Остров Хислоп Виктория
Жители Плаки были потрясены до глубины души. Эта ночь с самого начала обещала стать памятной – но вовсе не убийством. Какое-то время люди стояли вокруг тела и тихо переговаривались. Не понадобилось много времени, чтобы всех облетел слух, что застреленная женщина приходится Марии сестрой и что ее муж уже арестован. Долгожданные торжества закончились до срока, и ничего не оставалось, кроме как завершить праздник и разойтись. Музыканты ушли, со стола убрали остатки еды. Вполголоса попрощавшись, афиняне начали разъезжаться: родные и друзья забирали их в новую жизнь.
Тем, кому не нужно было ехать так далеко, местные жители предложили ночлег, и они остались в Плаке, чтобы утром выехать в свои деревни и городки в других частях Крита. Андреаса Вандулакиса под конвоем полиции отвезли в тюремную камеру в Элунде, а тело Анны перенесли в маленькую часовню у моря, где оно должно было оставаться до похорон.
Дневная жара так и не спала. Даже сейчас, когда ночь почти отступила под натиском нарождающегося дня, воздух оставался неподвижным и теплым. Во второй раз за двадцать четыре часа маленький домик Гиоргиса был переполнен. В прошлый раз гости предвкушали праздник, а теперь готовились к поминкам. Приходил священник, но увидев, что в таких трагических обстоятельствах вряд ли можно чем-то утешить родственников, сразу же ушел.
В четыре утра Гиоргис вернулся, обессиленный, в свою комнату. Его охватило оцепенение, и он не знал, горе ли так на него действовало или у него просто не осталось никаких чувств. Долгожданное возвращение Марии как-то померкло на фоне убийства ее сестры.
Некоторое время Кирицис оставался в доме Петракисов, но этой ночью он больше ничем не мог помочь. Доктор решил, что завтра, а точнее уже сегодня, поможет Марии и Гиоргису готовиться к похоронам, а пока попробует урвать несколько часов сна в свободной комнатке над таверной Фотини и Стефаноса.
Даже в самые скупые на события времена сельчане любили посплетничать, теперь же они едва успевали переводить дыхание. Человеком, которому удалось пролить свет на события, приведшие к убийству Анны, стал Антонис. Ранним утром, сидя в компании нескольких мужчин за столиком в баре, он рассказал о том, что видел своими глазами. За несколько недель до этого он заметил, что Маноли всякий раз посреди дня уезжает на несколько часов с плантации. Это было косвенным свидетельством, но даже оно могло хоть как-то приблизить к объяснению причин, побудивших Андреаса убить свою жену. В последнее время Андреас с каждым днем становился все мрачнее. Он был на ножах со всеми, с кем ему доводилось общаться, и работники начали его избегать. Возможно, его дурное настроение объяснялось тем, что он стал догадываться об изменах жены? Андреас так долго оставался в счастливом неведении относительно того, что творит Анна, что когда его глазам наконец открылась истина, то ему оставалось только одно. Пьянчужки в баре отнеслись к его судьбе не без сочувствия, и многие говорили, что если бы им наставили рога, они тоже запросто могли бы убить неверную. Не в обычае греков терпеть такое бесчестье!
По-видимому, Лидаки стал последним, кто видел Маноли: он бесследно исчез, хотя его драгоценная лира все еще висела на стене за стойкой бара.
– Вчера он пришел сюда часов в шесть вечера, – рассказал Лидаки. – Был как обычно в отличном настроении, и мне показалось, что он собирается остаться на праздник.
– Похоже, после этого Маноли никто не видел, – добавил Ангелос. – Я думаю, ему не хотелось встретиться с Марией.
– Да неужто он по-прежнему считает себя обязанным жениться на ней? – воскликнул кто-то.
– Зная Маноли, я сомневаюсь в этом. И все же ему, наверное, неловко перед девушкой, – сказал Лидаки.
– Лично я уверен, что Мария тут ни при чем, – заметил Антонис. – Думаю, он просто знал, что его время вышло.
Тем же утром Антонис отправился к дому Маноли. Он ничего не имел против этого обаятельного бездельника – с ним было всегда приятно пообщаться и пропустить по стаканчику, – поэтому Антониса встревожила мимолетная мысль, что Маноли может лежать у себя дома в луже крови. Если уж Андреас убил жену, что могло помешать ему убить заодно и двоюродного брата?
Антонис заглянул в окно. Все выглядело как обычно: хаос холостяцкого жилища, кастрюли и тарелки громоздятся одна на другую, занавески наполовину задернуты, крошки на столе, полупустая бутылка вина… Нечто подобное Антонис и ожидал увидеть.
Антонис тронул дверь и, обнаружив, что она открыта, решил войти. Наверху, в спальне, глазам его открылось зрелище, которое хотя и могло быть очередным доказательством того, что хозяин дома не склонен к порядку, скорее говорило о поспешном отъезде. Все ящики были выдвинуты, а вещи разбросаны, как после извержения вулкана. Двери шкафа были распахнуты настежь и демонстрировали взгляду пустые вешалки. Неубранная постель со смятыми простынями и невзбитыми подушками была такой, как и ожидал увидеть Антонис. Но по-настоящему его убедили в том, что пустота воцарилась в доме навсегда, лежащие на комоде фотографии в рамках. Похоже, их опрокинули в спешке, а две рамки были пусты – фотографии просто вырвали из них. Все признаки были налицо. Автомобиль Маноли исчез, и он уже мог быть в любом уголке Греции. Искать его было бессмысленно.
Отпевание Анны проходило не в главной церкви Плаки – той, где Андреас искал убежища, – а в часовне на окраине деревни. Небольшое здание выходило окнами на море, и из него открывался превосходный вид на Спиналонгу. Лишь узкая полоска соленой воды отделяла кладбище от места последнего упокоения прокаженных, где в земле лежали останки Элани.
Менее чем через двое суток после смерти Анны в сырой часовне собрались одетые в темное люди. Никто из Вандулакисов так и не пришел – со дня убийства они не покидали своего дома в Элунде. Мария, Гиоргис, Кирицис, Фотини, Савина и Павлос стояли, склонив головы, а священник читал над гробом молитву. Из кадильницы поднимался дым ладана. Священнослужитель дочитал длинную молитву о прощении грехов, и все стали почти беззвучно повторять за ним слова «Отче наш». Когда настало время предать тело земле, все вышли наружу, под неослабевающий жар солнца. По щекам, смешиваясь с потом, текли слезы. Никому не верилось, что в деревянном ящике, который скоро навсегда исчезнет во тьме, находится то, что осталось от Анны.
Когда гроб опускали в могилу, священник взял немного земли и высыпал ее крест-накрест на крышку гроба.
– Господня земля и исполнение ее, – проговорил он, – вселенная и все живущие на ней…
Хлопья пепла из кадильницы летели вниз, смешиваясь с землей, а священник продолжал:
– В покоищи Твоем, Господи: идеже все святые Твои упокоеваются, упокой и душу рабы Твоей…
Священник читал эти слова почти нараспев. Он произносил их, наверное, уже тысячу раз, и горстка прихожан завороженно слушала, как они срываются с его едва шевелящихся уст.
– Едина Чистая и Непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися души ее…
Фотини немного покоробило упоминание чистой и непорочной девы Марии, молящей о спасении Анны.
«Если бы в Анне оставалось хоть что-то непорочное, возможно, мы бы здесь не стояли», – подумала она.
Служба подходила к концу, и казалось, что священник соревнуется с хором из тысяч цикад, чей неослабевающий стрекот достиг своего апогея как раз тогда, когда он дошел до завершающих слов.
– …И в недрех Авраама упокоит, и с праведными причтет… Во блаженном успении, вечный покой подаждь, Господи, усопшей сестре нашей и сотвори ей вечную память…
– Кири элисон… Кири элисон… Кири элисон… Вечная память… Вечная память… Вечная память…
Прошло несколько минут, прежде чем все вышли из оцепенения. Мария заговорила первой, поблагодарив священника за отпевание. Пришло время возвращаться в деревню. Мария с отцом отправились домой. Гиоргис сказал, что хочет спать, – видно, это было все, в чем он сейчас нуждался. Фотини и ее родители должны были вернуться в таверну к Стефаносу, который присматривал за Петросом и играл на берегу с озорником Матеосом. Стоял тихий, безветренный полдень.
Кирицис ждал Марию на площади у лавки в тени раскидистого дерева. Марии нужно было хотя бы на несколько часов уехать из Плаки, и они планировали побывать в Элунде. Эта поездка должна была стать для нее первой за четыре года – не считая короткого плавания со Спиналонги к большой земле. Марии хотелось хотя бы часок побыть наедине с Николаосом.
Она помнила, что в Элунде у самого моря стояла маленькая кофейня. Именно туда она обычно ходила с Маноли, но все это было уже в прошлом. Она не позволит тени Маноли преследовать себя! Когда официант провел Кирициса и Марию к столику, совсем рядом с которым нежно плескалось о камни море, события прошедших двух дней уже казались им очень далекими – как будто они произошли с кем-то другим и в другом месте. Однако когда Мария бросила взгляд через пролив, то увидела Спиналонгу. С этого места остров выглядел так же, как всегда, и было трудно поверить, что теперь он обезлюдел. Плаки не было видно: она пряталась за скалистым мысом.
В первый раз с того ночного разговора возле церкви Марии и Кирицису представилась возможность побыть наедине. Всего лишь на час в ее жизни забрезжила надежда на счастливое будущее, но теперь Марии казалось, что за этим огромным шагом вперед последовало несколько шагов назад. Она до сих пор даже ни разу не обратилась к любимому мужчине по имени!
Вспоминая эти минуты несколько недель спустя, Кирицис корил себя за поспешность. Возбуждение при мысли об общем будущем заставило его завести разговор о квартире в Ираклионе.
– Я надеюсь, что она нам подойдет, – говорил Кирицис. – Не слишком просторная, но там есть рабочий кабинет и отдельная комната для гостей. Если понадобится, мы в любую минуту сможем переехать. Зато эта квартира расположена рядом с больницей.
Он протянул руки и взял ладони Марии в свои. Она выглядела какой-то потерянной, и неудивительно: они только что похоронили ее сестру, а тут еще и он, нетерпеливый как дитя, лезет обсуждать практические стороны их совместной жизни! Несомненно, чтобы прийти в себя, Марии нужно время.
«Как приятно ощущение его рук на моих пальцах! И сколько же в нем доброты и великодушия!» – думала Мария.
Ну почему они не могут остаться за этим столиком навсегда? Никто не знает, где они, и ничто не будет их беспокоить.
Ничто, кроме совести, которая, словно разбуженная этой мыслью, вдруг диким зверем набросилась на Марию.
– Я не могу выйти за тебя, – внезапно сказала она. – Я должна остаться в Плаке и присматривать за отцом.
Эти слова прозвучали для Кирициса как гром среди ясного неба. Потрясение его было велико, однако через несколько минут, обдумав все, он понял, что такое решение Марии было вполне логичным. Если вспомнить драматические события последних двух дней, как он мог рассчитывать, что все пойдет по-прежнему? Он был глупцом. Как можно ожидать от этой женщины, в которой его привлекала не только красота, но и честность и самоотверженность, что она покинет несчастного отца после того, как тот потерял вторую дочь? Всю жизнь Кирицис руководствовался разумом, и стоило на миг позволить эмоциям взять верх, как он оступился.
Что-то подмывало его возражать, уговаривать, убеждать, но вместо этого он продолжал, нежно сжав, держать руки Марии в своих. А когда наконец заговорил, в его голосе зазвучало такое понимание и всепрощение, что у Марии заныло сердце.
– Ты права, будет лучше, если ты останешься, – сказал он. – Вот почему я люблю тебя, Мария. Ты всегда поступаешь так, как нужно.
Он сказал это от всего сердца, но еще более искренними были его следующие слова:
– Я никогда не полюблю никого, кроме тебя!
Владелец кафенион держался от их столика на расстоянии. Он заметил, что по щекам женщины текли слезы, и не хотел нарушать уединения своих посетителей. Никто не повышал голоса, это не была заурядная ссора. Затем хозяин обратил внимание на то, как мрачно одета эта пара. Если не считать старых вдов, никто на Крите не носил летом черное, и ему пришло в голову, что эти люди, вероятно, совсем недавно потеряли кого-то из близких.
Мария высвободила руки и теперь сидела, опустив голову. Она утратила власть над собой, и слезы полились ручьем. Скорбь, которую она испытывала на краю могилы, лишь ненадолго запечатала неудержимую реку печали, которая вырвалась теперь из берегов и не успокоится, пока не выльется и не высохнет вся, до последней капли. То, что Кирицис проявил такое понимание, заставило ее заплакать сильнее, сделав принятое решение еще более мучительным.
