой, упрямо выпячивая острый подбородок, пытаясь выглядеть вызывающе. А я твой вызов не принимаю, мелкая. Ты мне не враг и не соперник, ты просто моя.

— Просто говори, — процедил сквозь зубы. Мне не любопытно, Лись, мне это жизненно необходимо. Не потому, что способно поменять мое восприятие тебя. Или отношение к тебе. Тут уже, походу, диагноз у меня, причем окончательный. Мне знать это нужно, чтобы понимать уже с кристальной четкостью, от чего тебя защитить, откуда в тебя, а значит, в нас прилететь может. Видеть реальную опасность, а не свои об этом придумки.

— Ну, просто — так просто, — встряхнула рыжей гривой моя девочка и уставилась на свои колени, начав говорить торопливо: — Моя мать — очень красивая женщина. Очень. А еще у нее какая-то супер-бля-способность — женить на себе мужиков в кратчайшие сроки. Представляешь, нормальные бабы годами замуж выйти не могут, даже одинокие, а моя — уникум. Не девочка-припевочка уже, да и с прицепом, — она ткнула себя в грудь, — и за месяц-полтора умудрялась мужиков довести до ЗАГСа. Задуряла им бошки как-то, вообще дураками, в упор ничего не видящими, становились.

Вот тут сразу верю. Ты вон унаследовала от нее и красоту, и способность мозги туманить с ходу. Только рассмотрел — и вшторило. Вперся в тебя по самые не балуйся, и ни капли это не испугало ни сразу, ни теперь. Хер ли рефлексировать, я же не девка в ПМСе. Влип. Понял. Принял. Живем дальше.

— Состоятельных мужиков, не абы каких, само собой, — меж тем продолжила свой рассказ моя рыжая мозговая и сердечная западня. — Ну не таких, конечно, как твои родоки и этой невесты твоей, судя по той сумме, что уркаганы за вас запросили. Так, местечковых бизнесменов приподнявшихся прихватывала. Дядька Феликс, ее главный подельник, говорил, что на сильно жирный кусок рот разевать нечего — больше риска без зубов тогда остаться. Лесопилка там своя или металлобаза, а с ними и особнячок или квартира хорошая, пара машин и накопления в кэше. Есть что взять, а внимания особого не привлечем, потому как кому он там сдался…

— К главному давай, — велел я. Чую, что она уже начала жалеть — вот и в глаза не смотрит, и эти отступления неважные.

Лиска головой странно дернула, будто шея у нее затекла, но глазами со мной так и не встретилась.

— А главное в том, что вскоре после свадьбы обнаруживалось, что каждый из ее мужей на самом деле растлитель малолетних, а конкретно меня. — Ее рот искривился в брезгливой гримасе, а плечи передернулись. — А растлителей, Каверин, надо сажать в тюрьму. Что она успешно и делала с моей непосредственной помощью.

— Они тебя… — каркнул я, напрягая вмиг пересохшее горло. От одного только краткого, как вспышка петарды, видения зареванной, насмерть испуганной маленькой рыжей девочки с белой нежнейшей кожей и нависающей над ней тварью поганой в человеческом обличии у меня разум помутился и кулаки сжались до хруста.

— Нет! — выкрикнула Лиска хрипло, вскинув наконец на меня глаза. Покрасневшие, блестящие от сдерживаемых слез. — Никто и никогда. Ни разу никто меня и пальцем не трогал! А я помогла их обобрать и троих даже убить, понятно? Не своими руками, нет, и слов хватило. Моих “правдивых” и очень, мать их, реалистичных показаний с описаниями. Как они трогали меня. Как заставляли трогать себя. Дрочить им, члены сосать. Как они кончали на меня. А уж маманя заботилась о том, чтобы на белье находили сперму. И все — поехал очередной новый “папа” в изолятор. Прямиком в пресс-хату, знаешь такие есть? После одной ночи в ней с толпой прожженных и послушных приказам местного начальства зеков во всем сознаются. Любой грех на себя берут, лишь бы туда не вернули. Все документы не глядя подписывают. Ну или вздергиваются. А нам хоть так, хоть эдак — все подходило. Все имущество распродавали по-быстрому, чтобы даже родня, если была, и пырхнуться не успела, и адьес! Валили из города, меняли доки и вперед на охоту за новой жертвой.

Она смотрела на меня зло, как в ожидании приговора, который непременно должен быть едва ли не смертным. Потому что именно такой она и вынесла себе сама. Причем давно. И жила с этим. Один на один, все в себе. Откуда знаю, что никому и никогда? Знаю, и все.

— Сюда иди, — протянул я ей руку.

Ожидаемо дернулась, вжавшись спиной в стенку вагончика. Поздно сдавать назад, Лись. Я тебе вернуться в твое одиночество больше не дам. Моя ты уже, смирись. И теперь хоть в говне, хоть в шоколаде, но вдвоем мы.

— Не противно тебе теперь, а, Каверин?

Я отвечать не стал, взял за запястье и потянул к себе. Мягко, но настойчиво, преодолев недолгую волну ее сопротивления. Когда сдалась, опрокинулся на койку, укладывая ее на себя.

— Сколько тебе было лет, когда это случилось в первый раз?

Она засопела, очевидно испытав очередной приступ проявить свою кусачесть. Но я стал успокаивающе разминать напрягшиеся мышцы на ее шее, и она сдалась, выдохнув мне в грудь:

— Шесть.

ДОРОГИЕ МОИ! СЕГОДНЯ СТАРТОВАЛА МОЯ НОВИНКА В ЖАНРЕ ГОРОДСКОГО ФЭНТЕЗИ " ВЕДЬМА. ПРОБУЖДЕНИЕ". Очень жду вас и там и надеюсь на поддержку)))

Глава 21. 2

— Шесть, — повторил, запихивая этот невпихуемый в своей чудовищности факт в башку и стараясь не выдать себя ничем. — В шесть лет твоя мать научила тебя говорить все эти вещи о мужике, что… Как, бл*дь, так, мелкая?

Она опять напряглась и рыпнулась, но я спеленал ее руками, успокаивая. Дурак, бля. Эти вопросы ей разве задавать надо? Нет! Этой ублюд*не *банутой, что родного ребенка…Так задавать, чтобы кровью харкала… В шесть лет! Как таких земля носит? Почему, бл*дь?!

— На самом деле тот первый раз я помню плохо. Особо в сознании не зацепилось. — Лиска завозилась на мне устраиваясь поудобнее. — Я же еще не понимала ни хрена. Мама научила всему, я повторила. Новая игра, и все такое. Нарисовала мне она схемку даже, а я ее тетке в ментовке и воспроизвела. И черным карандашом зачеркала до дыр прямо, как и велели. Мама рада, а я ее любила и хотела радовать. А то, что дядя Коля пропал, мне по барабану было, я к нему и привыкнуть не успела. Но вот уезжать было жалко. У меня там кошка осталась. Трехцветная, глаза желтые-желтые. Сова ее звали. А мать забрать не позволила. Вот где трагедия была.

П*здец, а я-то вечно на свое детство жаловался. Обидки у*бищные в себе носил. Как тебе такое, Антох? Внимания тебя, бля, родительского не хватало? Носился с идеей, что пох им на меня всю жизнь было, потому и общались чисто бабками. Недолюбленный тоже мне. Бунтарь *банутый, жалко привлекавший к себе внимание дебильными выходками.

— А как все закончилось?

— Я это сама для себя закончила, Каверин. Сбежала в тринадцать, как раз перед очередным “разоблачением”.

Сама. Сама, в тринадцать лет. Никто не помог. Не спас.

— И куда пошла?

— Да куда пошлось, — фыркнула Лиска мне в ключицу. — Гуляла себе до осени. На поездах каталась зайцем, городов не запоминала, мир смотрела.

— Каталась? Что ты ела, где жила?

— Ну, по-разному. На еду воровала или клянчила — жалостливых лохов на свете хватает. А ночевать в городе только дурак не найдет где, тем более по теплоте еще. Чердаки, подвалы, сараи, плохо запертые, на окраинах. — Вот оно откуда ей известно, чем пахнет подвал жилого дома, а чем заброшка. — За городом дач полно, там и по холодам нормально можно гнездиться. Главное быть начеку, иметь оружие какое для обороны и пути экстренного отхода обязательно. Ну а как совсем замерзала — сдавалась ментам, а потом в детдом. Я, кстати, и тебя на бабки чуток подрезать планировала.

— Без тебя справились, — усмехнулся, вспомнив, что бумажник, сотовый и даже презервативы из моих карманов достались похитителям. — И что, тебя не искали?

— А хрен знает. Я, когда сбегала, матери и дядьке Феликсу, этому ее подельнику главному, послание угрожающее накатала. Мол, не вздумайте в розыск объявлять, потому как, если поймают, сразу их и вломлю ментам.

— А когда нас прихватили, ты решила, что это за тобой все же?

— Ага. Дядька Феликс — та еще мерзотень был. Я же и до побега бунтовать пробовала. И сбежать обещала. Так он мне каждый раз знатных таких люлей прописывал. Мастер он в этом был, на зоне раньше трудился. Знаешь, когда уже уссышься от боли, а без следов. И грозил всегда, что найдет и прибьет, если рыпнусь все же. Типа у него везде по всей стране связи и свои люди — не спрячусь. Типа поймает и, что жива, пожалею. А еще он, когда напивался, вечно разговор заводил, что пора меня распечатать, чтобы типа достоверности уже больше было. Ай, больно же, Каверин!

Ее укус в подбородок привел меня в чувство, и я осознал, что сжал кулак, заграбастав ее волосы и натянув их нещадно. Ослабил хватку и подтянул ее по себе повыше, добираясь до ее рта. Мне ее вкус смерть сейчас как необходим. Чтобы перебить, вышибить из башки все то говнище людское, о котором узнал только что. Пока отпускаю это. Потому что мой пустой гнев не то, что нужно сейчас Лиске. В ней самой его выше крыши, давнего, застарелого, в нервы и кости вросшего, и не мне его добавлять и подкармливать. Мне его, наоборот, тихой сапой вытягивать из нее надо, что тот подорожник к ране приложенный. А вот потом, когда она знать-видеть не будет, я его на волю-то и выпущу. И не просто так. Пойду вон Камневу в ножки поклонюсь, спина за свое не переломится и этому громиле-ворюге поклониться. Ладно, не ворюга, тоже свое взял, отпускаю это. Но он со своим “Орионом” все дерьмо на отца Рокси смог накопать. Вот и попрошу, чтобы и гниду Феликса этого нашел мне, и суку-мамашу Лискину. Ребенок! Она была ребенком, которого вовлекли в самое паскудное человеческое дерьмо, использовали, искалечили морально, вбили в голову всяких ублюдских понятий, заразили чувством вины, что она и носит в себе. Волокла этот груз одна, бедолажка моя. Чужой, сука, груз. Потому, как по мне, ее вины во всем нет ни капли. Она. Была. Ребенком! Мрази!

— Антон… — всхлипнула Лиска, когда оторвался на мгновение от ее рта, давая глотнуть воздуха обоим. Один глоток и достаточно. Не думай больше, не вспоминай, не говори пока! Ничего нет больше, рыжая моя живая свеча в темноте. Я есть. Есть у тебя. Принимай и понимай сейчас только это. И забывай-забывай-забывай, как это — быть одной. Это так легко, оказывается, Лись. Посмотри на меня. Это раз — и все. Все по-другому.

Сдавшись моему напору, она застонала, отвечая на поцелуй мой варварский с тем самым отчаянным жаром и неловкой жадностью, что так вынесли мне мозги с первого же раза. Когда рвется, облизывает, зубами цепляет, вгоняя ногти в кожу моей головы. Прикусывает, как будто никак не может получить достаточно, насытиться. Как и я ею. Не стонет даже — урчит алчно, как голодная хищница. И плывет вся по мне, трется сама всем телом и одновременно к рукам моим, бесстыже лапающим, мнущим ее, липнет. Я весь аж чуть не зазвенел от бешеного прилива нужды в ней. Такое чувство, что внутри ни костей, ни мышц, ни мозгов и остальной требухи, а только чистая взрывная похоть под тонкой, как стекло, оболочкой из пылающей кожи. И вот-вот меня разорвет, в пыль разъ*башит, да еще и ее с собой прихвачу. Тормознуть надо. Надо-надо… чем, бля?!

