Темный карнавал Брэдбери Рэй

Прогулявшись по свежему воздуху через пустырь, Дядя Джонн бродил теперь по улицам Меллин-Тауна, выискивая Сеси в каждом ребенке, лизавшем фруктовый лед, и в каждой белой собачке, которая целеустремленно бежала мимо, направляясь неизвестно куда.

Город раскинулся по сторонам оврага, как нарядное кладбище – если считать памятниками дома, хранящие память об утраченных искусствах и развлечениях. Он зарос вязами, лиственницами и гималайскими кедрами и был выстелен деревянными мостками, которые каждый мог затащить на ночь к себе во двор, если его раздражал глухой стук топающих людей. Высокие дома, которые своей худобой и продуманной бледностью напоминали старых дев, поблескивали очками из цветного стекла в обрамлении редких соломенных волос из вековых птичьих гнезд. Там была аптека – со странными конструкциями из проволоки и фанеры для продажи газировки и с тем самым густым медицинским запахом, который не спутать ни с чем (потому что он бывает только в старых аптеках и нигде больше). А еще там был парикмахерский салон, перед которым вращалась красно-полосатая колонна – как гусеница, внутри стеклянной куколки. А еще – бакалейная лавка, где было почти темно, везде валялись какие-то пыльные коробки, и старая армянка пахла ржавыми монетами. Город лениво лежал под сенью хвои и густой листвы, и где-то в этом городе была Сеси. Та, что умела Путешествовать.

Дядя Джонн остановился, купил себе бутылку Orange Crush[21], выпил ее и вытер лицо носовым платком. Все это время его глаза прыгали вверх-вниз, вверх-вниз, как дети прыгают через скакалку. «Это от страха, – подумал он, – я просто боюсь».

Он смотрел на птиц, черными точками нанизанных на телефонные провода, и видел в них шифровку. Вдруг Сеси там, наверху, смеется над ним, выглядывая из зорких птичьих глаз, шуршит перьями и что-то ему чирикает? Потом бросил подозрительный взгляд на индейца из сигарной лавки. Но в его непроницаемом, изрезанном морщинами лице цвета табака не было никаких признаков оживления.

Внутри головы вновь наступило сонное воскресное утро, и откуда-то издалека, через долину, поплыл колокольный звон. Дядя Джонн полностью ослеп. Теперь вокруг него была полная темнота. И только белые, искаженные мукой лица проплывали перед его мутным взором.

– Сеси! – крикнул он, обращаясь ко всем и ко всему. – Я знаю, ты можешь мне помочь! Встряхни меня, как грушу! Cecи!

Слепота прошла. Теперь он был весь в холодном поту – пот тек с него, как сироп.

– Я знаю, ты можешь помочь, – сказал он. – Я видел, как ты помогла Кузине Марианне. Это было много лет назад, кажется, лет десять? – Он задумался, вспоминая.

Марианна была серой мышкой и синим чулком в одном лице. Ее голова напоминала мяч в оплетке из волос, похожих на древесные корни. Ее тело болталось в юбке, словно язычок в колоколе, и разве что не звонило при ходьбе (если ковыляние с пятки на носок считать ходьбой). Взгляд ее был вечно занят изучением сорняков и тротуара под ногами. Во время разговора она смотрела не на человека, а на его подбородок, если вообще что-то при этом видела, – и никогда не поднималась до глаз. Мать отчаялась и не верила, что Марианна когда-нибудь выйдет замуж или добьется хоть какого-нибудь успеха.

Только на Сеси и была вся надежда. Тогда Сеси вошла в Марианну, как кулак в перчатку.

И что же – Марианна начала прыгать, бегать, и кричать, и сверкать желтыми глазами. Марианна взмахнула своими юбками, распустила волосы и позволила им падать мерцающей волной на обнаженные плечи. Марианна научилась смеяться, и теперь ее тело весело позванивало в колоколе ее платья. Марианна втиснула свое лицо во множество масок, демонстрируя то застенчивость, то веселье, то ум, то материнское счастье, то любовь.

Юноши гурьбой бросились за Марианной. Марианна вышла замуж.

И тогда Сеси удалилась из нее.

В первый момент у Марианны случилась истерика: из нее вынули позвоночник!

