Остров Хислоп Виктория
На следующий день Мария уже знала о том, как прошло крещение. Но рассказал ей о нем не Гиоргис, а Фотини, которой все подробно описал Антонис.
– Да он ни на минуту не выпускал ребенка из рук! – бушевала Фотини, возмущенная дерзким поведением Маноли.
– Ты думаешь, это раздражало Андреаса?
– С чего бы? – спросила Фотини. – Он ни о чем не подозревает. К тому же это дало ему возможность всласть поговорить с соседями и гостями. Ты ведь знаешь, как он увлечен всем, что связано с сельским хозяйством, – его хлебом не корми, дай только поговорить об урожае и сборе оливок.
– А тебе не показалось, что Анна тоже хотела бы подержать дочь?
– Честно говоря, не думаю, что в Анне так уж сильны материнские чувства. Когда родился Матеос, мне невыносимо было даже выпустить его из рук. Но все люди разные, и Анну, похоже, это совсем не беспокоит.
– Вообще-то у Маноли был превосходный повод держать малышку. От крестного ничего другого и не ждут, – сказала Мария. – Если София действительно его ребенок, для Маноли это был единственный день в жизни, когда он смог нянчиться с ней, не вызывая ни у кого подозрений.
Обе ненадолго замолчали, чтобы выпить кофе. Наконец Мария спросила:
– Так как ты считаешь, София – ребенок Маноли?
– Откуда мне знать? – ответила Фотини. – Но он определенно неравнодушен к ней.
Андреас невероятно обрадовался рождению Софии, но потом его начало тревожить состояние жены. Она всегда выглядела больной и усталой, правда, оживлялась, когда заглядывал Маноли. До крещения Андреас не замечал сильного влечения между женой и двоюродным братом, но позже у него начало вызывать подозрение то, как много времени Маноли проводит в их доме. Его положение члена семьи, а теперь еще и ноноса, крестного отца Софии – одно дело, но частое присутствие в доме – совсем другое. Андреас начал замечать, что сразу же после ухода Маноли настроение Анны могло измениться с легкомысленного на мрачное, с веселого на сварливое, и обратил внимание, что самые теплые улыбки она приберегала для его двоюродного брата. Обычно он старался выбросить подобные мысли из головы, но существовали и другие поводы для подозрении. Однажды вечером, вернувшись домой, он обнаружил, что постель не прибрана. Это происходило еще несколько раз, а в двух случаях Андреас заметил, что простыни лишь небрежно разглажены.
– Что это с горничной? – спросил он. – Если она не выполняет свою работу, нужно ее уволить.
Анна обещала поговорить с девушкой, и на какое-то время основания для недовольства исчезли.
Тем временем жизнь на Спиналонге шла своим чередом. Доктор Лапакис бывал на острове каждый день, а Кирицис получил от больницы в Ираклионе разрешение увеличить количество своих приездов с одного раза в неделю до трех. Однажды осенним вечером, когда он возвращался из Спиналонги в Плаку, его как громом поразило одно зрелище. Уже смеркалось, солнце опустилось за горы, унеся с собой свет и погрузив все побережье в почти кромешную тьму. Оглянувшись, Кирицис увидел, что Спиналонгу по-прежнему омывает золотое сияние последних лучей солнца. Кирицис решил, что так и должно быть.
Именно Плаке были присущи многие из тех качеств, которые обычно приписываешь острову, – замкнутость, сдержанность и отгороженность от внешнего мира, в то время как на Спиналонге жизнь била ключом. В газете «Звезда Спиналонги», которую по-прежнему выпускал Яннис Соломонидис, печатались обзоры мировых новостей наряду с пространными аналитическими статьями. А еще на страницах газеты появлялись рецензии на фильмы, которые должны были выйти в прокат в ближайшие месяцы, и отрывки из романов Никоса Казанзакиса. Неделя за неделей в газете печатались главы его провидческого романа «Свобода и смерть», и колонисты жадно впитывали каждое слово, с нетерпением ожидая продолжения, которое затем долго обсуждалось в кофейне. Когда в июне того же года критского писателя наградили Международной премией мира, газета даже перепечатала его благодарственную речь. «Если мы не хотим позволить миру погрузиться в хаос, мы должны выпустить на волю любовь, заключенную в людских сердцах», – сказал Казанзакис. Эти слова сразу нашли отклик у читателей Спиналонги, наслышанных о военных ужасах и страданиях, от которых их спасла только жизнь на острове. Многие из них были рады возможности поразмыслить и, бывало, часами сидели, обсуждая последние высказывания этого титана литературной и политической мысли Греции или других современных питателей и мыслителей. Из Афин ежемесячно присылали новые книги, что позволяло расширить и без того внушительную общественную библиотеку острова. Видимо, оттого, что многие островитяне мечтали уехать со Спиналонги, они так любили читать о местах, расположенных далеко от их постылого острова.
У кафе и таверны, по вечерам ломящихся от посетителей, даже появился конкурент в виде еще одной маленькой таверны. По-видимому, все участки в дальней части острова, отведенные под огороды, давали хороший урожай, и на ярмарке, которая проходила дважды в неделю, торговля шла полным ходом. Остров никогда еще не был на таком подъеме – и даже в то время, когда турки начали строить здесь свои дома, жизнь не была так хороша.
Тем не менее время от времени Мария позволяла себе выплеснуть раздражение в беседе с Фотини.
– Теперь я знаю, что есть надежда на исцеление, и наше заточение переносится все тяжелее, – говорила она, сжимая руки. – Можно ли нам мечтать о новой жизни, или мы должны просто радоваться тому, что имеем?
– Всегда хорошо довольствоваться тем, что имеешь, – отвечала Фотини.
Мария знала, что ее подруга права. Когда человеку нечего терять, он жаждет перемен, ей же не давала покоя мысль о последствиях выздоровления.
– Что же тогда будет? – спрашивала она.
– Ты снова будешь жить вместе с нами, в Плаке, разве нет? Так же, как раньше.
«Ну как Фотини может быть такой непонятливой?».
Мария долго разглядывала свои руки, а затем искоса взглянула на подругу, которая все время, пока они разговаривали, обвязывала крючком кромку детского пальтишка. Фотини снова носила под сердцем дитя.
– Но если меня не будет на Спиналонге, я никогда больше не увижу доктора Кирициса, – сказала она.
– Конечно, увидишь! Если ты больше не будешь здесь жить, он уже не будет твоим доктором, и все может пойти по-другому.
– Я знаю, что ты права, но все это пугает меня, – ответила Мария.
Она указала на лежащую на столе газету, которая была открыта на очередной главе из книги Казанзакиса.