Моя… Моя теперь… Моя насовсем… Вот чем.

Оторвавшись от губ Лиски, я уткнул ее лицом в изгиб своей шеи и удерживал так, вжимая второй рукой в себя накрепко, пока она возилась, не готовая сразу отпустить эту волну. Потерпи, Лисица моя, вот выберемся из этой жопы — и все будет. Тогда уж ты из-под меня выбраться сможешь не скоро, ой не скоро. Да и то ненадолго. А сейчас… ну не тот момент для секса. Хоть и хочу п*здец как. А то, что и ты хочешь, вообще контрольный в башку. Но от этого она, башка эта верхняя, которой я внезапно начал пользоваться, совсем не отключается. Мешать ту мерзость, что только что была озвучена, и то, что, между нами только растет еще, нельзя.

На удивление уснула Лиска как-то почти внезапно. Вот только что возилась, бормоча недовольно, и дышала жарко мне в шею и ухо, истязая искушением. И вдруг раз — и все, равномерно засопела, расплывшись по мне бессильно. Не мудрено, после такого-то. Даже я после ее исповеди чувствовал себя выпотрошенным наживую, а ей-то как. Такой гнойный нарыв столько лет в себе таскать. Ну все кончилось, Лись. Поболит еще и заживать станет. Я залечу, зацелую, залижу. Клянусь.

Глава 22. 1

— Парень, подъем! — услышала я тихое сквозь сон. — Пошли вагончик цеплять, выдвигаться пора. Вдвоем оно побыстрее и сподручнее будет.

Вздрогнула, привычно готовясь к чему угодно спросонья, но ощущение того, что все конечности Антона меня буквально опутали, как если бы он пытался меня внутрь себя запихать, а не просто обнимал, вдруг, как по щелчку, напряжение вырубили. И сознание снова стало в этот самый сон стремительно соскальзывать, как будто получив сообщение о полной безопасности, чего со мной никогда не бывало. Я почувствовала потерю тепла, скрутилась, подтягивая колени к животу, губы по-дурацки расползлись от тихого “Лись” выдоха в спутанные пряди на виске. Каверин укрыл меня и, проведя ладонью по боку от плеча до бедра, отошел.

— Правильно, пусть поспит еще, — одобрил шепотом его действия человек-гора Илья. — Дите же еще совсем. Была бы моя дочь это, я бы тебе пооткрутил чего, парень. Куда ж ты полез-то?

— Не переживайте, и без вас крутильщиков найдется достаточно, — хмыкнул невидимый мажор, и мне от его голоса так тепло-хорошо-уютно стало. — Только без толку это. Тут крути, хоть закрутись, а все уже дело решенное.

Они, негромко топая, ушли из вагончика, и вскоре взревел двигатель вседорожного чудища, на котором нам предстояло отсюда выбираться. Грюкнуло, полязгало, весь вагончик содрогнулся и поехал, медленно покачиваясь и скрипя, как корабль на волнах. Я перевернулась на спину и наткнулась взглядом на заскочившего прямо на ходу в дверь Каверина. Он запер вагончик изнутри и торопливо пошел к спрятанному люку в полу, и я с удивлением увидела, что на его плече висит на ремне ружье.

— Чего не спишь? — подмигнул он мне, как почудилось, чуток рисуясь. Я же уставилась на него, не запрещая себе больше пялиться и… любоваться. Плевать! На все плевать! Чего мне скрывать, что я млею прямо, глядя на него. Смотрю и смотреть хочу. Сколько бы еще ни осталось у меня на это времени. Хочу и смотрю. Пока ведь еще мой, никаких невест и прочих претенденток на горизонте не наблюдается. Принимаю все, как есть.

— Жалеешь? — нахмурился Антон, так и не дождавшись от меня никакого ответа, кроме все тех же пристальных гляделок. Лицо у него в синяках и ссадинах, волосы растрепаны, на голом торсе тоже темные пятна гематом и царапины, еще и ремень этот широкий потертый, и стволы из-за плеча торчат… Я шумно вдохнула, до боли в ребрах, не в силах удержать просто внутри что-то… здоровенное такое, и прет-прет наружу, ломая во мне какие-то жесткие путы. Больно так и хо-ро-шооо. И пальцы скрючивает от потребности трогать.

— Лись?! — лицо Каверина стало настороженным, и он нахмурился.

— М? — моргнула я, только теперь осознав, что он так-то спросил меня о чем-то.

— Ты жалеешь о чем-то? Если да, то напрасно. Не о чем, — сказал, как за обоих решил. Вот бомбануть же должно! Это же я! Я сама за себя решаю. Я решаю, как надо. Но не бомбит. Спокойно так.

— Что? Нет! Вообще ни о чем, Антон, — ответила и нахмурилась, прислушиваясь к себе.

Он ведь не только о сексе спрашивает, так? Еще и о ней, о той проклятой правде, что перед ним всю о себе выложила. Но все равно не жалею. А о чем? Что поделилась? Так такое же не делится, это вам не шоколадка угоститься, и не чебурек из ларька при вокзале, оно просто есть у того, с кем и случилось. Что подумает-подумает и осуждать начнет? Ну так и пусть. Так же потом и ему, и мне проще даже будет. Никаких иллюзий и сожалений в стиле “а мало ли, вышло бы” ни у кого. Надежда — штука хорошая, только мне мало знакомая, и начинать это знакомство на фундаменте умолчания — глупая затея. Еще и не о чем-то невинном, а о том, что за мной хвостом поганым волочится. И все только из желания притвориться кем-то лучшим, чем есть на самом деле и из страха перед осуждением. Разве, по чесноку, я осуждения не заслуживаю? Еще как! И вечно притворяться не получится.

— Врешь ведь, — качнул головой Антон и, положив аккуратно ружье на пол около койки, сел рядом со мной. — По глазам вижу — врешь.

— Чё ты там видеть-то можешь? — Я развернулась и уставилась ему в лицо для лучшей наглядности, что ничего им придуманного в моих глазах и близко нет. — Я сказала — никаких сожалений, хоть как там дальше пойди, ясно, мажор?

Не вру тут ни словом. Как я могу, как посмела бы сожалеть о таком, что чувствовала и все еще чувствую рядом с ним? О чем пожалеть? О том, что летала от его рук и губ, ни себя, ни земли и неба не помня? О том, как спала на нем и просыпалась впервые в жизни не одна? Не. Одна. Кто бы понял это. Сколько это.

О том, что внутри сегодня вдруг как места больше стало вроде бы? Возникло оно, место это свободное там, где всегда жгло и распирало мое прошлое. А теперь я могу припрятать чуть больше моего мажора в себе на про запас. Стану носить отныне его улыбки, касания, взгляд этот голодный, шепот, от которого все волоски на теле дыбом и в животе тянет-тянет-просит.

— Вот! В этой хреновой оговорке и дело, Лись, — не унялся упрямый мажор. — Не будет у нас так. У нас будет, как мы сами захотим.

— Да давай для начала из этого медвежьего угла на городской асфальт вылезем, а? — закатила я глаза, не желая с ним спорить. — А то накаркаешь своим запредельным оптимизмом нам новых приключений, которых уже на обе наши задницы и на одну твою больную башку было выше крыши.

— Не баи-и-ись, — он схватил меня за руку и потянул, вынуждая положить голову себе на колени, и запустил пальцы в колтун, в который уже превратились мои волосы, — Все норм уже будет. Выберемся и на море двинем, как и собирались.

— Ты долбанулся, Каверин, скажи? — вскочила я, отпихивая его конечность. — В больницу мы бошку твою врачам сдавать двинем первым делом, ясно?

— Кто из нас старше и опытнее? Я! Значит, я все и решаю.

— Пф-ф-ф! — я развернулась к нему лицом и наклонилась вперед, чтобы донести свою мысль почетче. Ну или просто потому, что мне кайфово от того, что наши губы так близко. — Количество полученных тобой черепно-мозговых травм сводит твое превосходство на нет — это раз, и я всегда прибор клала на чужой авторитет — это два.

— Ли-и-ис-с-с-сь, — выдохнул он протяжно, точно как во время наших постельных безобразий, искушая до такой степени, что мышцы бедер конвульсивно напряглись, — чтобы его класть, надо его изначально иметь. А тебе при рождении не выдали, к моей величайшей радости. Хоть и пожил я по Европам, а все же тамошней свободой нравов не проникся.

— Упущение с твоей стороны, Антош-ш-ш! — ответила я ему тем же и по тому же месту, выдохнув его имя, почти как стон, у самого его рта. — Это же так расширило бы и настолько углубило твой вышеупомянутый опыт.

— А? — походу, смысл сказанного дошел до мажора не сразу, попался он, попался, но, правда, быстро и опомнился. Сцапал меня за плечи, не дав отпрянуть, и удивительно ловко повалил, оказываясь сверху и прижимая собой к узкой койке. — Ах ты же зараза моя языкатая! Вот я тебе расширю и углублю скоро!

Вот как-то так мы и выбирались из лесных дебрей. План был, что все время начеку и напряженно сидя на измене и прислушиваясь, а на деле — целовались, валяя друг друга по очереди на несчастной койке Ильи Муромца, отрывались, когда уже дышать было нечем, терпеть невмоготу и руки бесстыжие лезли, куда сейчас не надо. Утихомиривались, усаживались, опять цеплялись языками, ржали, дразнились, целовались, валялись, ласкались. И так по кругу, под рев движка и мерное покачивание и тряску вагончика. Да уж, до хрена мы оба ответственно относящиеся ко всему ребята. Ну а что поделать, когда этот мажор такой… вот сожрала бы с костями! А когда дышать рвано начинает и чувствую, что дуреет он, потому что хочет меня, то вообще улет какой-то. Вампирюгой себя внезапно какой-то ощутила, что пила бы и пила из него этот его отклик. Маманя, если ты с этого кайфовать не могла, то ты дура и неудачница и мне тебя жаль!

— О, мелкая, походу, мы выехали уже куда-то! — замер в какой-то момент Каверин, остановив очередной раунд наших тисканий, сопровождаемый таким же очередным озвучиваемым им сценарием мечтаний, в которых он меня уже повез прокатиться по заграницам.

Отпустив меня, он слетел с койки и приоткрыл люк в полу, выглянув наружу.

— Да, точно, на гравийку из дебрей вылезли, — подтвердил он, широко улыбнувшись. — Ну все, еще чуток — и дома! Ко мне завалимся, в ванну бухнемся, отмокнем, отмоемся, пиццы закажем. В холодильнике пивко дожидается. Будем пару дней трахаться, жрать, спать и опять трахаться, а потом усвистим к морюшку, но по дороге опять же будем трахаться. Как тебе план?

Ответить я не успела, потому как наш транспорт затормозил и я скорчила Антону страшную рожу, прошипев: “Гоп не говори”. Он же распахнул люк до конца, метнулся за ружьем, шепнув мне: “Обулась и приготовилась!”

Глава 22. 2

Я беспрекословно послушалась, торопливо напялив свои говнодавы и неотрывно глядя на него. Каверин лег на живот у люка, чуть высунув в него голову и к чему-то прислушиваясь. Присоединилась к нему и принялась, хмурясь от напряжения, ловить глухое бу-бу-бу как минимум двух мужских голосов, сквозь шум незаглушенного двигателя.

— Я иду первым, — прошептал Антон. — Если все норм — свистну. Сразу ломимся на обочину в кушири, поняла? Стараемся тихо, но как уж пойдет. В темноте хрен нас выцелят, но если бежать придется, то старайся чаще вилять между деревьями. На меня не смотри, беги … — Я резко вдохнула, но он грубо оборвал: — Захлопнись, Лись! Я буду сзади, не потеряю, поняла?

— Только попробуй соврать! — прищурилась я на него злобно, но в ответ только схлопотала краткий поцелуй в нос.

Еще минут десять прошло в напряженном ожидании, и у меня вся спина и задница за это время холодным потом покрылись. А потом я различила хруст тяжелых приближающихся шагов по гравию, и перед глазами потемнело от страха. Бум! — глухой удар по металлу, и я чуть до потолка не взвилась, завизжав истерично.

— Молодежь, все нормально, — раздался негромкий голос Ильи. — Едем дальше.

И он снова захрустел ботинками по гравию, на этот раз удаляясь.

— Еще раз так — и я реально припозорюсь, и штаны менять придется, — фыркнул Каверин после облегченного выдоха.

А уж обо мне-то что говорить. Я перевернулась на спину около люка и раскинула руки, отпуская дикое, оказывается, напряжение под опять начавшееся покачивание вагончика. И вот тут-то и накрыло по-настоящему. Новый взрывной “бум!”, но только теперь исключительно у меня в мозгах. Как же это страшно, просто адски, невыносимо, до остановки сердца и дыхания, бояться не за себя. Это… я такое не тяну. Не знаю, как вообще такое можно потянуть. Я не знаю, зачем пытаться это уметь. Мой выход всегда был бежать. В одиночку, без оглядки, сожалений, не взваливая на себя ничего. Ни привязанностей, ни лишнего барахла, ни страхов за других, ни сожалений о потере чего-то или кого-то. Вот привязалась к Корнилову, и что получила в итоге? Боль. К Камневым вон тоже, и уходить было — как в кишках ножом ковыряться. А теперь этот вот… мажор. Боюсь за него. Зачем? И понимание это гадское, что без него не побежала бы. Ни тогда от бандюков, ни в лесу, ни сейчас. Ну вот и как такое западло со мной приключилось?

— Лись? — позвал Антон, придвигаясь ближе, чего я сейчас не хотела. На уровне разума не хотела, а вот тело, как само собой, повернулось на бок, прижимаясь к нему. — Заманало тебя уже все это, а, мелкая? Потерпи. Уже совсем чуть осталось.

Я-то потерплю. Но чую, что терпеть впереди придется совсем не чуть.

Еще где-то через час езды трясти почти совсем перестало. Мы выехали на асфальт. С выбоинами и щербатый, что было прекрасно нам видно в люк, у которого так и остались валяться. Клали сие дорожное покрытие, походу, еще при динозаврах, но, однако же, это уже была нормальная дорога, а значит, близко цивилизация.

Но неожиданно мы снова свернули, причем сразу на грунтовку, и Антон нахмурился. Но в этот раз ехали совсем чуть, и едва остановились, он выскользнул наружу, зыркнув на меня “сиди на месте” строгим взглядом. Да конечно! Прямо слушаю и повинуюсь!

Ногами вперед выпрыгнула из люка на землю и, протиснувшись, согнувшись в три погибели, под вагончиком, пошла вслед за Антоном.

Муромец как раз возился с прицепом, светя себе на руки и фронт работ налобным фонарем. Движок он опять не глушил и услышать нас никак не мог, но стоило Каверину подойти на пару шагов, как резко повернул в нашу сторону голову, полоснув по глазам ярким лучом фонаря, мигом ослепляя.

— А, добро, что вылезли, — пробасил он. — Я собирался звать вас уже. Сейчас прицеп тут в поле оставим и домой поедем. На дороге я как раз наших местных охотников встретил, они сказали, в поселке тихо-мирно все, никаких подозрительных передвижений и незнакомых личностей не наблюдается.

— А позвонить можно будет? — спросил Антон, не забыв зыркнуть на меня с упреком.

— Так уже можно. Тут ловить должно. Сейчас в машину сядем, и дам тебе телефон.

Поле оказалось подсолнуховым, хотя понять это удалось при близком рассмотрении ближайшей высоченной бодылины. Хм… надо же, оказывается, на ночь они закрываются.

— Лись, ты где там? — окликнул меня Антон. — Поехали!

Он распахнул мне заднюю дверцу высоченного внедорожного чудища и подсадил, потому как порожек был чуть ниже уровня моей груди, не забыв, само собой, облапать задницу и даже куснуть украдкой. У моего мажора явно было настроение хоть куда, а вот у меня что-то наоборот. Легкость, что расплескалась внутри еще каких-то час-два назад, улетучилась, зато свинцовыми полосами на душу ложилось гадкое предчувствие, все прибавляя в весе.

Каверин стал набирать чей-то номер, как только мы тронулись в путь. И ответили ему практически сразу, стоило только ему прижать трубку к уху.

— Пап, это я. Ты слышишь? — Похоже, его не слишком хорошо слышали на том конце. — Это я, Антон! Пап, нормально со мной все. Мы выбрались.

Он помолчал, слушая, очевидно, собеседника. Мне ничего не было слышно из-за рычания движка, а смотреть ему в лицо и угадывать я не стала и отвернулась, принявшись пялиться в темноту за окном. Но по тому, как напряглась его рука, которой он обнимал меня за плечи, поняла, что безоблачная погода его настроения меняется.

— Нормально все, пап… Нет, не надо… Мы целы и в порядке… Надеюсь, ты денег этим мразям еще не отстегнул? Это хорошо… Нет, никого не надо присылать. Мы доберемся сами.

Последовала пауза, пока он слушал, и его пальцы непроизвольно, судя по всему, сжали мое плечо.

— Нет, я сказал, что МЫ сами доберемся, отец, — его тон поменялся, став холоднее градусов на сто. — Не надо МЕНЯ забирать никуда… Нет, я не знаю где мы… Да, я понимаю. Скажи ей — все хорошо со мной. Но дальше я сам, пап. — Я не увидела, но ощутила на себе взгляд Антона, и он шумно выдохнул, как если в холодную воду нырять собрался. — Папа, я сказал: дальше я сам. И это касается всего. Всего. — На последнее он как-то особенно надавил, донося что-то, видимо, важное до своего родителя. Важное и, походу, не слишком призванное того обрадовать. — Нет, не потом, сейчас. Давай сразу с этим закроем тему… Да, понимаю… Конечно осознаю… Нет, я в себе и не одумаюсь… Само собой, поговорим, но позже, и ничего от этого не изменится. — Вот теперь и я стала чуток улавливать нечто, что весьма напоминало мощный матерный рев. — Орать и психовать бесполезно, пап… Да как скажешь…Твое право, забирай. Плевать мне. Все, я жив, здоров, спасен и вас с мамой люблю, но увидимся как-нибудь потом, когда вы будете готовы меня слушать.

Нажав на отбой, он еще секунд десять пялился в экран, потом усмехнулся совсем не весело и протянул телефон Илье.

— Был бы признателен, если бы вы согласились его вырубить на время. Просто чтобы не доставали.

И тут же телефон выдал пронзительную трель звонка.

— Уверен? — глянул через плечо Илья, не отбивая сразу вызов. — Это же родители. С ними так нельзя, да еще и после подобного, — качнул головой майор.

— Нельзя конечно, — кивнул ему Антон и коротко, но как-то очень нервно прижался губами к моему виску, прежде чем продолжить: — Но это мои родители, и я точно знаю, что сейчас так нужно.

— Ну гляди сам, — пожал широченными плечами отставник и телефон наконец вырубил.

Глава 23. 1

Конечно же я знал, что так будет лучше. Потому как отцу не составит особого труда поднять даже в такое время суток нужных людей, что быстренько снабдят его инфой, с чьего номера я звонил. И где в данный момент находится аппарат, с которого был произведен звонок. А значит, он и его охрана и серьезные мрачные парни откровенно уголовной наружности, те что у него для особых поручений, прибудут настолько быстро, насколько до этого самого места можно доехать, нарушая все правила и ограничения скорости. А мне этого сейчас ни хрена не надо. Судя по голосу, родитель мой сильно нетрезв и буквально в бешенстве, и с него станется и приказать меня силком в тачку запихнуть и что-нибудь нехорошее с Лиской сделать. Насколько далеко он способен заходить в желании продавить необходимое, по его мнению, в жизнь — я прекрасно знаю. Ограничением для него тут бывает только статус и авторитет того, на кого он давит. Со мной он церемониться не будет, если мигом взбеленился даже после известия о моем самостоятельном спасении. А ведь в первый момент мне показалось… Не, показалось. А уж с простой девчонкой, никем в его глазах, он миндальничать точно уж не станет. Вот кстати…

— Илья, у меня вопрос. Мы куда сейчас едем?

— Ко мне. Домой. Надо машину сменить и чуток отдохнуть. На этой же дуре-то мы в город не попрем.