Весь день она пролежала в кровати, как пустой корсет. Но новых привычек было уже не отменить.

Часть Сеси осталась в ней, как окаменелый отпечаток на скале из сланца. И Марианна начала мысленно восстанавливать эти привычки, анализировать их и вспоминать, как это было – когда Сеси находилась у нее внутри. И уже очень скоро она опять бегала, кричала и хохотала, только теперь уже сама. Корсет ожил от одних только воспоминаний!

С тех пор Марианна жила и не знала горя.

Дядя Джонн яростно замотал головой. Он стоял рядом с индейцем из сигарной лавки, и в его глазных яблоках плавали десятки светящихся пузырьков – их крошечные раскосые микроскопические глазки смотрели прямо ему в мозг.

А вдруг он не сможет найти Сеси? Вдруг долинные ветры донесли ее до Элджина? Кажется, именно там она так любит отсиживаться? В приюте для умалишенных, осторожно заглядывая к ним в мозги, чтобы поворошить конфетти их мыслишек.

Где-то в послеполуденной дали вздохнула и раскатилась эхом огромная металлическая гильза паровозного гудка, с шипеньем всхлипнул пар. Там несся поезд – по эстакадам долины, мимо прохладных рек и полей спелой кукурузы, входил в туннели, словно палец в наперсток, мчался под арками домов, между дрожащими от ветра деревьями грецкого ореха… Джонна охватила паника. А вдруг Сеси – там? Едет в каюте, в голове какого-нибудь машиниста? Ее ведь хлебом не корми – дай только поездить на железных монстрах по городам и весям, пока хватает контакта. И дергать за веревку гудка – до тех пор, пока этот гудок не пронзит насквозь всю округу (спящую ночью или вздремнувшую днем).

Джонн шел по тенистой улице, как вдруг краем глаза заметил какую-то старуху. Морщинистая, как высохшая смоковница, и голая, как семя чертополоха, она плыла среди ветвей боярышника, и из груди у нее торчал кедровый кол.

Чей-то вскрик!

Что-то ударило его по голове. Черный дрозд взмыл в небо и унес с собой прядь его волос!

Джонн погрозил птице кулаком и швырнул ей вслед камень.

– Ах ты ж!.. – задыхаясь, воскликнул он и оглянулся.

Птица покружилась позади него и села на ветку, выжидая момент, чтобы снова спикировать ему на голову.

Он сделал вид, что отвернулся.

А когда послышался жужжащий звук крыльев, подпрыгнул – и схватил.

– Ceси!

Птица была у него в руках! Она визжала и билась.

– Сеси! – звал он, глядя сквозь пальцы, как сквозь прутья клетки, на дикое черное существо.

Птица до крови клюнула его в руку.

– Сеси, я раздавлю тебя, если ты мне не поможешь!

Птица взвизгнула и клюнула его еще раз.

Тогда он крепко сжал пальцы. Крепче, еще крепче…

И сразу быстрыми шагами пошел подальше от того места, где бросил мертвое тельце. И ни разу не оглянулся.

Он спускался в овраг, ведущий в центр Меллин-Тауна, и думал об Эллиотах. Как там у них? Звонила ли кому-нибудь Мать Сеси? Удалось ли ему их напугать? Он шел и пьяно пошатывался, под мышками у него были огромные озера пота. Ничего, пусть побоятся немного. Сам он уже устал бояться. Вот еще немного поищет Сеси, а потом – в полицию!

Стоя на берегу ручья, он засмеялся вслух, думая о том, как Эллиоты сходят там с ума, пытаясь придумать способ, чтобы перехитрить его. А нет никакого способа. Только заставить Сеси ему помочь. Нет, ну не допустите же вы, чтобы старый добрый Дядя Джонн умер умалишенным, нет, сэр, только не это…

Из глубины ручья на него пристально смотрели чьи-то маленькие глазки-дробинки.