– Взгляни, – сказала она. – «Свобода и смерть». Вот точные слова для моего положения. Я, быть может, стану свободной, но когда это случится, свобода будет для меня ничем не лучше смерти, ведь я не смогу больше видеть доктора Кирициса.
– Он до сих пор так ничего тебе и не сказал?
– Ничего, – кивнула Мария.
– Но он видится с тобой каждую неделю. Разве этого недостаточно?
– А ты как думаешь?! – резковато ответила Мария. – Хотя я, кажется, понимаю, почему он не решается признаться. Это было бы неправильно.
Но когда Мария виделась с Кирицисом, то ничем не выдавала своей тревоги. Более того, она тратила время, проведенное с ним, на то, чтобы расспросить доктора, как лучше помочь пациентам, за которыми она ухаживала в «коробке». Эти люди отчаянно нуждались в облегчении болей, которые постоянно их мучили. Некоторые болезни зашли слишком далеко, но другие можно было облегчить с помощью правильно назначенных физиотерапевтических процедур. Мария хотела убедиться, что дает им правильные советы относительно физических упражнений, ведь некоторые из этих пациентов слишком редко попадали на прием к доктору. С еще большим рвением, чем прежде, девушка занялась работой. Ей некогда было размышлять на тему возможного – всего лишь возможного! – расставания со Спиналонгой. Шанс вернуться домой вызывал смешанные чувства не только у нее, но и у многих других колонистов. Спиналонга была для них надежным убежищем от мирских волнений, и в их мыслях о возможном возвращении домой сквозила легкая горечь. Даже когда лепра уйдет из их тела, многие будут носить на себе следы болезни: рубцы, необычные пятна на коже, иссохшие руки, изуродованные ноги… На восстановление здоровья не хватит и целой жизни!
Мария не знала, что врачи вновь и вновь берут анализы у пациентов, которым первыми стали колоть дапсон чуть более года назад. И организм пяти человек из этой группы, похоже, полностью освободился от болезни. Одним из этой пятерки был Димитрий Лимониас, другим – Теодорос Макридакис. Все те годы, пока Пападимитриу раз за разом опережал его на президентских выборах, Макридакис оставался в политической оппозиции к афинянам, которые без особых усилий превратились в правящий класс острова. Располневший и поседевший, он все еще участвовал в ежегодных выборах, но с каждым годом количество сторонников Пападимитриу росло – соответственно, уменьшалось число голосующих за Макридакиса. Не то чтобы его это сильно задевало: с тех пор, как он много лет назад приехал на остров, условия жизни здесь стремительно улучшались, и главный оппозиционер знал не хуже остальных, что это произошло главным образом благодаря его друзьям-афинянам. С годами его отношение к ним стало более терпимым, и, можно сказать, он оставался в оппозиции лишь для того, чтобы иметь возможность от души поспорить с афинянами в кофейне.
Под конец длинного, трудного дня Кирицис и Лапакис сели просмотреть результаты очередных анализов. Кое-что в этих результатах становилось все очевиднее.
– Ты знаешь, что скоро у нас уже не будет оснований держать этих людей на острове? – спросил Кирицис, радостно улыбаясь.
– Знаю, – ответил Лапакис. – Но сначала нужно получить разрешение властей, а они, вероятно, не захотят дать его так скоро.
– Я потребую отпустить пациентов с острова – при условии, что они будут продолжать курс лечения еще несколько месяцев, а потом в течение года приходить на осмотры.
– Согласен. Как только мы получим распоряжение властей, сразу же сообщим об этом пациентам. Но не раньше.
Письмо с ответом пришло лишь через несколько месяцев. Там говорилось, что пациентов разрешается отпустить с острова лишь после того, как анализ на наличие бациллы Хансена в организме в течение года будет давать отрицательный результат. Кирициса порядком раздражала эта необоснованная задержка, но даже она не меняла главного: победа в битве с лепрой становилась все ближе. Анализы, которые они брали в течение следующих нескольких месяцев, по-прежнему говорили об отсутствии бациллы в организме пациентов, а значит, первая дюжина сможет покинуть остров еще до Рождества.
– Может быть, нам пора рассказать им? – спросил Лапакис как-то утром. – Меня постоянно спрашивают, когда уже можно будет поехать домой, и становится все труднее выдумывать отговорки.
– Да, думаю, пора. Уверен, ни в одном из наших случаев рецидивы невозможны.
Первые излечившиеся пациенты встретили сообщение о том, что они абсолютно здоровы, слезами радости. И хотя они пообещали еще хотя бы несколько дней хранить эту новость в тайне, ни Лапакис, ни Кирицис ни секунды не сомневались, что вскоре она будет известна всему острову.
В четыре часа пришел Димитрий и уселся в коридоре, ожидая своей очереди. Пациентка, которая зашла в кабинет до него – эта женщина работала в пекарне, – вышла заплаканная, вытирая покрытые рубцами щеки большим белым платком. «Должно быть, ей сообщили плохие вести», – подумал Димитрий. В две минуты пятого Кирицис просунул голову в дверь и пригласил его в кабинет.
– Садись, Димитрий, – сказал доктор. – У нас есть для тебя новости.
Лапакис наклонился над столом, лицо его сияло.
– Нам разрешили отпустить тебя из колонии, – торжественно объявил он.
Димитрий знал, что от него ждут взрыва радости, но казалось, что онемение, которое в прошлом не раз охватывало его руки, теперь вернулось, чтобы сковать ему язык. Он мало что помнил о своей жизни до Спиналонги. Здесь был его дом, а колонисты были его семьей. Его настоящие родственники давно перестали с ним общаться, и Димитрий понятия не имел, как теперь их отыскать. Левая половина его лица была вся покрыта шишками, что было самым обычным делом на Спиналонге, но вне острова это наверняка будет привлекать к нему всеобщее внимание. Чем он будет заниматься, когда уедет, и кто будет преподавать в школе колонии?
Эти и многие другие вопросы вихрем пронеслись у него в голове, и прошло несколько минут, прежде чем он заговорил.
– Я бы хотел остаться здесь, – сказал он Кирицису. – Здесь я буду полезен, и мне пока не хочется бросать Спиналонгу и отправляться в неизвестность.
Он оказался не одинок в своем нежелании покинуть остров. Были и другие пациенты, которые боялись, что лепра навсегда оставила на их внешности несмываемые следы, и их надо было убедить, что они смогут безболезненно влиться в общество. Никому не хотелось еще раз становиться «подопытным кроликом».
Несмотря на страх и растерянность, охватившие некоторых колонистов, это было знаменательное событие в истории острова. Более пятидесяти лет больные приезжали на Спиналонгу, чтобы навсегда остаться здесь, теперь же на глазах у всех зарождался пока совсем слабый, но обратный поток. В церкви отслужили благодарственный молебен, а в кафе был устроен пир горой. Теодорас Макридакис и Панос Склавунис, афинянин, который открыл процветающий в последние годы кинотеатр, должны были уехать первыми. Чтобы пожелать им счастливого пути, у входа в туннель собралось несколько десятков островитян. И Макридакис, и Склавунис безуспешно пытались сдержать слезы, пожимая руки мужчинам и женщинам, которые столько лет были их товарищами по несчастью. Никто не знал, что ждет их за узкой полосой пролива. Они уселись в поджидающую их лодку Гиоргиса и отправились навстречу неизвестности.
Они вместе доехали до Ираклиона и там расстались. Макридакис долгое время пытался склеить осколки своей прошлой жизни, а Склавунис сел на паром до Афин, хорошо понимая, что возобновить актерскую карьеру ему уже не удастся – по крайней мере, при теперешней внешности. Оба еще долго держали наготове свои справки, в которых говорилось, что они незаразны: в первые несколько недель новой жизни они не раз попадали в ситуации, когда приходилось предъявлять документ, чтобы доказать, что они «официально» излечились от лепры.
Несколько месяцев спустя Гиоргис привез на Спиналонгу письма от Макридакиса и Склавуниса. В этих письмах описывались огромные трудности, с которыми мужчины столкнулись при попытках снова влиться в общество, и говорилось, что к ним относятся как к изгоям все, кто узнаёт в них бывших обитателей лепрозория. Одним словом, письма наводили тоску, и Пападимитриу, которому они были адресованы, даже не стал никому о них рассказывать. Остальные члены первой группы «подопытных кроликов» доктора Кирициса к этому времени тоже уехали с острова. Все они были критянами, и родные приняли их с распростертыми объятиями. Вскоре почти всем им удалось подыскать себе работу.
Весь следующий год излечение колонистов продолжалось по сложившейся уже схеме. Врачи тщательно фиксировали дату начала лечения, а также записывали, сколько месяцев анализы на бациллу Хансена давали отрицательный результат.
– К концу этого года мы останемся без работы, – с усмешкой заявил Лапакис.
– Никогда не думала, что потеря работы станет целью моей жизни, – ответила Афина Манакис, – но так оно и есть.
Если не считать нескольких десятков пациентов, организм которых так остро отреагировал на начало лечения, что пришлось его прекратить, и еще нескольких, на которых дапсон вообще не подействовал, выздоровление шло полным ходом, и в конце весны возник вопрос об окончательном закрытии колонии. В июле врачи и Никос Пападимитриу уже вовсю обсуждали будущее острова.
Гиоргис, который переправил на Крит первую группу излечившихся обитателей Спиналонги, теперь считал дни до той минуты, как Мария сможет снова сесть в его лодку. Невероятное стало реальностью, но Гиоргис все равно боялся, что может возникнуть какая-то заминка, какое-то непредвиденное обстоятельство, которое снова все испортит.
Он ни с кем не делился ни своим волнением, ни тревогой, и когда в баре в очередной раз звучали грубые шуточки в адрес островитян, то с большим трудом сдерживался, чтобы не повысить голос на односельчан.
– Уж я-то точно не собираюсь встречать их цветами и оркестром, – заявил один из рыбаков.
– Да ладно тебе! – ответил другой. – Прояви к ним хоть капельку сострадания.
Те, кто всегда открыто возмущался соседством с колонией, со стыдом вспоминали тот вечер, когда планы нападения на остров чуть было не воплотились в жизнь.
Как-то в конце дня вечером Пападимитриу и трое врачей обсуждали в кабинете Лапакиса, как следует отметить будущее закрытие колонии.
– Я хочу, чтобы мир знал: мы уезжаем, потому что вылечились, – заявил Пападимитриу. – Если люди будут уезжать по двое, по трое, растворяясь во внешнем мире, это не даст того эффекта. «Интересно, почему они уезжают украдкой?» – спросят люди. Я хочу, чтобы правду знали все.
– Но как вы предлагаете это сделать? – тихо опросил Кирицис.
– Думаю, мы должны уехать все вместе. И я хочу это отпраздновать. Да, я хочу устроить праздник благодарения на большой земле. Неужели я прошу слишком многого?
– Но нам нужно думать и о тех, кто еще не исцелился, – заметила Афина Манакис. – Им-то нечего праздновать.
– Мы надеемся, что пациенты, которым предстоит более длительное лечение, – дипломатично проговорил Кирицис, – также покинут остров.
– Как это? – поинтересовался Пападимитриу.
– В настоящее время я ожидаю от властей разрешения перевести их в больницу в Афинах, – ответил доктор. – Там им будет обеспечен необходимый уход, к тому же как только на Спиналонге останется слишком мало больных, правительство перестанет финансировать колонию.
– В таком случае, – сказал Лапакис, – я хотел бы предложить вот что: пусть больные покинут остров раньше тех, кто выздоровел. Думаю, так им будет легче.
С этим предложением согласились все. Пападимитриу был рад тому, что получит желанную возможность прилюдно продемонстрировать освобождение от болезни, а тех, кто еще не выздоровел, без лишнего шума переведут в афинскую больницу Святой Варвары. Осталось лишь выполнить все необходимые приготовления. Подготовка должна была занять несколько недель, но уже вскоре дата закрытия колонии была объявлена. Это закрытие должно было состояться двадцать пятого августа – в день Святого Тита, покровителя всех критян. Едва ли не единственным, кого терзало то, что дни Спиналонги как лепрозория теперь были сочтены, оставался Кирицис. Он не мог не думать о том, что, возможно, никогда больше не увидит Марию.
Глава двадцать вторая
1957
Как обычно, жители Плаки начали приготовления к празднествам в честь святого. Однако этот год обещал стать особенным. Они будут отмечать праздник вместе с обитателями Спиналонги, своими соседями, которые столько лет существовали где-то на краю их мира. Для некоторых сельчан это будет долгожданное возвращение домой почти забытых друзей, для других – встреча с собственными глубоко укоренившимися предрассудками и попытка перебороть их. Крестьянам и рыбакам предстояло сесть за стол и разделить угощение с доселе невидимыми соседями.
Гиоргис был одним из очень немногих жителей Плаки, кто был знаком с подлинной жизнью колонии. Многие из них годами пользовались денежными выгодами от близкого соседства с лепрозорием, обеспечивая его всеми необходимыми товарами, и для таких людей перспектива закрытия колонии означала потерю дохода. Другие в открытую признавали, что закрытие колонии на Спиналонге станет для них большим облегчением. Такое количество больных людей совсем близко всегда их беспокоило, и даже зная, что эта болезнь не так уж заразна, они по-прежнему боялись ее как чумы. Эти люди упорно не допускали в свое сознание мысль, что проказу теперь можно вылечить.
Были и такие, кто в этот исторический вечер с нетерпением ожидал прибытия гостей. Для матери Фотини Савины Ангелопулос, все еще бережно хранившей воспоминания о своей подруге Элени, смерть которой она оплакивала долгие годы, мысль о том, что она увидит Марию снова свободной, доставляла огромную радость. Судьба смилостивилась над семьей Петракис, не дав свершиться второй трагедии.
Не считая Гиоргиса, больше всех закрытию колонии радовалась Фотини. Она и лучшая подруга снова будут вместе! Им больше не нужно будет встречаться в полутемном доме Марии на Спиналонге, и они опять смогут до ночи сидеть на площадке у таверны, обсуждая события дня.
Во влажной жаре августовского дня Стефанос, стоя на кухне таверны, готовил в огромных металлических казанах тушеную козлятину, рыбу-меч, плов и пирожные закаропластион, выпекал целые противни медово-сладкой пахлавы и катефи. По обилию предложенных угощений это должен был быть пир на весь мир.
Вангелис Лидаки также был в восторге от предстоящего события. Он наслаждался всеобщим волнением, вызванным этим необычным днем. К тому же Лидаки знал, как много все это значит для Гиоргиса, одного из его постоянных, пусть и самых неразговорчивых клиентов. Затем ему пришло в голову, что некоторые из обитателей Спиналонги могут поселиться в Плаке, увеличив местное население, а значит, и число его клиентов. Успех для Лидаки измерялся количеством пустых бутылок от пива и раки, скапливающихся в его ящиках для мусора под конец дня, и он надеялся, что шум от них станет еще громче.
Колонистов одолевали такие же смешанные чувства, как и людей, готовившихся к их встрече. Некоторые из островитян не осмеливались признаться даже самим себе, что предстоящий отъезд наполнял их не меньшим ужасом, чем когда-то приезд на Спиналонгу. Остров подарил им безопасность, о которой они и не мечтали, и многие боялись ее потерять. Некоторые из колонистов – даже те из них, у которых не было ни отметин, ни физических изъянов, безошибочно указывающих на близкое знакомство с лепрой, – опасались, что никогда не смогут зажить нормальной жизнью. Димитрий был не единственным из островитян помоложе, у кого не сохранилось воспоминаний о жизни за пределами Спиналонги. Она стала их миром, а все за ее границами было не более реальным, чем картинки в книжке. Даже деревушка, на которую они каждый день смотрели через пролив, казалась им почти что миражом.
В отличие от них Мария хорошо помнила жизнь на большой земле, но когда она оглядывалась назад, то ей казалось, что это прошлое принадлежит не ей, а кому-то другому. Что ждет ее – женщину, которая свои лучшие годы провела в лепрозории? Ведь вернувшись на большую землю, она вновь окажется в кружке деревенских старых дев. Вглядываясь в землю, лежащую за неспокойной полоской моря, Мария видела лишь одно – неопределенность.
Некоторые обитатели Спиналонги весь последний месяц перед отъездом тщательно упаковывали пожитки, чтобы забрать их с собой. Кое-кто написал родным письмо, в котором сообщил приятную новость о близком освобождении, и получил сердечный ответ с обещанием теплого приема. Эти люди знали, что им будет где распаковать свою одежду, посуду, кастрюли и другую домашнюю утварь. Другие старались не думать о том, что вот-вот должно было произойти, продолжая жить по заведенному порядку до самой последней минуты, словно надеясь, что жизнь никогда не переменится. Август выдался более жарким, чем обычно. Постоянно дул яростный северный ветер мелтеми, который пригибал розы к земле и срывал с бельевых веревок рубахи, парившие в воздухе подобно огромным белым чайкам. Днем все, кроме ветра, затихало, а он продолжал хлопать дверями и дребезжать стеклами, пока люди, укрывшись от зноя в комнатах, спали за закрытыми ставнями.
Настал день отъезда. Всем колонистам – как готовым к этому дню, так и со страхом ожидающим новой жизни, – пришло время покинуть остров. На этот раз на Спиналонгу приплыл не только Гиоргис, но и с полдюжины других рыбаков из деревни, которые поверили наконец, что бояться нечего, и должны были помочь переправить с острова людей вместе с нажитым ими добром. В полдень двадцать пятого августа к острову со стороны Плаки двинулась целая флотилия рыбацких лодок.
Последнее богослужение отслужили в крохотной церквушке Святого Пантелеймона еще вчера, но до сих пор люди непрерывным потоком шли в церковь, чтобы поставить свечи и прочитать молитвы. Они благодарили Бога за то, что он сделал для них, а потом, глубоко дыша, чтобы хоть немного успокоиться, и вбирая густой, словно патока, запах свечей, мерцающих вокруг, просили Господа дать им смелость встретить то, что уготовил мир за узкой полоской пролива.
Пожилых и все еще не выздоровевших колонистов усадили в лодки первыми. Ослам в этот день пришлось потрудиться как следует: они сновали взад-вперед по туннелю, нагруженные пожитками островитян, или тянули за собой телеги, доверху уставленные коробками. На пристани выросла огромная куча самых разных вещей, и давняя мечта об отъезде со Спиналонги превратилась в осязаемую реальность. Некоторые только теперь поверили, что старой жизни пришел конец, а новая вот-вот начнется. Когда колонисты проходили через туннель, им казалось, что они слышат стук собственных сердец, эхом отражающийся от стен.
Кирицис хлопотал на пристани в Плаке, следя за там, чтобы никто не обидел его пациентов, переезжающих в афинскую больницу для продолжения лечения.
В числе последних остров покинули Лапакис и Мария. Доктору нужно было собрать бумаги и упаковать все папки в коробку. Эти медицинские карточки, свидетельствовавшие, что его пациенты совершенно здоровы, должны были оставаться у Лапакиса до той минуты, пока все не переправятся на противоположный берег. Только тогда он раздаст справки, которые станут для островитян пропуском на свободу.
В последний раз сворачивая из переулка, ведущего к ее дому, Мария бросила взгляд в сторону больницы на холме. Она увидела Лапакиса, который медленно шел вниз по улице, сгибаясь под тяжестью огромных коробок, и направилась к нему, чтобы помочь. Повсюду видны были признаки поспешного отъезда: некоторые колонисты до последней минуты отказывались верить, что на самом деле уезжают. Кто-то не смог закрепить оконную створку, и теперь она стучала на ветру; щеколды на некоторых ставнях разболтались, и занавески хлопали на окнах, как паруса. На столиках кафе стояли забытые чашки и блюдца, а на парте в здании школы лежала открытая книга. На доске до сих пор были нацарапаны мелом алгебраические формулы. В одной из витрин осталась шеренга консервных банок, словно владелец предполагал, что в один прекрасный день снова может открыться. Яркая герань, высаженная в старых бочонках из-под оливкового масла, уже начала увядать.
Этим вечером ее никто не польет.
– Не стоит, Мария, я сам! – сказал багровый от натуги доктор. – Вам и без того есть чем заняться.
– Нет, я помогу. Ведь нам все это нужно больше, чем вам, – ответила девушка, взяв одну из коробок с карточками. – Мы же теперь все здоровы, верно?
– Вы так точно, – ответил доктор, – да и многим другим больше не о чем волноваться…
Доктор запнулся, поняв, какую чушь он только что сказал. Ему захотелось найти слова, которые сгладили бы неловкость.
– У вас будет новая жизнь. Вот что я имею в виду… Вы сможете все начать заново.
Лапакис не знал, что меньше всего на свете Марии хотелось что-то изменить в своей жизни. Ведь в этом случае она оставит позади все, чем жила на острове. Откуда доктору было знать, что если бы не ссылка на этот остров, самого дорогого для себя она никогда бы не нашла, и вместо того чтобы оставить позади свою жизнь на Спиналонге, Мария хотела бы забрать с собой лучшие ее моменты?
Девушка в последний раз окинула взглядом главную улицу поселка, и ей стало невыносимо грустно. На нее нахлынули воспоминания о прошедших годах. Замечательные друзья, которых она здесь завела, сердечная обстановка в дни всеобщих постирушек, веселые праздники, удовольствие от просмотра новых фильмов, удовлетворение от помощи людям, которые в ней нуждались, смутный страх, который порождали у нее кипевшие в кофейне яростные споры – главным образом между афинянами и обычно на темы, которые практически не касались их повседневной жизни… Казалось, лишь совсем недавно она впервые прошла по этой улице. Четыре года назад ее снедала ненависть к Спиналонге. Тогда смерть казалась ей несравнимо более привлекательной, чем пожизненное заключение на этом острове, а теперь ей приходится отгонять грустные мысли, вызванные предстоящим отъездом. Через несколько минут у нее начнется другая жизнь, и кто знает, что ей готовит будущее?
Лапакис видел отражение всех этих мыслей на лице девушки. Теперь, когда работа на Спиналонге завершена, в его жизнь тоже должна была прийти неопределенность. Он собирался поехать в Афины и следующие несколько месяцев посвятить своим старым пациентам, которые по-прежнему нуждались в лечении, а потому должны были переехать в больницу Святой Варвары, но дальнейшая жизнь была так же покрыта мраком неизвестности, как обратная сторона луны.
– Что ж, с Богом, – сказал он. – Наверное, ваш отец уже ждет нас.
Они прошли по улице и вошли в туннель. От древних стен вибрирующим эхом отскакивал звук их шагов.
Гиоргис действительно ждал их на пристани. Нервно затягиваясь сигаретой, он сидел на стене в тени мимозы и ждал, когда дочь выйдет из туннеля. Ему казалось, что этого не случится никогда. Не считая Марии и Лапакиса, остров теперь был полностью безлюдным. Переправили даже ослов, коз и кошек, лодки с которыми напоминали Ноев ковчег. Предыдущая лодка отчалила минут десять назад, и пристань опустела. На ней валялись металлический ящичек, связка писем и полная пачка сигарет – немые свидетельства торопливого отплытия последней партии островитян. «Может быть, что-то произошло? – с тревогой думал Гиоргис. – Но что могло помешать Марии уехать?»
Что если доктор не подписал ее справку?
Но когда эти глупые мысли уже стали казаться пожилому рыбаку реальностью, из темного полукруга туннеля вышла Мария и, раскинув руки, бросилась к Гиоргису. И как только она очутилась в объятиях отца, все мрачные мысли и сомнения разом отодвинулись куда-то на задворки ее сознания.
Не произнося ни слова, Гиоргис наслаждался прикосновением шелковистых волос дочери к своей загрубевшей коже.
– Поехали? – через какое-то время спросила Мария. Ее вещи уже лежали на дне лодки. Лапакис спрыгнул в лодку первым и повернулся, чтобы подать Марии руку. Девушка стала одной ногой на переднее сиденье. Долю секунды ее вторая нога оставалась на каменистой земле причала, но потом и она очутилась в лодке. Жизнь Марии на Спиналонге закончилась.
Гиоргис отвязал старое суденышко и оттолкнул его от пристани. Затем он проворно для человека своего возраста запрыгнул в лодку и развернул ее. Спустя несколько секунд они уже плыли к берегу Крита.
Пассажиры Гиоргиса сидели по ходу лодки, не свода глаз с ее носа, который, подобно стреле, летел к цели. Гиоргис же смотрел на Спиналонгу. Темные квадраты окон глядели на него как запавшие, незрячие глаза, и их невыносимая пустота наводила его на мысли о тех больных лепрой, которые прожили остаток своих дней в слепоте. Внезапно ему привиделась Элени – такая, какой он в последний раз видел ее на этой пристани, и на мгновение радость от того, что дочь снова рядом, померкла в его сердце.
Путь до гавани занял считанные минуты. Маленькая пристань Плаки была запружена народом. Многих из колонистов встречали близкие или друзья; другие просто обнимались, стоя на земле родного острова, – некоторые очутились здесь впервые за четверть века. Громче всех вели себя афиняне. Несколько их друзей и даже бывших коллег преодолели весь долгий путь из столицы, чтобы вместе с ними отпраздновать это эпохальное событие. Все знали, что сегодня они будут гулять до глубокой ночи, а завтра утром поедут в Ираклион, а оттуда в Афины. А пока что они покажут этой деревушке, как надо веселиться! Среди афинян было несколько музыкантов, и утром они успели даже, порепетировав с местными, сформировать внушительный оркестр, в котором были почти все инструменты – от лиры, лютни и мандолины до бузуки, волынки и пастушьей флейты.
Со вторым ребенком, Петросом, на руках на пристани стояли, встречая Марию, Фотини, Стефанос и Матеос, их кареглазый мальчуган, который пританцовывал от возбуждения и пьянящей атмосферы, не имея представления о том, насколько значителен этот день, но в восторге от витавшего в воздухе предвкушения карнавала.
– Добро пожаловать домой, Мария, – сказал Стефанос и чуть отступил, чтобы жена смогла обнять лучшую подругу. – Мы так рады, что ты вернулась!
Он начал грузить коробки Марии в свой автомобиль – до дома Петракисов было близко, но не настолько, чтобы нести все в руках. Молодые женщины пересекли площадь пешком, оставив Гиоргиса привязывать лодку. Они пойдут пешком. Уже были установлены столы на козлах, стояли стулья. Яркие флажки, которыми площадь была украшена с четырех сторон и по диагонали, радостно трепетали на ветру. До начала праздника осталось совсем немного.
К тому времени как Мария и Фотини подошли к дому, Стефанос уже выгрузил тюки, которые теперь стояли у двери в прихожей. Мария вошла в дом и почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. Со дня ее отъезда ничего здесь не изменилось. Все стояло на своих местах, как и всегда: все та же вышивка с гостеприимным «Калимера» («Доброе утро»), которую мать закончила как раз к свадьбе, висела на стене напротив двери, приветствуя посетителей; хорошо знакомый Марии набор кухонной утвари висел над печью, а привычный комплект фарфоровых тарелок с цветочным узором выстроился на полке. Скоро Мария достанет из одной из своих коробок несколько таких же тарелок и чашек, и части сервиза вновь соединятся.
Даже в такой солнечный день в доме было сумрачно. И хотя все знакомые предметы по-прежнему были на месте, сам дом, казалось, пропитался безмерным отчаянием, которое жило здесь. Его стены излучали одиночество, в котором отец прожил предыдущие несколько лет. Все казалось прежним, но только казалось…
Когда несколько мгновений спустя вошел Гиоргис, он увидел в доме Стефаноса, Фотини, Петроса, Матеоса с букетиком цветов и Марию. Наконец-то отдельные осколки его прошлой жизни возвращались на свои места! Его красавица дочь стояла перед ним – одна из трех женщин, изображенных на фотографиях в рамках, на которые Гиоргис смотрел каждый божий день. В его глазах она была еще прекраснее, чем когда-либо.
– Что ж, мне пора, – сказала Фотини. – Надо готовить еду. Увидимся на площади?
– Спасибо тебе за все. Как хорошо, что мне удалось вернуться к старым друзьям. И к новому другу тоже! – сказала Мария, глядя на маленького Матеоса, который наконец собрался с духом, чтобы шагнуть вперед и отдать ей цветы.
Мария улыбнулась. Это были первые цветы, которые она получила от кого-то с тех пор, как Маноли подарил ей букет года четыре назад – всего за неделю до того, как она отправилась в Ираклион сдавать анализы на лепру. У девушки стало еще теплее на душе.
Полчаса спустя, надев другое платье и расчесав волосы так, что они заблестели ярче зеркала, Мария почувствовала, что готова выйти из дому под любопытные взгляды односельчан. Она знала: кто-то встретит ее радушно, но большинство будут придирчиво рассматривать ее, выискивая признаки болезни. Их ждало разочарование – болезнь не оставила на теле Марии следов. Некоторые из островитян пострадали намного сильнее: кто-то всю жизнь будет ковылять на искалеченных ногах, а кто-то потерял зрение и теперь будет зависеть от родных. Впрочем, у многих язвы исчезли, уродливые пятна на коже побледнели, хотя все еще были заметны, а в те части тела, которые немели, вернулась чувствительность.
Мария с отцом пошли на площадь вместе.
– Мне слабо верится, – заявил Гиоргис, – но твоя сестра сказала, что, возможно, придет этим вечером. Вчера я получил от нее записку.
– Анна? – спросила Мария в изумлении. – И Андреас тоже?
– Так она написала в записке. Наверное, хочет поздравить тебя с возвращением.
Он был не прочь восстановить отношения со старшей дочерью и предположил, что Анна сочла этот праздник удачным моментом, чтобы сгладить свое некрасивое поведение в последние несколько лет. Если бы ему удалось вернуть двух дочерей вместо одной, это сделало бы его счастливым. Но Марию возможность встретиться с Анной этим вечером совсем не радовала. Сегодня ей нужен был праздник, а не примирение с сестрой: для нее главным было то, что все обитатели Спиналонги наконец-то получили свободу.
Тем временем в Элунде Анна готовилась к празднеству в Плаке, аккуратно закалывая волосы и тщательно нанося помаду, чтобы контур точно повторял изгиб ее полных губ. Сидя на коленях у бабушки, София сосредоточенно наблюдала за тем, как ее мама накладывает на лицо макияж. В конце концов щеки Анны стали яркими, как у куклы.
В комнату размашистыми шагами вошел Андреас.
– Ты что, еще не готова? – не глядя ни на жену, ни на дочь, холодно спросил он.
– Почти, – ответила та и поправила перед зеркалом тяжелое бирюзовое ожерелье.
Затем подняла голову, чтобы в полной мере насладиться своим отражением в зеркале, и окутала себя густым облаком французских духов.
– Идем мы или нет? – повторил Андреас.
Но Анна, казалось, даже не заметила ледяного тона мужа – в отличие от Элефтерии. Пожилую женщину привело в замешательство то, как ее сын обращался к жене. До этого она никогда не слышала в его голосе такого холода и не замечала, чтобы он бросал на жену столь мрачные взгляды.
«Быть может, у него наконец открылись глаза на «дружбу» между Анной и Маноли?» – подумала Элефтерия.
Однажды она высказала Александросу свои опасения. Лучше бы она этого не делала – Александрос пришел в ярость и поклялся выкинуть из дома этого «никчемного Дон Жуана», если тот позволит себе еще что-нибудь. После этого Элефтерия старалась держать свои тревоги при себе.
– Пока, солнышко, – Анна повернулась к дочурке, которая протянула к ней пухлые ручки. – Веди себя хорошо.
С этими словами она поставила на лобик Софии идеально ровный отпечаток губ и вышла из комнаты.
Муж уже ждал ее в машине, двигатель урчал на холостом ходу. Но Анна даже не догадывалась, что Андреас знает, почему она так много внимания уделяет своей внешности. Мало того, знает, что все это она делает не для него.
На то, что жена ему неверна, Андреасу раскрыла глаза сущая мелочь – сережка под подушкой. Анна всегда была аккуратна в этом отношении и, прежде чем отправиться спать, снимала украшения, аккуратно складывая их в обитый бархатом ящичек туалетного столика. Андреас был уверен, что заметил бы, если бы накануне ночью она легла в постель в брильянтовых сережках в золотой оправе. Увидев золотой отблеск на белой ткани, он ничего не сказал и молча забрался под безукоризненно застеленные простыни – но сердце его в один миг обратилось в лед. В это мгновение его филотемо, чести и гордости мужчины, была нанесена смертельная рана.
Два дня спустя Андреас пришел домой раньше обычного, поставив машину чуть поодаль и пешком преодолев оставшиеся до дома пятьдесят метров. Он даже не удивился, увидев автомобиль Маноли, стоящий у входа. Андреас знал, что его кузен будет в доме. Тихо открыв парадную дверь, он шагнул в переднюю. Если не считать тиканья часов, в доме стояла мертвая тишина. Внезапно безмолвие раскололось: где-то издала крик страсти женщина. Под ногами Андреаса поплыл пол, и он вцепился в перила. Страстные стоны жены вызывали у него тошноту. Ему захотелось взлететь по лестнице, ворваться в спальню и разорвать обоих на части, но что-то его остановило. Он – Андреас Вандулакис! Он должен быть рассудительным, должен как следует все обдумать.
Когда Мария подошла к площади, там уже собралась немалая толпа. Девушка заметила Димитрия, стоящего в центре небольшой компании вместе с Герасимо Вилакисом – тем самым, который держал в колонии кафе, – и весело улыбающейся Кристиной Крусталакис. Улыбка изменила ее до неузнаваемости. Повсюду слышался возбужденный гул голосов, доносились неясные обрывки музыки – на противоположной стороне площади кто-то бренчал на бузуки.
Как только Мария вышла на площадь, со всех сторон послышались приветствия. Афиняне стали наперебой знакомить ее со своими друзьями и родственниками, которым представляли ее как «святую Марию» и «нашу травницу». Последнее пришлось ей по душе, а вот возведение в ранг святой – определенно нет.
Последние несколько часов выдались такими насыщенными, что она почти не вспоминала о докторе Кирицисе. Они не попрощались, а значит, она наверняка встретит его снова – и чем раньше, тем лучше. Когда Мария пробралась в самую гущу толпы, ее сердце вдруг забилось так громко, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Вот и он – сидит за одним из длинных столов рядом с Лапакисом. Вокруг болтали и смеялись какие-то люди, но Мария видела лишь Кирициса. Его серебристые волосы светились в рассеянных солнечных лучах. Врачи были погружены в беседу, потом Лапакис поднял глаза и увидел девушку.
– Мария! – воскликнул он, поднимаясь. – Какой чудесный день, правда? И каково это – вернуться домой через столько лет?
К счастью, никто не ожидал от нее ответа, иначе она, наверное, не нашлась бы, что сказать. В этот миг подошел Пападимитриу с женой и двумя мужчинами, которые были так похожи на него, что всем сразу становилось ясно – это его братья. Президент колонии хотел познакомить своих близких с людьми, которые подарили ему новую жизнь. Вечером должен был пролиться целый водопад тостов и слов благодарности, но братьям Пападимитриу хотелось и в этом быть первыми.
Кирицис держался чуть поодаль, но Мария постоянно ощущала на себе его пристальный взгляд, а когда Лапакис заговорил с Пападимитриу, Николаос отвел Марию в сторонку.
– Можно вас на минутку? – спросил он вежливо, но достаточно громко, чтобы перекрыть стоявший вокруг шум. – Отойдем куда-нибудь, где потише, – добавил он.
– Можно пройтись к церкви, – предложила Мария. – Я хочу поставить свечку.
Они оставили набитую народом площадь, где какофония возбужденных голосов уже достигла пика. Мария и Кирицис двинулись по пустынной улице к церкви, и вскоре шум толпы превратился в едва слышное жужжание. И тогда Кирицис совершил нечто крайне необычное для него. Болезнь и так забрала немалую часть жизни женщины, которую он любил, и он не собирался ждать больше ни секунды. Сдержанность оставила его, вытесненная приливом смелости, и у порога церкви он повернулся к Марии лицом.
– Я хочу кое-что сказать. Все просто, – заявил он. – Ты будешь моей женой.
Это было утверждение, а не вопрос, и прозвучало оно так, как если бы ответ даже не требовался. У Марии уже давно почти не оставалось сомнений, что Кирицис любит ее, но она заставляла себя оставить надежду на то, что все это может к чему-то привести. За последние несколько лет она пришла к выводу, что лучше просто отгонять мечты, как только они начинают принимать четкие очертания, и жить сегодняшним днем, а не пустыми фантазиями.
Некоторое время девушка молчала, лишь смотрела на Кирициса, который держал ее за плечи, словно ее необходимо было убедить в серьезности его намерений. Кирицис нарушил молчание.
– Никогда и ни к кому я не испытывал таких чувств, как к тебе. Но если ты не хочешь выходить за меня замуж, я просто уйду и никогда не покажусь тебе на глаза.
Руки Кирициса еще крепче стиснули ее плечи.
– Но как бы то ни было, мне нужно знать ответ прямо сейчас, – продолжал он.
Так это все-таки был вопрос! Во рту у Марии пересохло, и лишь громадным усилием воли она справилась с собственным языком.
– Да, – только и смогла она выдавить хриплый звук. – Да!
– Ты выйдешь за меня?!
Казалось, доктора поразил ее ответ. Эта темноволосая девушка, его пациентка, которую он знал так хорошо и в то же время так мало, соглашалась стать его женой! Лицо Кирициса расплылось в улыбке, и Мария ослепительно улыбнулась в ответ. Поначалу неуверенно, а затем со все возрастающей страстью он стал целовать ее, но потом, внезапно осознав, что за зрелище они, вероятно, являют собой на пустынной улице, Кирицис с Марией отстранились друг от друга.
– Мы должны вернуться на площадь, – наконец сказал Кирицис, вновь становясь прежним. – Людей может заинтересовать, куда мы пропали.
Он был прав: нужно было возвращаться, ведь эту ночь они должны были провести все вместе – даже если завтра каждый пойдет своей дорогой. К тому времени, как они вернулись на площадь, начались танцы. Сформировался огромный круг, и медленный танец пентозали был в самом разгаре. К танцующим присоединился даже Гиоргис: пожилой рыбак, который, что бы ни происходило, всегда сидел в сторонке, вышел в общий круг и без оглядки отдался всеобщему веселью.
Фотини первая заметила, что ее подруга вернулась на площадь под руку с доктором, и сразу поняла, что Мария наконец-то нашла свое счастье. Правда, парочка решила ничего никому не говорить этим вечером – Марии хотелось, чтобы Гиоргис узнал обо всем первым, а пьянящая атмосфера празднества была не той обстановкой, в которой она хотела бы сообщить отцу радостную новость.
Когда танец закончился, Гиоргис отыскал дочь и Кирициса. Сейчас ему хотелось задать Марии лишь один вопрос.
– Ты видела Анну? Она здесь?
В последнее время он практически оставил надежду на то, что его семья когда-нибудь воссоединится, но сегодня для этого появилась реальная возможность. Правда, Гиоргиса озадачивало долгое отсутствие Анны, ведь она написала, что собирается приехать.
– Отец, я уверена: раз она пообещала, то приедет, – бодро произнесла Мария и тут же почувствовала, как фальшиво прозвучали эти слова. – Почему бы нам не потанцевать? – предложила она. – У тебя сегодня, похоже, подходящее настроение.
Она отвела отца назад на площадку, и, когда зазвучала новая мелодия, они присоединились к танцующим.
Фотини трудилась в поте лица, поднося к столу тарелки с едой. Она обратила внимание, что доктор неотрывно наблюдает за тем, как танцует Мария, и порадовалась за любимую подругу, которая наконец встретила такого славного мужчину.
Уже успело стемнеть, ветер утих, и море было абсолютно гладким. Температура, похоже, не понизилась ни на градус – было так же душно, как днем. И люди, подходя к столам передохнуть между танцами, залпом опрокидывали себе в рот бокалы молодого вина, при этом проливая немалую его часть в пыль.
Когда закончился танец, Мария вернулась к столу, отыскала место возле Кирициса, и они одновременно подняли свои бокалы. Со стороны это выглядело как безмолвный тост.
Анна и Андреас были уже недалеко от Плаки. По дороге никто из них не произнес ни слова: оба были слишком поглощены своими мыслями. Андреасу пришло в голову, что теперь, когда Мария вернулась, Маноли мог бы возобновить помолвку, и когда они подъехали к деревне и издалека увидели бурлящую толпу, то он наконец нарушил молчание, заранее предвкушая, как подействует на жену его вопрос.
– Маноли? Женится на Марии? Только через мой труп! – завизжала Анна, внезапно придя в такую ярость, которой Андреас никогда еще не видел.
Казалось, в ее душе прорвало невидимую плотину.
– С чего это ты взял? – стала допытываться Анна, осознав, что назад дороги нет.
– А почему бы и нет? Они до этого были обручены и собирались пожениться, – поддел ее Андреас, останавливая машину.
– Замолчи! Да замолчи же! – с кулаками накинулась на мужа Анна.
Столь неистовая реакция как громом поразила Андреаса.
– О Боже! – проревел он, защищаясь от сыпавшихся чувствительных ударов. – Так ты и впрямь его любишь!
– Да как ты смеешь так говорить! – визжала Анна.
– Давай же, Анна, признайся! Я ведь не полный идиот, – сказал Андреас, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно.
Анна замолчала. Казалось, ее ярость утихла в одно мгновение.
– Я знаю, что это правда, – сказал Андреас ровным голосом. – На прошлой неделе я рано пришел домой, и он был там, с тобой. Как давно…
Анна теперь плакала и смеялась одновременно, она была на грани истерики.
– Много лет… – бормотала она, – Много, много лет…
Андреасу казалось, что алые губы жены улыбаются, словно даже сейчас она испытывала исступленный восторг. Если бы Анна все отрицала, это позволило бы ему отступить, оставило бы надежду на то, что он все же ошибся, но ее признание показалось ему сущим издевательством. Сейчас ему больше всего хотелось стереть эту улыбку с ее лица.
Уверенным движением он запустил руку во внутренний карман пиджака и вытащил пистолет. Анна даже не смотрела в его сторону. Ее голова была закинута назад, и круглые бусины ожерелья тряслись в такт неистовому смеху. Она была словно в бреду.
– Я никогда… – выдохнула женщина, полностью обезумев, опьяненная тем, что наконец говорит правду. – Я никогда никого не любила так, как Маноли.
Эти слова хлестнули воздух в салоне, словно кнут.
Стоя на площади, Кирицис наблюдал, как в ясное небо взмывают первые огни фейерверка. Ракеты планировалось запускать в воздух каждый час, пока не наступит полночь, и каждая из них взрывалась с раскатистым грохотом и снопом искр, которые отражались в спокойном море россыпью драгоценных камней. Когда первые залпы салюта смолкли, на мгновение воцарилась тишина, и музыканты уже собрались затянуть очередную мелодию. Однако до того как они успели это сделать, прозвучали еще два громких, каких-то необычных хлопка. Кирицис поднял голову, ожидая увидеть сноп мерцающих искр, падающих с неба, но сразу же стало ясно, что их не будет.
Около машины, припаркованной неподалеку от въезда на площадь, поднялась суматоха. Автомобиль подъехал всего несколько минут назад, а теперь на пассажирском сиденье лежала женщина. Кирицис бросился туда. На мгновение толпу охватило оцепенение. Мысль о том, что какое-то несчастье могло прервать их веселье, словно парализовала присутствующих, но они расступались, пропуская Кирициса.
Кирицис нащупал пульс женщины. Хотя он почти не чувствовался, она все еще была жива.
– Нужно ее перенести, – сказал Кирицис доктору Лапакису, который уже очутился рядом. Как по волшебству, из близлежащего дома появились половики и подушки, и двое крестьян осторожно спустили женщину на землю. По просьбе врачей толпа отодвинулась на пару шагов, чтобы не мешать им.
Мария энергично проталкивалась вперед, решив, что постарается чем-нибудь помочь. Когда женщину положили на одеяла, она сразу поняла, чья жизнь оборвалась в этот праздничный вечер. Многие в толпе тоже узнали женщину, и по рядам прошелестел вздох ужаса.
Обознаться было невозможно. Ухоженная, с волосами цвета воронова крыла, пышногрудая, одетая в пропитанное кровью платье, которое никто другой на этой площади не смог бы купить, даже месяц прожив на хлебе и воде, – это была, конечно же, Анна Вандулакис. Мария опустилась на колени возле нее.
– Это моя сестра, – всхлипывая, шептала она Кирицису. – Моя сестра…
Слышно было, как кто-то в толпе крикнул: «Найдите Гиоргиса!» Спустя полминуты Гиоргис уже стоял на коленях возле Марии и тихо плакал, глядя на свою старшую дочь, которая угасала у всех на глазах.
Через несколько минут все было кончено. Анна так и не пришла в сознание, но последние мгновения перед смертью она провела рядом с двумя людьми, которые любили ее больше всего на свете и истово молились о спасении ее души.
– За что? За что? – повторял Гиоргис сквозь слезы.
Мария знала ответ на этот вопрос, но молчала, понимая, что только усилит его горе. Молчание было сейчас единственным, чем могла девушка помочь отцу. Она знала, что Гиоргис и без того достаточно скоро узнает правду. Отныне его вечно будет терзать то, что в один и тот же вечер он отпраздновал возвращение одной дочери и потерял другую навсегда.
Глава двадцать третья
Свидетели нашлись быстро. Кто-то, проходя мимо машины за несколько минут до выстрелов, слышал через открытое окно, как сидящая там пара ссорилась, а одна крестьянка утверждала, что сразу после этого видела, как мужчина бежал вниз по улице. Вооружившись этими сведениями, группа мужчин отправилась к церкви и уже через десять минут вернулась с подозреваемым. Он все еще держал в руке оружие, но даже не пытался сопротивляться. Марии не надо было его видеть, чтобы понять, кто убил ее сестру. Это был Андреас.
Читать бесплатно другие книги:
