Темный карнавал Брэдбери Рэй

Сердце вздрогнуло, встрепенулось – и вдруг забилось часто-часто, сотрясая ударами всю грудь.

Мари снова откинулась на кровать. А вдруг оно остановится снова – и больше уже не забьется? Что же тогда? Тогда она умрет от страха, вот что. Умрет от страха! Ну не смешно ли? Значит, она услышит, что сердце у нее не бьется, – и сразу умрет. От страха! Парадокс. Значит, ей надо лежать тут и слушать его, чтоб билось. А планы-то были совсем другие – позвонить Лайле, купить книги, снова начать танцевать и гулять в Центральном парке, и…

Слушать.

Бух. Бух. Бух… Тишина…

Джозеф постучал в дверь. Джозеф постучал в дверь – машина до сих пор не готова, значит, предстоит пережить еще одну ночь, он так и не побрился, и черные волоски у него на подбородке один совершеннее другого, а все газетные киоски уже закрыты, и ей больше негде купить журналов, и они поужинали (ну съешь хоть что-нибудь), и он пошел прогуляться по вечернему городу.

Снова Мари сидела на стуле и чувствовала кожей, как сзади на шее щекотно поднимаются волоски. Она так ослабела, что у нее не было сил даже встать со стула. Она была совсем одна – один на один с гулким биением собственного сердца, которое, казалось, сотрясало болью всю комнату. Глаза ее налились жаром, как будто в каждом было зачато и теперь зрело дитя ужаса, веки набрякли.

Нутром она почувствовала первый сбой. Еще одна ночь… Еще одна ночь… Еще одна ночь… Она будет даже дольше, чем предыдущая. Вот он, первый сбой – маятник пропустил один удар. А вот и второй, и третий – как по цепочке. Они цепляются один за другой, как шестеренки. Первый – совсем крохотный, второй – побольше, третий – еще побольше, четвертый – совсем большой, а пятый – просто громадный…

Ганглий[83], жалкий красненький узелок, похожий на обыкновенную штопальную нить, эта нить оборвалась в ней и трепещет. Как будто в механизме сломалась маленькая деталь – и вся машина разладилась, и теперь ее трясет словно в лихорадке.

Мари не сопротивлялась. Она отдалась во власть этой дрожи, этому ужасу, этим взрывам внутри, обдающим ее липким потом, этому гадкому кислому вину, заполнившему рот. Сердце ее, словно сломанный волчок, отклонялось то в одну сторону, то в другую, спотыкалось, вздрагивало, ныло… Краска схлынула с ее лица – как будто лампочку выключили, и теперь сквозь стеклянные бока стало видно то, что там внутри у нее на самом деле – серые, бесцветные нити, переплетения и жилки…

Джозеф был здесь же, в комнате, он уже пришел, но Мари этого не услышала. Да, он был в комнате, но это не имело никакого значения – его приход ничего не изменил. Джозеф готовился ко сну, и он ничего не говорил, готовясь ко сну. И Мари тоже ничего не говорила, пока он сновал по комнате в своем сигаретном дыму. Она просто молча рухнула на кровать. Нет, один раз он все-таки что-то сказал, но она его не услышала.

Она засекала время. Каждые пять минут она смотрела на часы – и часы расплывались перед ней, и время вместе с ними. Пять пальцев превращались в пятнадцать, а потом снова собирались в пять. И это не прекращалось. Мари попросила Джозефа принести воды. Перевернулась с боку на бок. Еще раз. И еще раз. За окном гудел ветер, сбивая набекрень шляпы фонарей – и в окна врывался свет, будто кто-то открывал глаза, а потом закрывал их. Снизу, из холла, не доносилось ни звука – гостиница словно вымерла после ужина.

Он подал ей стакан воды.

– Джозеф, меня морозит, – проговорила Мари, поглубже зарываясь в одеяло.

– Ничего страшного, – сказал Джозеф.

– Правда, морозит! Я неважно себя чувствую, и вообще – я боюсь…

– Господи, ну чего ты боишься?

– Я хочу сесть в поезд и поскорее уехать в Штаты…

– Поезда ходят только из Леона – здесь не проходит железная дорога, – вздохнул Джозеф и прикурил очередную сигарету.

– Ну так давай доедем до Леона.

– Как? На такси? А свою машину бросим здесь? И потом – здесь такие водители…

– Все равно. Я хочу уехать.

– Утром тебе станет лучше.

– Нет, не станет. Я знаю, не станет! Мне плохо!

– Но это влетит нам в кругленькую сумму, дорогая, – брать машину до самого дома. Думаю, здесь пахнет сотнями долларов.

– Неважно. У меня на личном счету есть двести долларов. Я заплачу. Только ради всего святого – поехали домой!

– Ну что ты, завтра с утра выглянет солнце, и тебе сразу станет лучше. Просто сейчас солнце уже село.

– Да, солнце село. И ветер… – прошептала Мари, закрыв глаза и прислушиваясь, – ветер одиночества. Странная страна эта Мексика. Джунгли, пустыни и какое-то бесконечное одиночество. И местами крохотные городки – вроде этого. На весь город – десяток фонарей, да и те – в чем душа держится…

– Между прочим, довольно большая страна, – сказал он.

– Неужели местные жители никогда не ощущают себя одинокими в этой пустыне?

– Думаю, они привыкли.

– И не боятся?

– Чего им бояться – у них есть вера, религия.

– Мне бы такую веру.

– Как только у кого-то появляется религия, он перестает думать, – сказал он. – Если отдаться целиком какой-то одной идее, в голове просто не останется места для новых идей.

– Сегодня, – тихо сказала Мари, – я бы очень хотела, чтобы у меня не осталось места для новых идей. И перестать думать вообще. И поверить в одну идею так сильно, чтоб не осталось времени для страха.

– Какого еще страха? – вздохнул Джозеф.

– Если бы у меня была вера, – проговорила Мари, не обращая внимания на его слова, – то я бы знала, как себя приободрить. Я просто не умею выводить себя из этого дурацкого состояния…

– Ну вот, опять ты за свое… – проворчал он, садясь.

– А раньше у меня была вера, – сказала Мари.

– Баптизм?

– Нет. Баптизм – это мне было лет двенадцать. Потом я уже перестала верить.

– Ты мне не рассказывала.

– Да нет, ты просто забыл…

– А какая тогда вера? Ангелы во плоти в сакристии[84]? Или какой-то специальный, собственный святой, к которому ты обращала свои молитвы?

– Да.

– И что же – он отвечал на них?

– Ну, немного. Один раз. А потом – нет. Ни разу больше. За долгие годы – ни разу. Но я все равно продолжаю молиться.

– Что же это за святой?

– Святой Иосиф.

– Значит, святой Иосиф. – Он встал и с оглушительным бульканьем налил себе воды из стеклянного графина. – Проще говоря, Джозеф, да?

– Это совпадение, – сказала Мари.

Некоторое время они в упор смотрели друг на друга.

Затем Джозеф отвернулся.

– Ангелы во плоти… – проговорил он, отхлебывая воду.

– Джозеф! – прозвучал голос Мари в повисшей тишине.

– Что?

– Возьми меня за руку, пожалуйста, – сказала она.

– Ох уж эти женщины… – вздохнул Джозеф, после чего подошел и взял жену за руку.

Через минуту она вдруг выдернула у него руку и спрятала ее под одеяло. Рука Джозефа так и осталась в воздухе, пустая.

– Не то… – не открывая глаз, прошептала она, – совсем не то, что я чувствую, когда представляю это у себя в голове.

– О, матерь божья! – только и сказал Джозеф.

Затем встал и направился в ванную. Мари выключила свет. Теперь лишь тоненькая желтая полоска светилась под дверью ванной. Мари вновь прислушалась к своему сердцу. Оно стучало ужасно быстро – не меньше ста пятидесяти ударов в минуту. И снова изнутри ее тела исходил какой-то отвратительный дребезжащий гул, как будто во всех ее костях завелись синие бутылочные мухи[85] – и теперь жужжат, жужжат, жужжат… Она пыталась смотреть перед собой, но глаза ее будто перевернулись внутрь и видели только сердце. Сердце, которое разрывалось на части в ее грудной клетке.

В ванной шумела вода. Мари слышала, как он чистит зубы.

– Джозеф!

– Да, – отозвался он из-за закрытой двери.

– Пойди сюда.

– Что тебе нужно?

– Я хочу, чтобы ты обещал мне кое-что. Пожалуйста, прошу тебя…

– Но что?

– Сначала открой дверь.

– Я спрашиваю – что? Что именно? – раздался голос из-за закрытой двери.

– Обещай мне… – сказала Мари и запнулась.

– Ну – что, что тебе обещать? – спросил Джозеф, прервав затянувшуюся паузу.

– Обещай мне… – снова начала Мари и снова замолчала.

На этот раз он ничего не сказал. Мари обнаружила, что ее сердце стучит в унисон с часами. Где-то за окном скрипнул фонарь.

– Обещай мне, если что-нибудь… случится… – услышала она свой голос – такой глухой и далекий, будто она была на одном из окрестных холмов и оттуда с ним разговаривала, – …если что-нибудь случится со мной, то ты не дашь похоронить меня на этом кладбище, рядом с этими мерзкими катакомбами!

– Ну, не глупи, – отозвался Джозеф из-за двери.

– Ты обещаешь? – переспросила она, глядя расширенными глазами в темноту.

– Зачем ты заставляешь меня обещать всякие глупости!

– Обещай, пожалуйста, обещай… Ты обещаешь?

– Утром ты поправишься, дорогая, – продолжал твердить он.

– Все равно обещай – иначе я не усну. Я смогу заснуть, только если ты скажешь, что никогда не оставишь меня там. Я не хочу, не хочу стоять там…

– Ну, честное слово! – воскликнул Джозеф, теряя терпение.

– Пожалуйста… – умоляла Мари.

– Ну почему я должен обещать тебе такое, почему? – сказал он, – Завтра тебе будет лучше. И вообще, что ты так переживаешь? Ты бы отлично смотрелась в этих катакомбах. Слева – мистер Гримасоу, справа – мистер Разиньрот… – Джозеф заразительно рассмеялся, – а если еще с веточкой бугенвиллеи в волосах…

Мари молча лежала в темноте.

– Ну скажи, правда же? – спросил он сквозь смех из-за двери.

Она ничего не ответила.

– Правда же? – переспросил он.

Внизу на площади послышались чьи-то тихие шаги – и удалились.

– Эй! – позвал он, продолжая чистить зубы.

Мари лежала, вперив глаза в потолок, и грудь ее часто-часто вздымалась – и все чаще и чаще – воздух вырывался из ее ноздрей – а в уголке рта показалась тоненькая струйка крови. Глаза ее были широко распахнуты, руки неистово терзали края простыни.

– Эй! – снова окликнул он из-за двери.

Мари не ответила.

– Правда… – сам себе ответил Джозеф. – Истинная правда, – сказал он, полоща рот под краном, – и не сомневайся…

Со стороны ее кровати не доносилось ни звука.

– Странные все-таки существа эти женщины, – сказал Джозеф, обращаясь к своему отражению в зеркале.

Мари все так же лежала на кровати.

– Точно тебе говорю, – продолжал бубнить он, с бульканьем полоща горло антисептиком и громко сплевывая в раковину, – завтра утром ты будешь в норме…

Ни слова в ответ.

– Нам починят машину.

Ни слова.

– Утро вечера мудренее. – Он открутил крышечку и стал протирать лицо освежителем. – Думаю, они закончат чинить уже завтра. Ну, в крайнем случае – послезавтра. Ты ведь не против провести здесь еще одну ночь?

Мари ничего не отвечала.

– Не против? – переспросил он.

Никакого ответа.

Полоска света под дверью расширилась.

– Мари!

Он открыл дверь.

– Спишь?

Она лежала, глядя перед собой расширенными глазами, грудь ее тяжело вздымалась.

– Ну, значит, спишь, – заключил он, – спокойной ночи, дорогая.

Джозеф лег в кровать.

– Устала, наверное.

Она не ответила.

– Устала… – повторил он.

За окном ветер качал фонари. Комната была темной и длинной, как тоннель. Через минуту Джозеф уже спал.

А Мари все так же лежала с открытыми глазами, и грудь ее то поднималась, то опускалась, и на руке тикали часы…

В такую погоду было здорово проезжать через тропик Рака. Сверкающий автомобиль мягко подпрыгивал на ухабах, петлял между зелеными сопками, с ревом вписывался в крутые повороты, оставляя за собой легкое облачко дыма и все больше приближаясь к Соединенным Штатам. В автомобиле сидел Джозеф – как всегда, свежий, румяный и в панаме. На коленях у него уютно свернулся неизменный фотоаппарат – он не расставался с ним даже за рулем. К лацкану его коричневого пиджака была пришпилена черная шелковая ленточка. Оглядывая проносящийся пейзаж, он рассеянно взмахнул рукой – словно обращался к попутчику… но осекся. Тут же его губы тронула глуповатая улыбка – он снова отвернулся к окну и принялся мычать себе под нос какой-то мотив. В то время как правая его рука тихонько подкрадывалась к соседнему сиденью…

Оно было пусто.