Сеси любила жарким летним полднем проникнуть в мягкую серую оболочку рачьих жвал. Любила выглядывать из черных яичных глазок, подрагивающих на чутких нитевидных стебельках. И ощущать, как сквозь них, словно через шлюз, течет ручей – непрерывно, неся с собой то облака прохлады, то теплый плененный водой свет. И вдыхать, и выдыхать плавающие в воде частицы вещества, держа перед собой шероховатые ороговевшие клешни, как будто это изящные столовые приборы (только слегка распухшие и острые, как ножницы). И даже наблюдать за гигантскими шагами мальчишечьих ног, которые продвигаются к ней по дну ручья, слышать их слабые, съеденные толщей воды крики. И как они тычут в воду своими бледными пальцами в поисках раков, отбрасывают в сторону камни, а потом хватают и швыряют обезумевших тварей в открытые металлические банки, где уже шевелятся десятки других, и от этого они напоминают ожившие корзины для бумаг.

Она видела, как два бледных стебля мальчишечьих ног балансируют прямо над ее камнем, видела тень от обнаженных чресел на грязном песчаном дне и застывшую в воздухе руку. И даже слышала шепот – жаркий, почти любовный шепот мальчишки, нашедшего под камнем приз. Но вот рука нырнула, камень покатился, и Сеси, взмахнув, как веером, хвостовым плавником доставшегося ей на время рачьего тела, отпрыгивает назад, исчезает на секунду в песчаном взрыве – и уходит вниз по течению.

Она идет к другому камню, и сидит там, вздымая хвостом песчаный веер и гордо выставив перед собой клешни. Крошечные черные колбочки ее глаз сияют, а в жвалах прохладно пузырится прохладная вода ручья, наполняя все ее тело прохладой…

Осознание того, что Сеси может оказаться совсем рядом, в любом живом существе, приводило Дядю Джонна в бешенство. Этим существом мог быть кто угодно – белка, бурундук, какой-нибудь болезнетворный микроб, не говоря уже о его собственном, вечно ноющем теле. Сеси могла влачить свое существование даже в амебах…

В самые изнуряющие летние дни Сеси любила пожить в амебе – ползая, перетекая и сокращаясь на самом дне темных, усталых и глубоко философских вод кухонного колодца. В те долгие часы, когда там, высоко над неподвижной гладью воды, мир превращался в знойный апокалипсис и не было ни кусочка земли, где бы жара не поставила свое клеймо, она – прохладная, дрожащая и отстраненная, дремала в глубоком горле колодца. Там, наверху, деревья походили на пирогравюры[22], выжженные зеленым огнем. Птицы походили на штампы, которые обмакнули в бронзу и впечатали прямо вам в мозг. Дома напоминали дымящиеся навозные сараи. Двери хлопали со звуком ружейного выстрела. Был только один приятный звук, которым одарил ее этот кипящий на медленном огне полдень, – астматический всхлип колодезной воды, сначала набранной в фарфоровую чашку, а потом с шумом всосанной сквозь фарфоровые зубы какой-то старушки, похожей на скелет. Сначала Сеси-амеба услышала, как наверху протопали старушечьи туфли. Потом до нее донеслось, как старушка тяжело вздыхает, томясь на августовском солнце. Ну, а потом, лежа ниже всех, в самой прохладе, глядя наверх сквозь гулкую темноту колодца, она услышала, как железная рукоятка насоса решительно нажалась потной от предвкушения старушечьей рукой… И вот, вода, амеба, Сеси и все остальные уже поднимаются вверх по горлу колодца и с холодным отвращением сливаются в чашку, возле которой уже ждут иссушенные солнцем губы. Тогда, и только тогда Сеси вышла из амебы: в ту самую секунду, когда губы потянулись к глотку, чашка наклонилась к губам и один фарфор чокнулся с другим фарфором…

Джонн споткнулся и упал плашмя прямо в ручей!

Некоторое время он просто тупо сидел, мокрый.

А потом с криками и руганью начал крушить все вокруг себя – переворачивать камни, хватать и швырять раков. Колокола громче и громче звенели у него в ушах. Более того: по поверхности воды одно за другим вдруг поплыли тела, которых существовать не могло, но которые существовали и выглядели абсолютно реально! Это была целая процессия из тел. Белые, как черви, перевернутые на спину, они плыли, словно освободившиеся от нитей марионетки. Когда они проплывали мимо Джонна, течение покачивало их головы так, что они поворачивались к нему лицом, и по чертам их лиц можно было разглядеть, что это лица семьи Эллиот.

Джонн заплакал, прямо сидя в воде. Он хотел, чтобы Сеси ему помогла, но на что он теперь может рассчитывать – после всех этих идиотских проклятий, ненависти и угроз ей и Семье?

Он вылез из ручья, отряхнулся и стал подниматься на холм. Теперь все, что ему остается, – это упрашивать и умолять кого-нибудь из членов Семьи. Просить их заступиться за него. Просить, чтобы уговорили Сеси поскорее вернуться домой.

В похоронном бюро на Корт-стрит открылась дверь. Из нее выглянул похоронщик, невысокий хорошо постриженный мужчина с усами и тонкими деликатными руками. Лицо его вытянулось.

– Вы, Дядя Джонн? – сказал он.

Они прошли внутрь.

– Племянник Бион, – сказал Джонн, все еще мокрый после ручья, – мне нужна твоя помощь. Ты не видел Сеси?

– Сеси? – переспросил Бион Эллиот.

После чего прислонился к мраморному столу, за которым работал над телом, и начал смеяться.

– Ради всего святого, не спрашивайте меня об этом! – сказал он сквозь смех – Посмотрите на меня поближе. Вы меня узнаете?

Джонн насторожился.

– Конечно. Ты – Бион Эллиот, брат Сеси!

– Нет, – покачал головой похоронщик. – Я – Кузен Ральф, мясник! Да-да, мясник. – Он постучал себя по голове. – Здесь, внутри, где надо, я – Ральф. Еще минуту назад я копался в своем холодильнике в мясной лавке, как вдруг у меня внутри оказалась Сеси. Просто зашла за моим мозгом – как соседка за солью. И тут же перенесла меня сюда и засунула в тело Биона. Бедняга Бион! Но какова шутка!

– Ты… ты не Бион!

– Именно так, любезный Дядя Джонн. Я думаю, Биона Сеси поместила в мое тело! Чувствуете, в чем тут юмор? Одна мясорубка – на другую? Один торговец охлажденным мясом – заместо другого? А? – Он затрясся от смеха. – Ох уж эта Сеси, ох, шалунья! – Он вытер счастливые слезы. – Стою здесь уже минут пять и не знаю, как что делать. Вы не разбираетесь? Это же не очень трудно. Не намного труднее, чем нарубить мяса для жаркого… Ох, чует мое сердце, Бион будет вне себя. Профессиональная гордость, все такое. Вернет же Сеси нас в конце концов по местам. А Бион не из тех, кто позволяет над собой шутить!

Джонн выглядел растерянным.

– Выходит, даже вы не можете контролировать Сеси?

– О чем вы. Она делает то, что делает. Мы тут беспомощны.

Джонн направился к двери.

– Я должен, должен как-то ее найти, – пробормотал он. – Если она смогла сделать такое с вами, представьте, как бы она могла помочь мне, если бы захотела…

Колокола звенели в ушах все громче. Краем глаза он заметил какое-то движение. Он обернулся и ахнул.

Тело, лежавшее на столе, было проткнуто кедровым колом.

– До свиданья, – сказал похоронщик, обращаясь к хлопнувшей двери.

И прислушался к удаляющемуся топоту убегающих ног.

Человек, который, шатаясь, вошел в полицейский участок в пять часов вечера, едва держался на ногах. Его голос срывался в шепот, его трясло, как будто он принял яд. Он не был больше похож на Дядю Джонна. Колокола звонили все время, все время звонили, он видел проткнутых кольями людей, которые шли за ним и исчезали всякий раз, когда он оборачивался, чтобы на них посмотреть.

Шериф оторвался от чтения журнала, тыльной стороной руки (странным образом походившей на клешню) вытер темно-рыжие усы, спустил ноги с обшарпанного стола и теперь ждал, когда Дядя Джонн заговорит.

– Я хочу сообщить вам о семье, которая здесь живет, – шепотом, прищурившись, сказал Дядя Джонн, – это порочная семья, они живут по фальшивым документам.

Шериф откашлялся.

– Как фамилия этой семьи?

Дядя Джонн замер.

– Что?

– Как фамилия этой семьи? – повторил шериф.

– Ваш голос, – сказал Джонн.

– А что с моим голосом? – спросил шериф.

– Какой-то очень знакомый… – сказал Джонн. – Как у…

– Как у кого? – спросил шериф.

– Как у Матери Сеси! Вот на кого похож этот голос!

– Да что вы, – сказал шериф.

– Вот кто у вас внутри! Сеси и вас изменила – так же, как она изменила Ральфа и Биона! Значит, я не могу докладывать вам сейчас о Семье! Вряд ли это имело бы смысл!

– Пожалуй, да, вряд ли, – холодно заметил шериф.

– Черт! Семья меня обошла! – Дядя Джонн сорвался в крик.

– Похоже на то, – сказал шериф, смачивая карандаш языком и принимаясь за новый кроссворд, – что ж, хорошего вам дня, Джонн Эллиот.

– А?

– Я сказал – хорошего дня.

– Да-да, хорошего дня, – Джонн стоял у стола, прислушиваясь. – Вы… вы что-нибудь слышите?

Шериф прислушался.

– Сверчков?

– Нет.

– Лягушек?

– Нет, – сказал Дядя Джонн. – Колокола. Просто колокола. Церковные колокола. Колокольный звон, который такие люди, как я, терпеть не могут. Церковные колокола.

Шериф прислушался.

– Нет. Не могу сказать, что я их слышу. Кстати, будьте поосторожней с этой дверью, она сильно хлопает.

Дверь в комнату Сеси с грохотом распахнулась, туда ввалился Дядя Джонн. На кровати лежало безмолвное и неподвижное тело Сеси. Ровно в тот момент, когда Джонн схватил Сеси за руку, сзади на него набросилась ее Мать. Она стала бить его по голове и по плечам и била до тех пор, пока не отогнала от кровати.

Мир заполнился звуками колоколов. В глазах у него потемнело. Он обхватил Мать руками, он изо всех сил закусывал губы, чтобы сдержаться, но они все равно разжались в судорожном вздохе, а из глаз брызнули слезы.

– Пожалуйста, прошу вас, скажите ей, чтобы она вернулась, – говорил он, – простите меня. Я больше не хочу никому причинять боль…

– Ступай вниз и жди ее там! – прокричала ему Мать, прорываясь сквозь звон колоколов.

– Я вас не слышу, – крикнул он еще громче. – Моя голова… – Он прижал руки к ушам. – Слишком громко. Я больше не могу. – Он покачнулся. – Если бы я только знал, где Сеси…

А потом он просто и спокойно достал складной перочинный нож и раскрыл его.

– Больше не могу… – сказал он.

И прежде, чем Мать успела сдвинуться с места, Джонн упал на пол с ножом в сердце. Он лежал, и кровь струйкой стекала у него изо рта, ботинки безжизненно смотрели друг на друга, один глаз был закрыт, а другой широко раскрылся, обнажив белок.

Мать склонилась к нему, немного помедлила и прошептала:

– Мертв.

Она будто не могла в это поверить.

– Точно мертв… – продолжала шептать она, вставая и отходя подальше от крови. – Наконец-то.

Она с опаской оглянулась вокруг и громко позвала:

– Сеси! Сеси, вернись домой, детка, ты мне нужна!

Тишина. Лишь солнечный свет немного потускнел.

– Сеси, детка, вернись же домой!

Губы мертвеца зашевелились. Из них вырвался высокий чистый голос.

– Я здесь! Я была в нем все эти дни! Это я была страхом, который он носил в себе, а он этого так и не понял. Расскажи Отцу. Может, теперь он признает, что от меня есть толк…

Губы мертвеца замерли. Через мгновение тело Сеси на кровати натянулось, как чулок, в который внезапно засунули ногу, – и вновь стало обитаемым.

The Small Assasin

Маленький убийца

Она не помнила точно, когда это началось. Вот эти мысли – о том, что ее хотят убить. Первые знаки появились еще месяц назад, и первые легкие подозрения. Что-то неясное и глубинное бродило в ней – как море во время отлива, которое манит тебя безмятежной гладью лазурной воды, но когда ты отдаешь ему свое тело, обнаруживается, что под этой гладью обитают злобные, раздутые, покрытые колючками, многорукие и неотвратимо опасные твари.

Комната плавала вокруг нее в мутных водах истерики. То и дело над ней нависали какие-то острые инструменты, слышались чьи-то голоса, сновали какие-то люди в стерильных белых масках.

Кто я? – думала она. Как меня зовут?

Элис Лейбер. Она вспомнила, что она – Элис Лейбер, жена Дэвида Лейбера. Но это не принесло ей никакого утешения. Она была совсем одна здесь – с этими белыми людьми, которые ничего ей не говорили, а только тихо перешептывались. Ей было страшно больно, ее тошнило, ей казалось, что она вот-вот умрет.

Меня убивают. Прямо на их глазах. Эти врачи, эти медсестры не понимают, ЧТО на самом деле со мной происходит. Дэвид тоже ничего не знает. Никто не знает. Знаем только я и он – этот маленький убийца. Этот младенец-палач.

Я ведь даже не могу сказать им, от чего умираю. Они только посмеются надо мной и скажут – «это у нее бред». Они увидят убийцу, будут брать его на руки, тетешкать его. И никто не скажет, что это он виноват в моей смерти! Вот, я здесь, одна перед Богом и людьми, лежу, умираю, и никто, никто мне не верит. Все сомневаются во мне, все говорят мне всякую утешительную чушь, хоронят меня в невежестве и оплакивают. И спасают моего убийцу!

А где Дэвид? Сидит где-то в дальней комнате, курит одну сигарету за другой и слушает, как убийственно медленно тикают часы?

Внезапно пот хлынул со всего ее тела разом, и вместе с ним вырвался истерический плач. Давай. Ну, давай же! Убей меня! Попробуй! Она закричала в голос. Давай! Я все равно не умру! Не умру! Нет!

И вдруг – пустота. Какая-то гулкая пустота внутри. Вся боль ушла. Осталась только дикая усталость. И чернота. Все кончено. Да, все кончено. О господи. Она вдруг сорвалась вниз и ударилась о нечто черное. Вернее – о ничто. Потом еще одно ничто, и еще одно, и еще, и еще…

Какие-то шаги. Тихо-тихо. Приближаются. Кто-то очень старается, чтобы потише.

Откуда-то издалека голос: «Она спит. Не беспокой ее».

Запахло твидом, трубочным табаком и лосьоном для бритья. Она узнала Дэвида – это он склонился над ней. А за ним – еще один запах. Стерильный запах доктора Джефферса.

Она не открывала глаз.

– Я не сплю, – тихо сказала она.

Какое счастье – оказывается, она может говорить, она – не мертва.

– Элис, – произнес чей-то голос.

Это был Дэвид, там, за ее закрытыми веками. Это он держал ее вялую руку в своих руках.

«Что, хочешь познакомиться с убийцей, Дэвид? – думала она. – Ты же ради этого сюда пришел, не так ли? Это же твой голос спрашивает, можно ли тебе посмотреть на него? Что ж, придется тебе его показать».

Дэвид склонился над ней. Она открыла глаза. Комната попала в фокус.

Слабой рукой она откинула одеяло.

И убийца повернул к Дэвиду Лейберу свое красное голубоглазое личико – сама безмятежность. Его глубоко посаженные глазки ярко блестели.

– Боже мой! – с улыбкой воскликнул Дэвид Лейбер. – До чего прекрасное дитя!

В день, когда Дэвид Лейбер появился в больнице, чтобы забрать жену и новорожденного ребенка домой, его уже ждал доктор Джефферс. Он жестом пригласил Лейбера сесть в кресло в своем кабинете, дал ему сигару, закурил сигару сам, сел на край стола – и некоторое время мрачно ею пыхтел. Потом откашлялся и посмотрел на Дэвида.

– Твоя жена не любит своего ребенка, Дейв, – сказал он, глядя Лейберу прямо в глаза.

– Что?!

– Все это далось ей очень тяжело. Все в целом. Поэтому сейчас она особенно нуждается в любви. Я не говорил тебе, но в родильном отделении с ней была истерика. Она говорила очень странные вещи. Я не буду их повторять. Скажу только, что она чувствует себя чужой по отношению к ребенку. Пока я не могу понять почему. Чтобы разобраться, я должен задать тебе пару вопросов. – Он немного помолчал, посасывая сигару, а затем спросил: – Это ваш «желанный» ребенок, Дейв?

– А почему ты спрашиваешь?

– Это важно.

– Да. Да, это «желанный» ребенок. Он был запланирован. Мы планировали его вместе. Элис была так счастлива год назад, когда…

– Гм… Вот это уже хуже. Потому что если бы ребенок был незапланированным, это был бы довольно типичный случай – когда матери просто ненавистна сама идея материнства. Но нет, это не наш случай… – Доктор Джефферс вынул сигару изо рта, потер рукой подбородок, затем провел языком по внутренней стороне щеки. – Значит, здесь что-то другое. Может быть, всплыло нечто, глубоко погребенное в ее детстве. Ну, или это просто какое-то временное состояние сомнения и недоверия к ребенку. С такими вещами может столкнуться любая мать, тем более что Элис перенесла очень сильную боль, была на грани жизни и смерти. Если это так, время постепенно исцелит ее. Вот только… я решил все-таки рассказать тебе, Дэви. Это поможет тебе быть с ней более открытым и терпимым. Если она начнет говорить что-нибудь… гм… о том, что она жалеет, что ребенок не родился мертвым… спусти это как-нибудь на тормозах, хорошо? Ну, а если не получится, тогда собирайтесь – и сразу ко мне. Прямо втроем. Всегда рад видеть старых друзей. Вот, возьми еще одну сигару для… э-э-э… для ребенка.

Был погожий весенний денек. С бодрым гулом машина ехала по широким проспектам, между рядами деревьев. Голубое небо, цветы, теплый ветерок. Дейв много говорил, закуривал сигару, говорил еще. Элис легко и непринужденно отвечала на его вопросы и во время поездки явно начала приходить в себя. Вот только ребенка она держала как-то… недостаточно крепко и недостаточно тепло. Как-то не по-матерински. Дейв не знал, что об этом и думать. Она держала его, как держат фарфоровую статуэтку.

Он пытался быть веселым.

– Ну что, как мы его назовем? – спросил он.

Элис Лейбер смотрела, как мимо проплывают деревья в первой зелени.

– Давай пока не будем давать ему имя, – сказала она. – Лучше подождем, пока придумается что-нибудь особенное. Не дыши на него дымом.

Ему показалось, что она как-то странно все это проговорила – на одной ноте и совершенно не отделяя одну фразу от другой. И эта ее просьба про дым – в ней не было ни материнского упрека, ни заинтересованности, ни раздражения. Как будто она просто открывает рот и произносит им звуки.

Охваченный дурными предчувствиями, Дэвид выкинул в окно сигару.

– Извини, – сказал он.

Ребенок лежал на сгибе материнской руки, и по его освещенному солнцем лицу то и дело пробегали тени от деревьев. Глаза его светились, как только что распустившиеся фиалки. Крохотный розовый резиновый ротик издавал какие-то чмокающие звуки.

Элис бросила на ребенка быстрый взгляд. Муж заметил, как ее передернуло.

– Тебе холодно? – спросил он.

– Да, что-то знобит. Лучше прикрой окно, Дэвид.

Нет, это был не просто озноб. Он озабоченно поднял стекло.

Пришло время ужина.

На стенах большой богато обставленной столовой плясали и переливались отблески свечей. Совместная еда как-то сразу сблизила их: можно было безмятежно обсудить вкусовой букет, любезно передать соль или предложить взять с тарелки последний бисквит.

Дэвид Лейбер принес ребенка из детской и усадил его на недавно купленный высокий детский стульчик, подперев крохотное клонящееся тельце множеством подушек.

Все это время Элис сосредоточенно следила за движениями своей вилки и ножа.

– Он еще не дорос до этого стула, – сказала она.

– Ну и ладно. Все равно пусть побудет здесь. Такое чудо! – сказал Лейбер, который явно чувствовал себя на седьмом небе. – И вообще все чудесно. И на работе тоже. Заказов выше крыши. Если так пойдет, я заработаю в этом году еще тысяч пятнадцать… Так, что это там у нашего пупсика? Не посмотришь? А, это слюнки! – Он протянул руку, чтобы промокнуть подбородок ребенка салфеткой, и краем глаза посмотрел на Элис.

Она даже не взглянула. Ему пришлось сделать все самому.

– Тебе совсем не интересно? – спросил он, снова возвращаясь к еде и чувствуя, как внутри поднимается раздражение, несмотря на все попытки его погасить. – Мне кажется, мать должна проявлять хоть какой-то интерес к собственному ребенку, или я ошибаюсь?

Элис резко подняла голову.

– Только не говори об этом при нем! Скажешь потом, если надо.

– Потом? – воскликнул он. – Хотя какая разница – потом, сейчас, через час… – Он вдруг замолчал и, нервно сглотнув, взял себя в руки. – Ладно. Все будет хорошо. Я все понимаю.

После ужина она позволила ему отнести ребенка наверх. Нет, она не говорила ему это делать – просто позволила.

Спустившись обратно, он увидел, что она стоит у радиоприемника и слушает музыку, но… не слышит ее. Глаза ее были закрыты, весь вид выражал страшную сосредоточенность. Когда он подошел, она вздрогнула.

И как-то сразу порывисто и нежно прижалась к нему. Прямо как раньше. Как будто ничего не изменилось. Крепко, губы к губам. Это было так внезапно, что от неожиданности он рассмеялся. Холод разом растаял у него внутри – так же, как весной вместе со снегом тает вот это гнетущее ощущение, что впереди зима. Как только ребенок был унесен из комнаты, она будто заново ожила. Снова начала дышать. Почувствовала себя свободно. Конечно, все это вызывало у него смутное беспокойство, но он отгонял его, чтобы насладиться близостью с ней.

– Спасибо, спасибо тебе. Спасибо за то, что ты у меня есть! – торопливо шептала она. – За то, что ты такой. Ты, только ты мой родной! Самый надежный, самый ответственный!

Его разобрал смех.

– Это отец мне так всегда говорил: «Помни – ты несешь ответственность за свою семью!»

Она устало прислонилась к его плечу, ее темные блестящие волосы жарко прижались к его шее.

– По-моему, ты отлично справляешься, – сказала она, – даже чересчур. Иногда мне хочется, чтобы мы были такими же, как раньше, когда только поженились. Чтобы никакой ответственности за семью. Только ты и я. И никого больше. Никаких детей…

Она поспешно схватила его за руку и будто разом вся сжалась изнутри – так что ее бледное лицо покраснело от напряжения. Казалось, она хотела что-то сказать, очень много всего, но не могла, поэтому срочно попыталась заменить это чем-то более подобающим.

– Ну, понимаешь… Просто появился третий… компонент. Раньше были только ты и я. Мы защищали друг друга. А теперь мы защищаем ребенка, но от него никакой защиты не получаем. Я многое передумала, пока лежала в больнице. Понимаешь… Мир полон зла.

– Зла? – переспросил он.

– Да. Зла. От него нас защищают законы. А когда нет законов, тогда нас защищает любовь. Моя любовь защищает тебя… от меня. Я никогда не причиню тебе боль. Из всех людей ты – самый уязвимый для меня, но любовь тебя защищает. И я тоже не боюсь тебя, потому что любовь сдерживает все твои приступы раздражения, все противоестественные инстинкты, и, может быть, ненависть и незрелость. А вот ребенок… Он еще слишком мал, и он пока не знает никакой любви. Ну, или законов любви, как это еще назвать? И не будет знать, пока мы его не научим.

– Ну, мы же его научим.

– Но какое-то время мы будем перед ним беззащитны!

– Что? Беззащитны? Перед ребенком? – Он отстранил ее от себя и, хохотнув, покачал головой.

– А что – разве ребенок понимает разницу между добром и злом? – спросила она.

– Нет. Но он же поймет.

– Но ребенок – он же совершенно… пустой, в нем нет ни морали, ни совести… – возразила она.

Внезапно она замерла и, отдернув от него руки, быстро обернулась.

– Ты слышал? Какие-то звуки… Что это было?

Лейбер оглядел комнату.

– Нет, не слышал…

Она уставилась на дверь библиотеки.

– Там, – тихо произнесла она.

Лейбер прошел через комнату, открыл дверь библиотеки, после чего включил и выключил там свет.

– Там ничего нет, – сказал он и вернулся к ней. – Ты просто устала, вымоталась. Пойдем скорее в постель, прямо сейчас.

Они вместе выключили свет и в полной тишине, не произнося ни слова, беззвучно поднялись по лестнице.

Страницы: «« « 345678910 » ... »»