Все это время Кирицис сидел, глядя на опущенную голову Марии. Когда рыдания стихли, он нежно коснулся плеча девушки.
– Мария, пойдем? – прошептал он.
Они вышли из-за стола, держась за руки. Голова Марии лежала на плече Кирициса. Все так же молча они поехали назад в Плаку. Синяя, как сапфир, вода еще поблескивала отраженным солнцем, но небо уже начало менять цвет. Наметился едва уловимый переход от лазурного к розовому, да и скалы успели окраситься в теплые тона. Наконец-то этот ужасный день подошел к концу!
Когда они добрались до деревни, доктор произнес:
– Я не могу сказать тебе «прощай».
И действительно – в этом слове было ощущение тупика. А как могло подойти к концу то, что никогда и не начиналось?
– Я тоже не могу, – ответила Мария, которая уже успела прийти в себя.
– Будешь писать мне? Рассказывать, как поживаешь и чем занимаешься? Я хочу знать, чем обернется для тебя жизнь в свободном мире, – сказал Кирицис с напускной бодростью.
Мария кивнула.
Не было смысла затягивать прощание: чем скорее Кирицис уйдет, тем лучше будет для них обоих. Он поставил машину у дома Марии и вышел, чтобы открыть перед девушкой дверь. Некоторое время они стояли лицом к лицу; а затем под влиянием порыва на несколько секунд обхватили друг друга руками – не столько обнялись, сколько прижались друг к другу, словно дети в грозу. Затем, собрав силы, оба одновременно опустили руки. Мария повернулась и вошла в дом, а Кирицис сел в машину и завел мотор. Он знал, что не остановится, пока не доберется до Ираклиона.
Невыносимая тишина, царящая в доме, быстро выгнала Марию снова на улицу. Сейчас ей нужны были стрекот цикад, лай собак, жужжание мотороллера, крики детей… Все эти звуки нахлынули на нее, когда она шла к центру деревни. Проходя перекресток, девушка невольно повернула голову, чтобы посмотреть, не видно ли еще машину Кирициса. Но даже большое облако пыли, поднятое колесами, уже успело осесть.
Марии хотелось увидеть Фотини. Она быстро дошла до таверны, где ее подруга застилала столики бумажными скатертями, закрепляя их резинками, чтобы не сдувал ветер.
– Мария, это ты? – обрадовалась Фотини, увидев подругу, но была потрясена ее мертвенно-бледным лицом.
Впрочем, бледности Марии не приходилось удивляться: подумать только, за последние двое суток она вернулась из изгнания на Спиналонгу и успела пережить смерть и похороны родной сестры!
– Заходи, садись, – сказала Фотини, отодвигая стул и помогая Марии сесть. – Давай принесу тебе чего-нибудь выпить? Могу поспорить, ты весь день не ела.
Мария действительно не ела больше суток, но сейчас ей было не до еды.
– Не стоит, со мной все хорошо. Правда!
Но Фотини видела, что это совсем не так. Она сразу задвинула список дел, которые нужно было сделать до прихода первого вечернего посетителя, в дальний уголок памяти. Все это может подождать. Выдвинув еще один стул, она села рядом с Марией и обхватила ее за плечи.
– Я могу чем-нибудь помочь? – мягко спросила она. – Ну хоть чем-нибудь?
От доброты, прозвучавшей в ее голосе, Мария вновь затряслась в рыданиях, и сквозь них Фотини удалось разобрать несколько слов, которые выдали причину бездонного отчаяния ее подруги.
– Он уехал… Я не могла поехать… не могла оставить отца…
– Погоди! Расскажи, что случилось.
Постепенно Мария успокоилась.
– Прямо перед тем как Анну застрелили, доктор Кирицис предложил мне стать его женой. Но теперь я не могу уехать – пришлось бы оставить отца. Я просто не могла этого сделать.
– Так значит, он уехал? – тихо спросила Фотини.
– Да.
– И когда ты снова его увидишь?
Мария тяжело вздохнула:
– Не знаю. Правда, не знаю. Может быть, никогда.
Теперь она уже знала, что сил в ее душе достаточно, чтобы выдержать и этот удар. Судьба часто была к ней неблагосклонна, но с каждым новым ударом девушка все более стойко принимала следующий.
Какое-то время подруги сидели молча. В конце концов пришел Стефанос и убедил Марию поесть. Он сказал, что коль она и впрямь собирается пожертвовать всем ради отца, то ей надо быть сильной – иначе какой от нее толк? Если она доведет себя до болезни, все жертвы окажутся напрасными.
Спустилась ночь, и в конце концов Мария встала и пошла домой. Когда она зашла в дом, он по прежнему был погружен в молчание. Войдя в пустовавшую несколько лет спальню, которая отныне снова должна была стать ее комнатой, девушка легла в постель и погрузилась в глубокий сон. Проснулась она лишь ближе к полудню.
Смерть Анны оставила за собой след из других разбитых, разрушенных судеб – не только судеб ее сестры, отца и мужа, но и дочери. Софии не было еще и двух лет, и скоро она заметила, что ее родители куда-то исчезли. Бабушка с дедушкой сказали, что те ненадолго уехали. Первое время девочка постоянно плакала, но потом начала забывать родителей. Что же до Александроса и Элефтерии Вандулакисов, в один вечер они потеряли и сына, и надежды на будущее, и репутацию семейства. Все, чего они так опасались, когда Андреас женился на девушке ниже их по положению, исполнилось до последней точки. Элефтерии, которая с такой готовностью приняла Анну Петракис, пришлось горько пожалеть об этом. Вскоре их внимание привлекло отсутствие Маноли, и Вандулакисы догадались, что стало причиной ужасающих событий на празднике Святого Тита. Эта женщина навлекла на них глубочайшее бесчестье, а мысли о сыне, томящемся в тюремной камере, еще много лет наполняли сердца Александроса и Элефтерии неизбывной мукой.
Суд над Андреасом проходил в Агиос Николаос и продолжался три дня. Мария, Фотини и несколько жителей деревни были вызваны в качестве свидетелей, а из Ираклиона приехал, чтобы дать показания, доктор Кирицис. Он остался после суда, чтобы переговорить с Марией. Элефтерия и Александрос с каменными лицами сидели в зале, мучимые тревогой и стыдом при мысли о том, что на них все смотрят. Известие об убийстве прогремело по всему Криту, и теперь его подробности обсасывались на каждом углу, а ежедневная газета неизменно помещала на первую полосу материалы об этом деле. Гиоргис присутствовал на всех заседаниях, от первого до последнего. И хотя пожилой рыбак жаждал справедливости, он ничуть не сомневался, что именно поведение его дочери спровоцировало яростную реакцию Андреаса. Впервые за четырнадцать лет он благодарил Бога, что Элени нет в живых.
Глава двадцать четвертая
1958
Несколько месяцев Вандулакисы и Петракисы не общались. Однако нужно было подумать о Софии – ледяному периоду отчуждения следовало положить конец хотя бы ради девочки. Элефтерия согласилась с идеей примирения быстрее мужа, но и Александрос, поразмыслив, начал понимать, что пострадала не только его семья. Он осознал, что печальные события тяжко отразились на обеих сторонах, и с присущей ему почти математической скрупулезностью взвесил потери каждого семейства. Со стороны Вандулакисов: один сын-заключенный, один опозоренный племянник, одна фамильная репутация, разрушенная до основания. Со стороны Петракисов: одна мертвая дочь, одна семья, почти уничтоженная в результате убийства, а до этого – лепры. По мнению Александроса, счет был примерно равным. Где-то посередине стояла София, и их обязанностью было хоть как-то наладить общение ради маленькой девочки.
В конце концов Александрос отправил Гиоргису письмо.
«У нас были некоторые разногласия, но пора положить им конец. София растет без родителей, и лучшее, что мы можем ей предложить, – это любовь и дружба остальных родственников. Мы с Элефтерией будем очень рады, если вы с Марией сможете приехать к нам на обед в следующее воскресенье».
В доме Гиоргиса не было телефона, поэтому он поспешил в бар и позвонил оттуда. Гиоргис хотел как можно быстрее дать знать Александросу, что его приглашение принято и они с Марией будут рады прийти. Это сообщение он передал через экономку Вандулакисов. Однако когда письмо прочитала Мария, ее охватили более разноречивые чувства.
– «Некоторые разногласия»! – фыркнула она. – Что он хочет этим сказать? Как он мог назвать то, что его сын убил твою дочь, некоторыми разногласиями?
Гиоргис молчал.
– Он что, совсем не признает за собой вины? Где его раскаяние? Где извинения? – все более распаляясь, кричала Мария.
– Мария, послушай меня! Успокойся. Он не признает за собой вины, потому что никакой вины за ним нет, – сказал Гиоргис. – Отец не должен отвечать за поступки сына, ведь так?
Подумав, Мария решила, что отец прав. Если бы на родителей возлагали тяжесть ошибок их детей, мир был бы совсем другим. В этом случае и Гиоргиса можно было бы винить в том, что его старшая дочь своим безрассудством и неверностью довела мужа до того, что он ее застрелил.
– Все правильно, отец, – согласилась Мария. – Ты прав. Единственное, что сейчас важно, – это София.
После этого семьи начали постепенно налаживать более-менее дружеские отношения, негласно признав, что ответственность за трагедию лежит на них обеих. Софию с самого начала оградили от всего, что случилось. Она жила с дедом и бабушкой, но каждую неделю приезжала в Плаку, чтобы провести день со вторым дедом и Марией, которые развлекали ее, как могли. Они катались на лодке, ловили рыбу, крабов и морских ежей, плескались в море и отправлялись на короткие прогулки по скалистым тропкам. К шести вечера, когда они привозили Софию обратно в дом Вандулакисов под Элундой, все уже валились с ног от усталости. Оба деда и бабушка души не чаяли в девочке, так что ей грех было на что-то жаловаться.
Когда весну сменило раннее лето, Кирицис подсчитал, что с похорон Анны, а значит, и того дня, когда он отвез Марию в Элунду, прошло ровно двести дней, и осознал, что у них с Марией, по-видимому, так ничего и не получится. Каждый день он пытался заставить себя не думать о том, как могло бы все обернуться. Он вел такую же размеренную жизнь, как и всегда: ровно в семь тридцать утра уходил в больницу, возвращался около восьми и проводил вечер в одиночестве, за чтением, исследованиями и написанием писем. Это занимало все время, и многие коллеги и знакомые искренне завидовали его рвению и очевидной увлеченности своим делом.
После переезда больных со Спиналонги прошло лишь несколько недель, а новость о том, что остров больше не является колонией для прокаженных, уже распространилась по Криту. Многие из тех, кто ранее боялся показаться врачам, осмелели и стали приезжать в больницу из своих деревень. Стало известно, что лечение лепры еще не означает пожизненное заключение в колонию для прокаженных, и люди валом валили к человеку, который, как все знали, принес Криту лекарство от лепры. И хотя скромность не позволяла доктору Кирицису открыто нежиться в лучах славы, он стал намного более популярен, чем раньше. Как только диагноз подтверждался, больные начинали приезжать к нему за регулярными уколами дапсона, и, как правило, не позднее чем через несколько месяцев в их состоянии отмечались улучшения.
Еще некоторое время Кирицис продолжал исполнять обязанности начальника отделения в шумной главной больнице Ираклиона. Для него не было более высокой награды, чем видеть, что его пациенты вылечились от еще недавно смертельной болезни. Однако теперь в его жизни чего-то очень недоставало. Он ощущал эту пустоту и в больнице, и дома, и с каждым днем ему требовалось все больше усилий, чтобы выбраться из постели и отправиться на работу. Кирицис даже начал сомневаться, так ли необходимо, чтобы он сам прописывал больным лекарства. Неужели с этим не сможет справиться кто-то другой?
И именно в то время, когда его чувство собственной ненужности и опустошенности особенно обострилось, Кирицис получил письмо от доктора Лапакиса, который со дня закрытия Спиналонги успел жениться и занять пост начальника отделения дерматовенерологии в городской больнице Агиос Николаос.
«Мой дорогой Николаос!
Я все думаю, как ты поживаешь. Как быстро полетело время с тех пор, как мы все уехали со Спиналонги! И все эти месяцы я собирался с тобой связаться, но как-то руки не доходили. Здесь, в Агиос Николаос, жизнь бьет ключом, и больница очень разрослась с тех пор, как я начал работать на полную ставку. Приезжай нас повидать, если захочешь отдохнуть от Ираклиона. Моя жена много слышала о тебе и будет очень рада познакомиться.
Твой Кристос».
Это заставило Кирициса задуматься. Если уж такой уважаемый им человек, как Кристос Лапакис, доволен работой в Агиос Николаос, вероятно, и ему там понравится. Если Мария не может приехать к нему, ему придется переехать к ней. Каждый вторник ежедневная газета Крита публиковала объявления о медицинских вакансиях, и всякий раз он просматривал их, надеясь найти работу поближе к женщине, которую любил. За последнее время было несколько любопытных объявлений о работе в Ханье, однако такой переезд еще больше отдалил бы его от любимой женщины. Кирицис вновь погрузился в хандру, но в один прекрасный день получил от Лапакиса еще одно письмо.
«Дорогой Николаос!
Надеюсь, у тебя все хорошо. Уверен, ты подумаешь, что я под каблуком у жены, но я планирую оставить свою нынешнюю работу. Жена хочет жить поближе к своим родителям в Ретимно, поэтому в ближайшие месяцы мы переезжаем. Я подумал, что ты, возможно, заинтересуешься моим местом в отделении. Больница быстро расширяется, и вскоре, возможно, появятся новые перспективы. В общем, я решил, что следует дать тебе знать о моих планах.
Искренне твой,
Кристос».
Хотя они никогда не обсуждали этот вопрос, Лапакис знал, что его коллега очень привязался к Марии Петракис, и был искренне огорчен, услышав, что Кирицис вернулся в Ираклион один. Он догадывался, что Мария посчитала своей обязанностью остаться с отцом, и сожалел о несостоявшемся счастье своих друзей.
Прежде чем положить письмо в нагрудный карман своего белого халата, Кирицис несколько раз перечитал его. Да и потом не раз доставал его и пробегал глазами аккуратные строчки. Хотя работа в Агиос Николаос могла закрыть ему возможности карьерного роста, возникла бы другая возможность, которая интересовала его намного больше: он жил бы неподалеку от Марии. Той же ночью Кирицис написал старому другу ответ, спросив, как лучше воспользоваться подвернувшимся шансом.
«Нужно уладить кое-какие формальности, провести собеседования с другими кандидатами и так далее, – ответил Лапакис. – Но если ты сможешь в течение недели подать официальное заявление, вполне вероятно, что твою кандидатуру утвердят».
Впрочем, они оба прекрасно понимали, что Кирицис слишком хорош для этой работы. Переход с должности начальника отделения в больнице главного города Крита на такую же, но в намного меньшей больнице не мог не показаться несколько странным. Зато вряд ли кто-то усомнился бы, что он справится со своими обязанностями.
Начальство больницы в Агиос Николаос пришло в восторг, хотя слегка и удивилось тому, что человек уровня и известности доктора Кирициса подал заявление о переходе к ним. Кирициса вызвали на собеседование, и уже спустя несколько дней пришел ответ, что его хотели бы видеть на этом посту.
Кирицис решил, прежде чем связываться с Марией, обустроиться на новом месте. Ему не хотелось, чтобы девушка смутилась, поняв, что стало причиной таких перемен в его карьере, поэтому он собирался просто поставить ее перед фактом. Менее чем через месяц, обосновавшись в маленьком домике недалеко от больницы, Кирицис отправился в Плаку, которая была всего в двадцати пяти минутах езды от его дома. Это случилось в мае, в теплый воскресный полдень, и когда Мария открыла дверь и увидела стоящего на пороге Кирициса, то от неожиданности побледнела.
– Николаос! – выдохнула она.
Вдруг послышался тоненький голосок. Казалось, он шел от юбки Марии. И из-за нее, чуть выше колена девушки появилось настороженное личико.
– Кто это, тетя Мария?
– Это доктор Кирицис, София, – ответила Мария едва слышно.
Она отошла в сторону, без слов приглашая гостя войти. Кирицис переступил через порог. Когда он проходил мимо, девушка посмотрела на его спину – все ту же аккуратную, прямую спину, за которой она столько раз наблюдала, когда Кирицис из ее дома уходил по главной улице Спиналонги в больницу. Внезапно ей показалось, что прошло лишь мгновение с тех пор, как она жила на острове, мечтая о несбыточном будущем.
Когда Мария расставляла чашки и блюдца, ее руки дрожали и посуда громко дребезжала. Несколько минут спустя они с Кирицисом уже сидели, удобно расположившись на твердых деревянных стульях, и прихлебывали кофе точно так же, как когда-то на Спиналонге. Мария безуспешно пыталась придумать, что бы сказать. Кирицис, однако, перешел прямо к делу.
– Я переехал, – сказал он.
– И куда же? – вежливо поинтересовалась Мария.
– В Агиос Николаос.
– В Агиос Николаос?
Мария словно поперхнулась этими словами. А когда попыталась оценить их значение, в ее сердце в равной мере мешались изумление и восторг.
– София, – обратилась она к девочке, которая что-то рисовала за столом, – сбегай-ка наверх и найди свою новую куклу, покажешь ее доктору Кирицису…
Девчушка кинулась на второй этаж за игрушкой, а Кирицис, не теряя драгоценного времени, наклонился, и третий раз в жизни Мария услышала слова: «Выходи за меня замуж!»
Она знала, что Гиоргис теперь способен позаботиться о себе. Они уже смирились со смертью Анны, а София принесла в их жизнь радость, отвлекая их от дурных воспоминаний. До Агиос Николаос было совсем близко, а значит, Мария могла приезжать к отцу несколько раз в неделю и по-прежнему видеться с малышкой. Все эти мысли меньше чем за секунду промелькнули у нее в голове, и она, набрав в грудь воздуха, дала ответ.
Вскоре вернулся Гиоргис. Так рад он не был с того дня, когда узнал, что Мария выздоровела. На следующий день всю Плаку облетела новость, что Мария Петракис выходит за человека, который ее вылечил. Немедленно начались приготовления к свадьбе. Фотини, которая никогда не теряла надежду, что Мария и Кирицис поженятся, с головой ушла в праздничные хлопоты. Им со Стефаносом досталась честь организовать праздничный стол, за которым молодые и их гости соберутся после венчания.
Переговорив со священником, дату свадьбы назначили через две недели. Ждать дольше было незачем. У молодых был дом, куда можно было вселиться, они знали друг друга несколько лет, и у Марии уже было какое-никакое приданое. Кроме того, у нее было свадебное платье – то, которое она купила для брака с Маноли.
Пять лет оно лежало на дне сундука, обернутое в несколько слоев ткани. Через день или два после второго предложения Кирициса Мария достала его, разгладила складки и примерила.
Платье сидело на ней так же хорошо, как в день, когда было куплено. Значит, ее фигура не изменилась ни на йоту…
– Само совершенство! – заявила Фотини.
В канун свадьбы обе молодые женщины сидели у Фотини, раздумывая, какую прическу сделать Марии.
– Ты не думаешь, что это плохая примета – выходить замуж в том же платье, в котором я должна была быть на другой свадьбе? Свадьбе, которая так и не состоялась?
– Плохая примета? – переспросила Фотини. – Мария, думаю, ты исчерпала уже все плохие приметы, отпущенные на твой век. Да, судьба не жалела их для тебя, но теперь все позади.
Стоя перед высоким зеркалом в спальне Фотини, Мария приложила платье к груди. Воздушные ярусы пышного кружевного подола спадали каскадом, и ткань шуршала при ходьбе. Запрокинув голову, Мария начала кружиться по комнате, как ребенок.
– Ты права… Ты права… Ты права… – нараспев повторяла она. – Ты права… Ты права… Ты права…
Только когда закружилась голова, девушка остановилась и упала на кровать.
– Я самая везучая женщина на земле. В целом мире нет никого счастливее меня!
– Ты этого заслуживаешь, Мария, честное слово, – ответила ее верная подруга.
В дверь постучали. В комнату заглянул Стефанос.
– Простите, что побеспокоил, – весело произнес он. – Завтра свадьба, и надо подготовиться к застолью. Мне бы не помешала чья-нибудь помощь.
Молодые женщины засмеялись, и Мария спрыгнула на пол, бросив платье на стул. Они с Фотини сбежали вниз за Стефаносом, хихикая, как девчонки, какими когда-то были. Казалось, воздух искрится от охватившего их возбуждения: завтра будет самый лучший день в жизни Марии!
Настало замечательное майское утро. Все до одного жители деревни вышли, чтобы вслед за свадебной процессией пройти от дома Марии до церкви на другом конце деревни. Односельчане прекрасной темноволосой девушки в белом платье хотели убедиться, что она без помех доберется до алтаря и ничто не встанет на пути к ее счастливому браку. Во время обряда двери церкви были открыты, и толпа вытягивала шеи, чтобы хотя бы краешком глаза увидеть происходящее у алтаря. Доктор Лапакис был шафером, кумбарос. В Плаке его хорошо знали – из памяти сельчан еще не успели выветриться его ежедневные приезды на Спиналонгу, но Кирициса помнило меньше людей. Его появления здесь были мимолетными, хотя все знали о его важной роли в закрытии лепрозория.
Пара встала у алтаря, и священник возложил на них венцы из цветов и трав. В церкви царила полная тишина. Даже толпа, собравшаяся на солнцепеке снаружи, притихла, пытаясь разобрать слова.
– Венчается раба Божия Мария рабу Божию Николаосу… Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, и ныне, и присно, и во веки веков. Господи, Боже наш, славою и честию венчай их.
Священник долго читал всем хорошо знакомые венчальные молитвы, послание Святого Павла к Ефесянам и Святому Иоанну. В том, как проходила служба, не было спешки. Это была чрезвычайно торжественная и обстоятельная церемония, и ее продолжительность лишь увеличивала значимость происходящего для тех, кто стоял у алтаря. Более чем через час священник дошел до завершающей части обряда.
– О еже низпослатися жениху и невесте милости, долгожития, мирней, здравия и спасения, Господу помолимся. Господи Боже наш, во спасительном твоем смотрении, в Кане Галилейстей пришествием своим честен брак показавый, заступи и помилуй нас Боже, твоею благодатию, Господи, помилуй.
Гулкое «Аминь» многократно отразилось от стен церкви. Наконец брак был заключен. Гостям и всем, кто стоял снаружи, раздали засахаренный миндаль. Он был символом достатка и радости, которые, как все надеялись, ждут теперь Марию и Кирициса. Во всей деревне не было ни единой души, которая желала бы им чего-то иного.
Гиоргис сидел в переднем ряду вместе с Элефтерией и Александросом Вандулакисом. Это стало публичным знаком их окончательного примирения, а между ними устроилась маленькая София, зачарованная и восхищенная торжественностью и великолепием свадебной церемонии. Гиоргису очень нравилось, что девочке пришлось по душе венчание, – начиналась новая жизнь, и он был уверен, что все прошлые беды остались позади. Впервые за долгие годы у него было спокойно на душе.
Когда Мария вышла под руку со своим седовласым мужем, толпа разразилась приветственными криками. Затем все отправились в залитую солнцем таверну, где должно было начаться празднование. Пир, который Стефанос закатил тем вечером для гостей, был великолепен. Вино лилось рекой, и пробки вылетали из бутылок с цикудой до глубокой ночи. Под звездами музыканты дергали струны и водили смычками, пока у танцоров не начали подкашиваться ноги. Решили обойтись без фейерверка.
Первые две ночи своего брака молодожены провели в величественном отеле, выходящем на гавань Агиос Николаос, но обоим не терпелось перейти к следующему этапу своей жизни. За две недели, предшествующие свадьбе, Марии уже довелось несколько раз побывать в доме, который должен был стать их семейным гнездом. Впервые ей предстояло жить в большом шумном городе, и девушка радовалась предстоящей перемене. Дом стоял на пологом холме неподалеку от больницы, в нем были кованый балкон и окна от пола до потолка – как и во всех остальных домах на улице. Это было высокое узкое здание с двумя лестничными пролетами, выкрашенное в нежнейший цвет морской волны.
Доктор Кирицис и сам недавно обосновался в городе, поэтому когда он привел домой невесту, то это не вызвало нездорового любопытства соседей, а новое жилье находилось достаточно далеко от прежнего дома Марии, так что девушке казалось, что она начинает все с чистого листа. Здесь никто, кроме мужа, не знал, какую болезнь она перенесла.
Фотини приехала к ним первой, захватив с собой Матеоса и малыша Петроса, и Мария с гордостью показала подруге свой новый дом.
– Ты только посмотри на эти окна! Они просто огромные! – воскликнула Фотини. – И отсюда можно увидеть море. Посмотрите, мальчики, здесь даже есть маленький садик!
Дом был просторнее и богаче любого жилища в Плаке, а мебель – не такой грубой и простой, как в те времена у большинства. Кухня была оборудована гораздо лучше, чем в доме, где выросла Мария: впервые в жизни у нее был холодильник, современная плита и электроснабжение, которое не отключалось ни с того ни с сего.
Несколько месяцев Мария прожила как в сказке. Она сразу полюбила свой новый дом на холме рядом с больницей. Вскоре после переезда она украсила его по своему вкусу, не забыв развесить на стенах вышивки и семейные фотографии.
Как-то утром в начале сентября она услышала звонок недавно установленного телефона. Это был Гиоргис. Он звонил редко, поэтому Мария тотчас поняла, что что-то случилось.
– Элефтерии больше нет, – сказал Гиоргис в своей обычной грубоватой манере. – Она умерла сегодня утром.
За последние несколько месяцев Гиоргис сблизился с четой Вандулакис, и Мария не могла не заметить в его голосе печали. Пожилая женщина почти не болела – удар прервал ее жизнь неожиданно для всех. Через несколько дней состоялись похороны, и только под конец церемонии, когда Мария увидела свою маленькую племянницу, держащуюся за руки двух дедушек, до нее дошла вся серьезность ситуации. Софии нужна была мать.
Долгое время Мария не могла избавиться от этой мысли. Она преследовала ее, липла, как репей. Девочке было всего три года – что же с ней будет дальше? А что, если Александрос тоже умрет? Он по меньшей мере лет на десять старше Элефтерии, и такой исход, был вполне вероятным. Мария знала, что Гиоргису не под силу присматривать за девочкой самостоятельно. Что же касается отца маленькой Софии, то, несмотря на мольбы Андреаса о снисхождении, судья вынес ему очень суровый приговор, который гарантировал, что, в лучшем случае, тот выйдет из тюрьмы, когда Софии исполнится шестнадцать.
Они сидели и пили вино в полумраке гостиной Вандулакисов в Элунде, которая, казалось, была специально создана для похорон и поминок, – все эти мрачные семейные портреты, тяжелая мебель… Решение пришло внезапно. Но сейчас не время было обсуждать его, хотя Марии и не терпелось поделиться своими соображениями. Казалось, об этом шептали сами стены: здесь всегда разговаривали приглушенными, сдержанными голосами, чувствуя, что даже звяканье бокала может нарушить строгую торжественность атмосферы. И хотя Марии хотелось встать и во весь голос объявить о том, что она собиралась сделать, следовало подождать хотя бы час: лишь выйдя из этого дома, она сможет открыть свои мысли Кирицису. Не успели супруги сесть в машину, как она схватила его за руку.
– Мне пришла в голову одна мысль, – выпалила она. – Насчет Софии.
Ей незачем было продолжать: как оказалось, Кирицис обдумывал ту же самую возможность.
– Знаю, – ответил он. – Девочка уже потеряла мать, отца и бабушку, и кто знает, сколько еще протянет Александрос.
– Он так любил Элефтерию! Сердце его разбито. Не могу даже представить, как он будет жить без нее.
– Нам нужно все тщательно взвесить. Возможно, сейчас не лучшее время забирать Софию к нам, но оставить ее с дедом – это в любом случае лишь временная мера, ведь так?
– Давай через несколько дней приедем и поговорим с ним об этом.
Спустя два дня, заранее предупредив о своем приезде по телефону, Мария и Николаос Кирицис снова оказались в гостиной Александроса Вандулакиса. Некогда статный старик, казалось, успел усохнуть со дня похорон, а его всегда прямая спина ссутулилась.
– София уже легла, – заметил он, наливая гостям из бутылки, стоявшей на буфете. – Иначе она обязательно пришла бы поздороваться с вами.
– Как раз из-за Софии мы и приехали… – начала Мария.
– Я так и предполагал, – ответил Вандулакис. – Тут и говорить не о чем.
Мария побледнела. «Возможно, приехав сюда, мы совершили ужасную ошибку», – подумалось ей.
– Мы с Элефтерией как раз обсуждали этот вопрос несколько месяцев назад, – продолжал Вандулакис. – Мы говорили о том, что будет с Софией, если один из нас умрет, – хотя мы, конечно же, предполагали, что первым этот мир покину я. Решили мы следующее: если кто-то из нас останется один, для внучки будет лучше, если о ней позаботится кто-нибудь помоложе.
Александрос Вандулакис десятилетиями распоряжался судьбами других людей, но даже сейчас супругов поразило то, как уверенно он взял дело в свои руки. Им и слова не удалось вставить.
– Для Софии будет лучше, если она переедет к вам, – заявил Александрос. – Подумайте над этим, хорошо? Мария, я знаю, что ты очень привязана к ней. И потом, ты ее тетя, а значит, ближайшая кровная родственница.
Несколько секунд Мария безуспешно пыталась сказать что-нибудь подобающее, и Кирицису пришлось отвечать за нее.
На следующий день, когда Кирицис закончил работу в больнице, они с Марией вернулись в дом Вандулакиса и принялись готовить Софию к переменам в ее жизни. К концу следующей недели она переехала в Агиос Николаос.
Сначала Мария изрядно волновалась. За короткий год, прошедший с отъезда со Спиналонги, она стала сначала женой, а теперь, практически за одну ночь, и матерью трехлетнего ребенка. Однако тревожилась она напрасно. София сама подала им пример, с замечательной легкостью приспособившись к людям, которые были моложе и энергичнее ее деда с бабушкой. Первые годы жизни Софии были отмечены трагическими событиями, но все это ничуть не сказалось на ее характере: в частности, она легко сходилась с детьми, которых немало жило на их улице.
Кирицис тоже порядком беспокоился, выйдет ли из него хороший отец. Хотя среди его пациентов всегда были дети, ему редко приходилось иметь дело с такими малышами, как София. Сначала девочка отнеслась к нему весьма настороженно, но затем поняла, что ничего не стоит заставить его серьезное лицо расплыться в улыбке. Кирицис души в ней не чаял, и вскоре Мария даже начала выговаривать ему за это.
– Ты ее избалуешь, – укоряла она Николаоса, когда видела, как София со счастливым смехом бегает вокруг него.
Как только София пошла в школу, Мария поступила на курсы, чтобы иметь возможность работать в больничной аптеке. Это оказалось прекрасным дополнением к ее увлечению травами, которыми она продолжала заниматься. Раз в неделю Мария, которая после свадьбы научилась водить машину, возила Софию к деду со стороны отца, где та ночевала в специально отведенной для нее спальне. На следующий день Мария ее забирала, и обычно они ехали дальше по побережью – в Плаку, где встречались с Гиоргисом. Почти каждый раз они заезжали к Фотини, и пока София с Матеосом и Петросом играли на песчаном берегу рядом с таверной, женщины обменивались последними новостями.
Какое-то время эта счастливая, размеренная жизнь шла своим чередом. Софии пришлись по душе еженедельные встречи с дедушками и все те восхитительные возможности, которые открывало ребенку детство в шумном прибрежном городке. Со временем то, что Мария и Николаос – не настоящие ее родители, стерлось из ее памяти. Дом, в котором они жили в Агиос Николаос, был для нее единственным воспоминанием о раннем детстве.
Супругов огорчало только одно: отсутствие у Софии братьев и сестер. Они редко говорили на эту тему, но на Марию тяжким грузом давило то, что она так и не смогла произвести на свет собственное дитя.
Когда Софии было девять лет, умер Александрос Вандулакис. Он мирно скончался во сне, до мельчайших деталей оговорив все в своем завещании, согласно которому поместье было разделено между его двумя дочерьми и их семьями. Не забыл он и положить крупную сумму в доверительный фонд на имя Софии. Спустя три года Гиоргис оказался прикованным к постели в результате грудной инфекции, и его пришлось перевезти в Агиос Николаос, под опеку Марии. Следующие два года юная внучка ежедневно проводила с ним по несколько часов, сидя рядом на стеганом покрывале и играя с дедом в нарды.
Осенним днем, незадолго до того как София вернулась из школы, Гиоргис умер. Его близкие были безутешны. Лишь немного облегчило их скорбь то, что на похороны Гиоргиса пришли и приехали десятки людей со всей окрестности. Эти похороны проходили в Плаке, деревне, где он жил почти всю свою жизнь, и в церковь набилось более сотни прихожан, с большой теплотой вспоминавших молчаливого рыбака, который с таким стоицизмом нес свой тяжкий крест.
В начале следующего года темным промозглым утром прибыл конверт с напечатанным на нем адресом и маркой Ираклиона. Он был адресован «опекунам Софии Вандулакис». Когда Мария увидела это имя, у нее на миг сжалось сердце. София не подозревала, чью фамилию она носит, так что Мария схватила письмо с коврика у двери и немедленно спрятала на самое дно комода. У письма, надписанного таким образом, мог быть лишь один отправитель, и Мария сгорала от тревоги, однако решила дождаться возвращения мужа и лишь потом узнать, оправданы ли ее страхи. Тем вечером Николаос пришел домой около десяти – в больнице оказалось очень много работы. София отправилась спать за час до этого. Слегка церемонно Николаос вскрыл конверт серебряным ножом и вытащил плотный лист бумаги.
«Всем, кого это может касаться».
Они сидели рядом на диване, соприкасаясь коленями. Рука Николаоса, державшая письмо, слегка дрожала.
«С прискорбием сообщаем, что первого января скончался Андреас Вандулакис. Причиной смерти стала пневмония. Похороны состоятся 14 января. Пожалуйста, подтвердите получение сего письма.
Искренне ваш,
комендант тюрьмы г. Ираклион».
Долгое время они молчали, вновь и вновь перечитывая официальное уведомление. Андреас Вандулакис. Это имя всегда вызывало мысли о достатке и власти. Даже после ужасных событий, случившихся десятилетием ранее, трудно было поверить, что жизнь такого привилегированного члена общества в конечном итоге закончилась в сырой тюремной камере. Не говоря ни слова, Николаос поднялся, сунул письмо назад в конверт и пересек комнату, чтобы запереть его в своем бюро. «София никогда это не прочтет», – про себя решил он.
Два дня спустя гроб с телом Андреаса опустили в убогую могилу. Мария единственная присутствовала на похоронах: ни одна из сестер Андреаса не пришла. На самом деле они даже не рассматривали такую возможность всерьез – для них брат был мертв уже очень давно.
Подходили к концу шестидесятые годы, и на Крит начали накатываться первые волны туристов, многие из которых посещали Агиос Николаос. Остров как магнитом тянул жителей северной Европы, привлеченных солнцем, теплым морем и дешевым вином. Софии было четырнадцать, и она становилась неуправляемой. С такими консервативными родителями, которые к тому же были истинными столпами общества, девочка вскоре обнаружила, что лучший способ выказать свое неповиновение – это болтаться по городу с парнями из Франции и Германии, которые были только рады составить компанию прекрасной гречанке с восхитительной точеной фигуркой и волосами до пояса. Хотя Николаос терпеть не мог вступать в перебранку с Софией, в летние месяцы ссоры происходили в их доме почти ежедневно.
– Беда в том, что кроме внешности матери она унаследовала и ее характер, – как-то поздно вечером сказала Мария.
Они уже несколько часов дожидались возвращения Софии с прогулки.
– Что ж, теперь я знаю, на какую сторону становиться в спорах о том, что важнее – наследственность или воспитание, – уныло проговорил Кирицис.
Хотя во всех отношениях София была бунтаркой, в школе она занималась очень усердно, и когда ей сравнялось восемнадцать, пришло время задуматься о поступлении в университет. Марии в свое время так и не представилась такая возможность, о чем она не раз жалела, и приемные родители очень хотели, чтобы София получила высшее образование. Мария предполагала, что София поедет учиться в Ираклион, но ее ждало разочарование. С детства София с волнением наблюдала за огромными кораблями, приходящими на Крит с материковой части Греции. Девушка знала, что Николаос учился в Афинах, и решила, что тоже поедет туда. Марию, которая сама никогда не покидала берегов Крита, встревожил замысел Софии уехать так далеко от дома.
– Но университет в Ираклионе ничем не хуже любого другого на материке, – уговаривала она Софию.
– Я уверена, что так оно и есть, – отвечала та. – Но что плохого в том, чтобы уехать подальше?
– Да ничего плохого, – начинала защищаться Мария. – Но Крит, как мне кажется, достаточно велик. У него есть своя богатая история, свои обычаи…
Читать бесплатно другие книги:
